Янакуна

Хесус Лара

Мирная кончина

Когда стало известно о происшедшем, все решили, что слухи несколько преувеличены, и не придали им значения. Соседи полагали, что стряслось несчастье, обычное в тех местах. Тропы там были узкие, а склоны гор зачастую очень крутые. Мало ли что могло произойти. Случались же и раньше подобные происшествия. Кое-где видневшиеся груды камней напо­минали о тех, кто погиб, сорвавшись в пропасть, или был убит. Иных с серьезными переломами доставляли с гор на носилках. Но на этот раз дело обстояло иначе. Правда, слухи говорили о том, что ничего страш­ного не случилось, и все же поверили в них далеко не все. Поэтому родственники и друзья не очень тревожи­лись. Даже Сабаста, которая нет-нет да и начинала вол­новаться, в тот день, когда муж должен был вернуться, совсем успокоилась.

Младшие ребятишки с обеда забрались на крышу хи­жины и не сводили глаз с причудливо вырисовывавшихся вдали красноватых горных склонов. Наконец дети заме­тили, или, точнее, угадали, появление отца на перевале и с радостными криками бросились к матери. Перед са­мым заходом солнца соседи видели, как, сгорбившись от усталости, он проходил мимо их хижин, ведя трех навью­ченных осликов. Однако не было похоже, чтобы с ним что-нибудь случилось. Видя его целым и невредимым, они не стали расспрашивать о происшедшем, а некото­рые и думать перестали обо всех этих разговорах.

Сабаста встретила мужа, как всегда, помогла развью­чить осликов и приготовила ужин на очаге под наве­сом. Выслушав его рассказ, она не нашла в нем ничего, что могло бы дать повод для беспокойства. Она обратила внимание, что муж ест без обычного аппетита и что - лицо его немного изменилось. Но в хлопотах по хозяй­ству тут же забыла об этом. Надо было напоить осликов и задать им корм, запереть овец, которых только что пригнала Вайра, подоить корову, потом приготовить мукху¹[1] и садиться за прялку... Сабасте и в голову не приходило тогда, что происшествие с мужем — только начало нескончаемых неудач, на первый взгляд незначи­тельных, и что они в конце концов приведут к непоправимым последствиям.

Все помнили спокойный тон и жесты, которыми ее муж сопровождал свой рассказ о том, как он упал с об­рыва. Те, с кем случалось что-либо подобное, обычно настолько приукрашивали происшедшее, что превраща­лись в глазах слушателей в каких-то необыкновенных существ, способных противостоять самой смерти. Он же говорил тихо и просто, нисколько не заботясь, инте­ресен ли его рассказ слушателям...

Как большинство мужчин той местности, он развозил по окрестным селениям продукты и менял их, стараясь обеспечить семью не только куском хлеба. Такие поездки приносили выгоду. Обычно он уезжал в свободные дни - субботу и воскресенье, а иногда прихватывал и поне­дельник. Если в понедельник он не являлся на работу в асьенду, то, по распоряжению управляющего, отраба­тывал потом два дня. Он выменивал картофель и карто­фельную муку и продавал их у себя в селении, принося таким образом пользу его жителям и выкраивая не­сколько песо для семьи.

В тот день Ланчи запоздал с отъездом. Выезжать следовало пораньше, чтобы засветло миновать проход над Сахракакой²[2]. Само название говорило, что про­пасть была опасной, именно там чаще всего случались несчастья. Дорога шла по неровному уступу огромной, почти отвесной скалы. Этот путь требовал большой осто­рожности, с животных ни на минуту нельзя было спу­скать глаз. По обе стороны тропы возвышались груды камней, сложенные с большим старанием, чем те, что встречались в других местах. Каменные четырехугольные плиты, установленные по краям этих куч, поднимались в виде небольших колонн; их было столько, сколько пут­ников погибло на дне пропасти. Каждый, кто прибли­жался к ней, творил молитву Пачамаме³[3] и, прежде чем ступить на коварную тропу, клал в одну из камен­ных груд шарик разжеванной коки ⁴[4] в дар богине.

