Выстрел

СКВОРЕЦ

Чем ближе подходила маршевая рота к фронту, тем сильней и беспокойней стучало у Семина сердце. Л иногда его вдруг охватывала такая неожиданная слабость и так бросало в пот, что ему казалось даже, что он заболел или рана снова вскрылась и кровоточит. Рота шла по сожженной земле. Дорога была трудной. К маю она еще не просохла, и машины, как корабли по волнам, качались по ухабистым, грязным колеям. Бойцы шли обочинами, по и там ноги вязли в размякшей глине.

Семин шел молча и даже не отвечал, если товарищи спрашивали у него о чем-нибудь. Он был высок, худ, костист; длинные руки его заканчивались огромными, как лопаты, кистями. Это был, видно, очень сильный человек.

С каждым поворотом дороги он мрачнел все больше и глядел в землю. Между тем фронт становился все ближе, и уже слышны были не только орудийные выстрелы, но и следовавшие за ними разрывы снарядов.

Растянувшуюся по дороге роту остановили у деревни Филькино. Деревни, собственно, никакой не было. У бугра стоял столб с надписью и, как черные оспины, лежали на земле следы того, что прежде было домами.

Семин стоял молча, потом вдруг сдвинулся с места и пошел, не выбирая дороги, тяжело ступая пудовыми от налипшей грязи сапогами.

Он прошел меж двух обугленных столбов тропинкой, которая вела к дому, и остановился у груды золы, головешек и черного битого кирпича. Вот он — его дом.

Он стоял молча, сразу отупев и окаменев, не чувствуя ничего, как не чувствует боли человек, которому страшным ударом снаряда сразу оторвало полтела.

Потом он медленно осел, и, стоя на коленях, как это делали многие люди у своих разоренных жилищ, стал перебирать кирпичи и головешки, словно надеясь найти еще что-нибудь от своего добра.

Как не сгорел дотла этот маленький детский валенок, каким чудом сохранилась под печным кирпичом полуобгоревшая школьная тетрадка? Семин развернул ее и, водя пальцем по строчкам, читал: «Солнце — солнечный, сердце — сердечко, поздний — опоздать, радостный — радость». «Посред...» — стояла отметка, «ственно» сгорело.

Семин заплакал. Он не заметил, что плачет. Просто слезы потекли сами из глаз, текли по обветренной щеке и падали на шинель, как в известной шутливой песне: «А слеза его катилася...»

И вдруг кто-то засвистел над его головой. На высоком шесте уцелел маленький домик с двускатной крышей, и черный скворец, прилетевший из-за моря, стоя в дверях, засвистел свою песенку. Как ни старались враги уничтожить все живое, а вот уцелела скворечня и прилетел скворец, и черная земля под ногами Семина выпустила из себя свежие зеленые былинки.

Семин встал. Маленький валенок, словно игрушечный, лежал на его большой руке. Он посмотрел на него и сунул в карман. Поглядел на тетрадку, положил ее за пазуху и, не вытирая лица, зашагал к роте.

Через два часа бойцы были на месте. А вечером пришел приказ атаковать деревню на бугре, занятую фашистами. Это была другая деревня, и дома в ней были еще целы. Там и засели враги. Взвод, куда попал Семин, накапливался для атаки в маленькой лощинке. И, проползая под разрывами мин по мокрой земле со своей, ставшей легкой, как перышко, винтовкой, Семин все слышал, будто над самым ухом, веселый свист знакомого скворца. Скворец свистит, трава растет, живут люди, растут дети, и чтоб все это росло и цвело, чтобы жизнь продолжалась, — не жалко было отдать свою жизнь. Впрочем, Семин не думал об этом. Он это чувствовал. И детский валенок лежал у него в кармане, и свист скворца сопровождал его, когда он шел в атаку на бугор, где стояла деревня.