Выстрел

СМЕРТЬ ГОРДИНСКОГО

Гординскому было всего двадцать лет. Двадцать лет и четыре месяца войны. Поэтому все считали его взрослым, зрелым человеком. На войне человек созревает быстро. И вместе с тем ему насчитывалось все-таки только двадцать лет, и это была сама молодость — умная, смелая, скромная молодость.

Он спал в блиндаже, вернувшись к своим после трех суток непрерывного боя в тылу у врага. В блиндаже играла гармонь. Было очень весело, потому что вернулись те, кого считали погибшими. Гординского тоже считали погибшим. А теперь он спал под звуки веселой польки, и все кругом громко разговаривали и смеялись, зная, что на фронте, когда человек хочет спать, ничто ему помешать не может.

Но спал он только час — полтора, не больше. Его разбудили, чтобы он рассказал о подробностях боя. Он проснулся, даже нс рассердившись, что его будят; на лице его не было ни следа усталости, и глаза глядели ясно, будто не спали. Небольшого роста, плотный, спокойный парнишка. И лицо приятное, хорошее. Большинству девушек нра-дятся такие лица.

Он очень просто рассказывал подробности операций, где был помощником лейтенанта Голубева и вел разведку. Он подробно рассказывал о других и молчал о себе.

Но о Гординском нам рассказали его товарищи, пока гот спал. Он первый поднял взвод в атаку, был там впереди и в упор застрелил фашистского офицера, который выскочил из блиндажа с гранатой в руке.

Наутро Гордипский провожал нас к отряду Голубева, за озеро. Он ходил по этим местам между минными полями, по тропке и по чистому снегу, как по своей комнате; потом, придя в отряд, он деловито и спокойно ходил по лесу от взвода к взводу с бумажкой в руке, собирая сведения, нужные ему как начальнику штаба подразделения. И он даже не оборачивался, когда близко, совсем близко, трещал вражеский пулемет и между деревьями падали мины, как будто знал, что эти пули и мины его не тронут.

Снег падал с дождем, и тучи ходили так низко, что казалось — их можно задеть рукой. Ожидалась атака фа -шистских автоматчиков. Они были где-то близко, метрах в двухстах, на лесистой высотке. А Гординскому нужно было уходить: его ждали в штабе части.

— Интересное дело — бой, я люблю... — сказал он вдруг уже на обратном пути, должно быть отвечая на какие-то свои мысли, и, видимо, чтобы не сочли его слова за похвальбу, прибавил: — Только, знаете, рискованное, конечно...

В этот день он получил рекомендацию в партию, а на следующий день началась подготовка к новой операции.

Потом прошла неделя, а может быть, и больше.

Тот же гармонист Дудко растягивал в знакомом блиндаже мехи гармони, и капитан Беркутов, еще не успез побриться после боя, улыбаясь и потирая черную щетину, встречал знакомых корреспондентов. И, как всегда, полон был народу блиндаж гостеприимного капитана. И все-таки мы сразу почувствовали — не было Гординского. Не было этого нешумного паренька, который, сдержанно улыбаясь, смотрел, как пляшет, расходившись, его любимую полечку Дудко.

Потом, когда полечка кончилась и Дудко забрался на нары и стал тихонько перебирать лады, капитан рассказал про смерть своего начштаба. Он рассказывал, морщась, словно от боли, и все потирал свою небритую щеку.

Это случилось в том же лесу, который он знал и по карте и в натуре, как собственную комнату. Он убедил комбата, что именно он должен вести в атаку эту роту. И пошел. И очередью фашистского пулемета ему перерезало грудь.

Беркутов увидел его, когда он уже лежал на палатке и санитары несли его в тыл.

— Кого несете? — спросил капитан.

Гординский был еще жив. Он узнал капитана. Он мог еще говорить.

— Комбат, — сказал он, — дорогой, милый комбат...

И мальчик — видно, мальчиком еще был этот двадцатилетний начальник штаба. — закрыл глаза и, словно отцу, сказал:

— Поцелуй меня, комбат...

Он закрыл глаза. А когда открыл, увидел секретаря комсомольского бюро Смирнова.

— Ну как? — спросил он, страшно бледный от потери крови. Слова давались ему с трудом. — Ну как, достоин я быть коммунистом?

— Достоин, — ответил Смирнов, еле сдерживая волнение. — Конечно, достоин.