Ланчи ошибся, когда определял положение созвездия Кентавра по отношению к самой высокой вершине на юге. Ночь была светлой, вдали пели петухи так громко, словно близился рассвет. Ланчи чувствовал себя прекрасно и был доволен поездкой, что раньше с ним случалось нечасто. Он и не помышлял об опасных горных склонах и о том, что добрая часть пути еще впереди, ослики казались ему сильнее и выносливее, чем обычно. Ланчи захотелось даже поиграть на чаранго ⁵[5], неиз­менной спутнице его поездок, но, когда он попробовал его настроить, лопнула струна. Он добрался только до половины пути, когда небо начали затягивать тучи. Это не испугало Ланчи. Он столько раз ходил по этой дороге, что знал здесь каждый бугорок и мог идти хоть с закрытыми глазами. Успокоив себя, он продолжал дви­гаться вперед, напевая кхалуйо⁶[6], которое помнил с детства. Внезапно Ланчи спохватился, что стоит на краю пропасти. Еще не рассвело. Небо было покрыто густыми облаками, но он хорошо различал дорогу, и ослики шли уверенным шагом. Ланчи оставался спокойным и не испытывал ни малейшего страха, однако, сравнявшись с первой грудой камней, он все же счел за лучшее совершить крестное знамение. Некоторой время он двигался, почти прильнув к последнему ослику, не спуская глаз с двух других. Первый ослик ушел вперед и мог не услышать хозяина. Вдруг третий, отчаянно дрожа, прижался к скале. Ланчи заметил, что груз на нем сполз набок и тянет животное в пропасть. И раньше, чем Ланчи успел поправить вьюки, ослик задел поклажей о выступ скалы и стал скользить в пропасть. Ланчи рванулся к обрыву, пытаясь предотвратить несчастье, но это движение оказалось роковым для него – он полетел вниз. Однако по счастливой случайности он ринулся с того места, откуда на глубине примерно трех брас⁷[7] виднелся большой выступ. Ланчи упал на эту площадку, и, если бы не она, он свалился бы на дно и, конечно, ни за что не остался бы в живых. Падая, Ланчи сильно ударился о камни и потерял сознание. Очнувшись, он прежде всего подумал об ослике: что он будет без него делать? Только ослики и пара волов давали ему воз­можность заработать на жизнь. Без них Ланчи был как без рук: без них он не смог бы прокормить семью, выполнять работу в асьенде. Если ослик погиб, отложить деньги на покупку нового было бы очень трудно, почти невозможно. Все три ослика были от одной ослицы, приобретенной давным-давно, когда Ланчи еще удавалось кое-что скопить. Старая ослица пала, а три ее отпрыска были самцами.

Ланчи не чувствовал особенной боли. Выкарабкавшись наверх, он с радостью увидел ослика, стоявшего недалеко от скалы около свалившейся на земле поклажи. Ланчи снова навьючил животное, последнюю часть пути они прошли спокойно.

Дней через восемь-десять после поездки Ланчи таскал камни на стройке в асьенде, вдруг у него из носа хлынула кровь. Но текла она недолго, и он не бросил ра­боты. Через некоторое время, когда в доме уже конча­лись запасы картофеля, а картофельной муки осталось совсем мало, он вновь отправился по окрестным селениям. И здесь кровотечение повторилось, но было на этот раз сильнее. Потом месяца полтора или немногим больше Ланчи чувствовал себя хорошо. В третий раз кровь потекла, когда он работал на волах; товарищи Ланчи очень испугались: он буквально истекал кровью. Его заставили лечь на спину в тени дерева. Управляющий, увидев, что кровотечение не прекращается, позволил Ланчи уйти домой, но предупредил, чтобы на следую­щий день он явился на работу с первыми же звуками путуту⁸[8]. Однако утром Ланчи едва притащился, да и то с опозданием. Управляющий был недоволен, но про­винившийся так осунулся за ночь, что он только поругал его немного. Через неделю кровь снова пошла. Ланчи опять был вынужден отлеживаться в тени, и опять его отпустили домой. На следующий день то же самое. Еще два раза он выходил с утра на работу, но каждому было ясно, что работать он не сможет, и управляющий сми­рился с мыслью, что старательные мозолистые руки Ланчи надолго выбыли из строя. Ему пришлось осво­бодить Ланчи от работы до тех пор, пока он не попра­вится.

К этому времени случай с Ланчи совсем забылся, а его здоровье ни у кого, даже у Сабасты, не вызывало опасений. По всей долине никто не помнил, чтобы уми­рали от того, что носом кровь пошла. Поэтому каждый раз, как кровь переставала идти, все решали, что это было в последний раз и больше не повторится. А поглядывая на исхудавшее лицо и прозрачные руки Ланчи, одно­сельчане говорили, что хворь скоро пройдет и больной, такой крепкий от природы, непременно встанет на ноги. И действительно, наступало временное улучшение. Но стоило Ланчи выйти на работу, и все начиналось снова. Видно, здоровье он все же подорвал; но с тех пор, как Ланчи освободили от работы, никто больше не сомне­вался в его скором и окончательном выздоровлении. Сабаста, когда мужа три дня подряд отпускали с работы, было совсем расстроилась и даже поплакала, но, узнав, что ему позволили отдыхать, пока не поправится, поне­многу успокоилась и теперь уже твердо верила, что вскоре болезнь окончательно пройдет. Кровотечения, и правда, прекратились; болезнь как будто пошла на убыль. Предсказание соседей сбывалось, хотя было очевидно, что больному еще далеко до полного выздоровления и что силы его с каждым днем тают.

Один из родственников Ланчи как-то намекнул, что положение очень серьезное и нужно обратиться к ханпири ⁹[9], другие же считали, что лучше лечиться травами. На этом и порешили. Больного поили отварами, прикла­дывали припарки из трав, собранных в горах или прине­сенных из соседних селений. Перепробовали все, но улуч­шения не наступало. Оставалось позвать ханпири. Мест­ный ханпири, старый и опытный, пользовавшийся уваже­нием у крестьян, недавно умер. Пригласили тату¹⁰[10] Анису из селения, которое находилось на другом конце долины. Встречать его собралась целая толпа — настолько велика была слава этого целителя. Анису оказался худощавым, но крепким стариком с суровым лицом и проницатель­ным взглядом. Его размеренные движения, его речь, преисполненная глубокой мудрости, и многозначительное молчание внушали доверие и почтительность. Тата Анису долго беседовал с больным, лежавшим под наве­сом; челюсти старика не переставали равномерно дви­гаться, так как и во время разговора он продолжал жевать коку. Время от времени он задавал вопросы о болезни, и тогда его глаза суживались, прячась в склад­ках век.

Ни один ханпири никогда не приступал к разгадыва­нию тайн болезни, не вооружившись неизменным миллу ¹¹[11]. Этот невзрачный камешек обладает способностью открывать глаза и просветлять разум того, кто знает его секрет. Тата Анису прославился по всей долине своей властью над миллу. Никто не слыхал, чтобы Анису хотя бы раз потерпел неудачу. К нему обращались не только индейцы, но и чоло¹²[12] и даже кхапахкуна¹³[13]. Он исцелил десятки людей.

Любопытная толпа не спускала глаз с ханпири. Чу­деса миллу жители селения видели чуть ли не каждый день, но загадка эта не переставала привлекать их, по­тому что сила камня проявлялась всегда самым не­ожиданным образом. С той минуты, как миллу в руках таты Анису медленно заскользил по коже больного, и до тех пор, пока чудесный камень не скорчился на раска­ленных углях, толпа жадно, затаив дыхание, ловила каждый звук, горя желанием услышать голос миллу. Ведь устами ханпири говорил теперь уже бесформен­ный, губчатый кусочек. Все впились взглядом в этот ку­сочек, а он принимал самые неожиданные и причудливые формы.

Никому из присутствующих и в голову не приходило, что причину болезни надо искать в давно забытом не­счастном случае, что именно он повлек за собой такую потерю крови. Но, к всеобщему удивлению, миллу заго­ворил об этом, точнее, он показал, что произошло. Тата Анису, держа кончиками пальцев кусочек почерневшего миллу, рассматривал его и торжественным голосом ри­совал страшную картину. Темный, странный оттенок, ко­торый принял миллу, начал он, означает, что дело было ночью. Пораженные проницательностью ханпири, люди молчали. Поперечная трещина на поверхности миллу, без сомнений, — тропа над пропастью. Крошечный вы­ступ пониже, безусловно, — место падения. В глубоком волнении собравшиеся переглянулись, но не произнесли ни слова. На миллу ясно были видны груды кам­ней и придорожные могилы. Тата Анису сообщил еще кое-какие подробности, и все они полностью совпадали с тем, что рассказывал больной.

- Это случилось потому, что ты оскорбил богиню Пачамаму, — внушительно закончил ханпири.

Толпа была потрясена. Ланчи весь сжался от охва­тившего его страха. Тогда тата Анису стал утешать боль­ного. У Пачамамы доброе сердце. Вина Ланчи не так уж тяжела, и все очень скоро увидят его таким, каким он был раньше. Надо только действовать, не теряя времени.

Лицо пациента вдруг исказилось гримасой ужаса, губы задрожали, глаза неестественно расширились.

- Что с тобой? — спросил ханпири.

- Теперь я знаю... — невнятно пробормотал боль­ной. — Теперь я вижу...

Сабаста и тата Кристу, престарелый дядя Ланчи, стали успокаивать его. Чего ему бояться? Пачамама всегда слышит своих детей.

- И как это со мной случилось?.. — тревожно во­прошал Ланчи.—Как я мог забыть?.. — Его вопрос потонул в недоуменном молчании.

- Скажи нам, скажи; о чем ты забыл? — тихо и ласково заговорила Сабаста.

Хотя ханпири уже объяснил кое-что, но его слова были неопределенны, а необходимо было знать, в чем причина болезни, чтобы найти путь к излечению.

Глубоко опечаленный Ленчи рассказал, что, вступив в ущелье, он не помолился Пачамаме и не принес ей дара, Правда, когда он пошел по тропе над обрывом, то все же вспомнил, что нужно перекреститься, а о богине и думать забыл. Так и не подумал о ней ни до того, как сорвался, ни после.

В глазах присутствующих вспыхнул огонек сострада­ния. Сабаста беззвучно заплакала.

- Плохо, — решил тата Анису. — Однако не все по­теряно. Пачамама умеет прощать.

Чтобы умилостивить богиню, надо было совершить паломничество к пропасти. Если Ланчи загладит свою вину, он будет исцелен. Тут же наметили день.

Ранним утром этого дня все были готовы отправиться в путь. Идти вместе с Ланчи собрались многие: родствен­ники, друзья, соседи. Больного посадили на ослика, на другого навьючили две бараньи туши и всякую прови­зию, на третьего погрузили объемистые кувшины с чичей¹⁴[14] на деревянных подставках.

Около полудня процессия прибыла в окрестности Сахракаки, мужчины натаскали дров, женщины приго­товили поесть. Ланчи и тата Анису разговаривали в тени низкого фисташкового деревца. Все запаслись порцией коки, кусты которой росли здесь же у подножья горы, но, чтобы удалось задуманное, никто не пробовал коку до того, как Пачамама примет приношения. Никто не должен был приближаться к пропасти, поэтому все ста­рались держаться подальше от нее.

Как только пища поспела, началась церемония. Следуя ханпири, мужчины один за другим подходили к могильному холму и, обращаясь с молитвой к богине, клали пережеванную коку в отверстия между камнями. Потом настала очередь женщин. Каждая из них, тоже творя молитву, приближалась к могиле и оставляла небольшой камень у ее подножья.

Ханпири — воплощение тайны и надежды — трижды проследовал по извилистой, нависшей над бездной тропе. Сначала он, как, сеятель, разбрасывал при­горшнями листья коки, а возвращаясь, вглядывался в них, стараясь угадать причину болезни по тому, как они упали. Затем ханпири обильно полил тропу чичей. Проходя над пропастью в третий раз, он оставлял почти в каждой щели скалы кусочки пищи. Пока длилась це­ремония, тата Анису не переставая шептал молитвы, а также воздавал хвалы богине от имени больного; среди присутствующих царило глубокое благоговейное молчание.

Два самых сильных парня на веревках спустили Ланчи в пропасть, на уступ, помешавший ему упасть, там он оставил дары, состоявшие из мешочка, набитого кокой, кружки чичи и миски с едой.

Потом все стали на колени вокруг ханпири и спели молитву богине, после чего, распростершись с рас­кинутыми, как для объятия, руками, поцеловали землю.

Теперь можно было поесть. Ели обильно, да и пили не меньше. Ланчи поглотил свою порцию с завидным аппетитом и выпил несколько кружек чичи, что было добрым знаком. Настроение поднялось, все уже не сомневались в выздоровлении больного, чему весьма способствовали вино и вкусная пища.

Домой они возвращались уверенные, что так или ина­че сделали все для спасения Ланчи. В глазах захмелев­ших индейцев только что совершенная церемония при­обрела особое значение. Ночь настигла их среди отрогов предгорья, индейцы брели кучками. Когда Ланчи на своем ослике подъехал к дверям хижины, он увидел, что рядом с ним осталась только Сабаста.

Через несколько дней Ланчи неожиданно почувство­вал облегчение. Исчезло постоянное ощущение слабости, из-за которого раньше о» часами лежал в тени навеса, появился аппетит, а вместе с ним и желание двигаться. Он был бодрым и свежим, как растение, которое только что полили. Вскоре улучшение заметили окружающие. На лице Ланчи заиграл румянец, глаза приобрели преж­ний блеск, кровотечения не возобновлялись, и родные постепенно успокоились.

Но, прежде чем Ланчи смог приступить к работе, управляющий потребовал его к себе. Ни сам Ланчи, ни Сабаста еще не думали о том, что ему пора выходить в поле, но раз так приказал управляющий... Ничего другого не оставалось, как подчиниться.

Больше недели проработал Ланчи на маисовом поле. С утра он поспевал за другими, но к концу дня начинал отставать.

На лице его снова проступила нездоровая желтизна, и вид еды опять вызывал у него отвращение. Как-то ут­ром Ланчи назначили грузить маис на машины, прибыв­шие из города. Работал он недолго, но совсем выбился из сил. Прежде нагрузить машину ему ничего не стоило, он, играя, таскал мешок за мешком. Теперь же мешок казался Ланчи тяжелым, словно туша быка... Вдруг в глазах у Ланчи потемнело, все вокруг бешено заверте­лось, и он с мешком на спине рухнул на землю. Когда он пришел в себя, кровь из носа била фонтаном. Он по­чувствовал, что силы совсем оставили его. Уложив Лан­чи под навесом амбара, товарищи лили ему воду на го­лову, пытаясь остановить кровь.

С тех пор кровотечения участились, жизнь, подобно заходящему солнцу, едва согревала его. Родные снова обратились к ханпири, но тот заявил, что больше ничего сделать не может. Родственники заподозрили, что больного просто сглазили. Должно быть, нашелся не­друг или завистник, который сговорился с колдуньей, и она напустила порчу на Ланчи. Решили искать знающего человека, чтобы спасти несчастного.

Но, прежде чем они успели что-либо предпринять, хо­зяин имения, приехав из города, распорядился, чтобы Ланчи во что бы то ни стало немедленно устроили в больницу. Индейцы никогда не доверяли врачам. Они знали, что из больницы живым не выйдешь. Однако ослу­шаться не дерзнули. Сабаста сейчас же продала пару баранов и свинью, которую откармливала, и вместе с Ланчи отправилась в больницу. Больница была пере­полнена: больные лежали в коридорах и даже во дворе. Тогда Сабаста с мужем поехали в город. Тамошняя больница была очень большая, и врачей в ней было мно­го. Только через два дня для Ланчи нашлось место в палате, его уложили на койку, с которой только что унесли умершего.

Врач молча выслушал рассказ Ланчи и написал ре­цепт. Больница не давала медикаментов своим пациен­там, и Сабаста по очень высокой цене купила лекар­ство в городской аптеке.

Лекарство помогло, кровь теперь шла реже, ды­шать стало легче. Ланчи понемногу набирался сил. Но, к его великому изумлению, через несколько дней его выписали из больницы, не сказав, как лечиться дальше.[15]¹⁵

- Я еще не поправился, доктор, — умоляюще про­говорил Ланчи и, робко взглянув на него, опустил, глаза.

- Не ты один болен, — мягко ответил врач.

- Но ведь кровь еще идет, — осторожно напомнил Ланчи, опасаясь, что врач рассердится.

- Не бойся, со временем это кончится, — ответил тот.

Поездка Ланчи и Сабасты в город всех удивила. Од­носельчане восхищались храбростью Ланчи. Да и то сказать, виданное ли дело: индеец рискнул отправиться в больницу. Понятно, что по возвращении Ланчи не на­шлось ни одного человека, который не старался бы пови­дать его. Но из хижины посетители выходили, печально, опустив голову. Кто-то с горечью сказал:

- Да, больницы построены не для нас...

Несмотря на то, что Ланчи выписали преждевре­менно, ему опять стало лучше, кровь носом больше не шла, постепенно возвращались силы. По совету упра­вляющего, Сабаста, чтобы подкормить больного, не только перерезала всех кур, но даже заколола пару овец. Ланчи заметно окреп.

Управляющий понимал, что болезнь пеона¹⁶[16] невыгодна хозяину имения: он лишился пары рабочих рук, а это означало, что волы остаются без погонщика, кукурузное поле не орошается, а пшеница не пропалывается, то есть масса дел стоит без движения. Ланчи был колоном, значит, вносил в доходы имения немалую толику. Естест­венно, что управляющий решил особенно не нажимать на него. Заметив через некоторое время, что Ланчи чув­ствует себя бодрее, он дал ему самую легкую работу.

Когда тот справился, ему дали работу потяжелее, и это было последним испытанием. Управляющий послал Ланчи в город в господский дом. Там он целую неделю прислуживал хозяину. И когда Ланчи вернулся совсем здоровым, управляющий стал назначать его на тяжелые работы.

У Сабасты была младшая сестра, красивая и трудо­любивая девушка. Года два назад она сошлась с Тули, парнем неплохим, хотя несколько беззаботным, однако до сих пор они не могли пожениться. Тули никак не удава­лось скопить денег на свадьбу. Но как раз в то время, когда Ланчи лежал в больнице, Тули получил наслед­ство: корову, ослицу с осленком, несколько овец и не­много денег. Катита — так звали девушку — уговорила своего любимого продать скот и, прежде чем Тули успел опомниться, отдала деньги на хранение старшему среди пеонов асьенды. Началась подготовка к свадьбе, добрые предзнаменования говорили о том, что молодых ожидает счастье.

Мужеством, с которым Ланчи преодолевал обрушив­шееся на него несчастье, он завоевал себе любовь и ува­жение среди односельчан. Поэтому в один из воскресных вечеров Катита и Тули, сопровождаемые родственниками и друзьями и нагруженные всякой снедью, пришли к Ланчи, чтобы просить его быть у них на свадьбе по­саженным отцом, а Сабасту посаженной матерью. По этому случаю опорожнили кувшин, принесенный гостями, и как следует закусили. Ланчи пил много, но знал меру, не то что Тули, который, пропустив стаканчик, уже не мог остановиться. Кувшин то и дело наполняли. Сабаста и Катита не отставали от мужчин. Все радовались, видя Ланчи веселым, словно в прежние дни. Он снял со стены чаранго и заиграл. Хозяева и гости пели песню за песней и танцевали до упаду. Никто не помнил, когда начали расходиться. Посаженные отец и мать так и остались спать на земле под навесом.

Тут-то и подстерегла бедного Ланчи злая судьба, в последний раз ударив его своим невидимым ножом. Ланчи крепко спал, когда его разгоряченная кровь про­рвала сосуды и хлынула, орошая землю.

В ночь, которая началась так весело, Ланчи неожиданно для близких отошел в лучший мир.

Как индианка почтила память мужа

Все девять дней после смерти мужа Сабаста провела, в непрерывных треволнениях. Много забот легло на ее плечи; надо было обмыть тело, подумать о похоронах; о кресте на могилу, о поминальном обеде для односельчан.

Родственники и соседи ничем существенным помочь не могли. Они ограничивались советами, когда Сабаста делала что-либо не так или забывала о чем-нибудь. За хло­потами ей некогда было собраться с мыслями, и она еще не осознала размеров своего несчастья. Ей не удалось даже поплакать вволю у гроба мужа. Ни на минуту ее не покидали родственники и соседи, суетившиеся вокруг нее, пока она исполняла горькие вдовьи обязанности. Многие оставались ночевать во дворе хижины, под откры­тым небом, потому что до поминок не полагалось спать в помещении, где жил покойник или где он скончался; по ночам под навесом и в хижине горели свечи, чтобы душа усопшего не блуждала в потемках.

Только на десятый день Сабаста смогла подумать о том, что произошло, но все слезы она уже выплакала. После смерти мужа и хлопот, последовавших за ней, Сабасту охватило какое-то оцепенение, которое она была не в силах сбросить. Только где-то глубоко-глубоко в сердце тем мрачным утром открылась ранка. Она жгла сердце каждый раз, когда Сабаста вспоминала о смерти Ланчи. Ее мысли, как ночные бабочки около огня, на­стойчиво кружили вокруг несчастья... Он так веселился в тот вечер и выпил больше обычного, а хмурым утром ее разбудили испуганные крики детей, и она увидела уже мертвого Ланчи в луже крови... В тот миг невиди­мый и острый нож судьбы, который поразил ночью ее мужа, вонзился в сердце Сабасты, а сознание собствен­ной вины разъедало эту незаживающую рану. Разу­меется, бедная женщина не понимала тогда, какое горе пришло к ней...

Смерть Ланчи потрясла все селение. Последнее время он очень окреп, его здоровье уже не внушало никаких опасений, и никто не ожидал такой печальной развязки. Именно поэтому Сабаста чувствовала себя виновной.

Уверенная в том, что Ланчи совершенно поправился, она недостаточно оберегала его. Она . не только не удержи­вала его в тот вечер, но и сама пила вместе с ним. Она много выпила, даже с места не могла встать... Вот в чем беда! Вместо того чтобы пьянствовать с гостями, она должна была следить за мужем, не давать ему пить, тогда он не умер бы так внезапно. Но теперь уже поздно. Те­перь для нее остались только жестокие угрызения сове­сти, терзающие ее душу. Жизнь всей своей тяжестью на­валилась на плечи Сабасты, и она не знала, что делать с этой ношей, что делать с голодными, осиротевшими, горько плакавшими детьми. Сабаста почувствовала, как она одинока.

Только теперь она начинала понимать, что значит остаться одной. Раньше она не представляла, что чело­века может окружать такое страшное молчание, упрямо сжимающее свои каменные уста, что сама она в один прекрасный день окажется в пустой хижине. Без Ланчи жизнь превратилась для нее в холодную и мрачную пу­стыню, ибо он, как солнце, с раннего утра и до поздней ночи согревал все ее мысли. Просыпаясь на заре, она всегда ощущала тепло его сильного тела и с радостью думала о том, что нужно развести огонь в очаге, успеть приготовить завтрак, пока не раздались звуки путуту, словом, думала о будничных мелочах. После того как Ланчи уходил на работу, она хлопотала по дому: надо было и корову подоить, и задать корму осликам, и при­глядеть за детьми, и сварить обед; но ни на минуту она не забывала о муже — он незримо присутствовал во всех ее делах. Она обращалась к нему за советом даже в самых незначительных случаях, она ничего не решала без его согласия, ничего не предпринимала без его одоб­рения.

Сабаста никогда не задумывалась над тем, что может его потерять. Она ничего не боялась, ведь ее муж был таким сильным, и считала, что все его болезни пройдут. Даже в самые тяжелые дни, когда он совсем ослабел и уже дышал с трудом, Сабаста не сомневалась, что вскоре он выздоровеет. Поэтому теперь она не могла прими­риться со своим горем. Иногда ей казалось, что это длин­ный страшный сон, от которого она не может пробудиться. Но стоит ей открыть глаза, и она увидит Ланчи живым и веселым. Вот он возвращается с работы с заступом на плече, погоняет волов, ведет навьюченных осликов... Нет, нет и нет!.. Ее муж не мог умереть. Сейчас он выйдет из-за поворота дороги или появится у колодца, а может, на краю маисового поля... Сабасте казалось, что тяж­кий сон сейчас оборвется, и тогда ее горе и утешения соседей, навещавших, ее по вечерам, становились чем-то пустым и ненужным. Она верила: сейчас они уйдут, смолкнут их голоса, и придет Ланчи, здоровый и улы­бающийся, как в далекие счастливые дни... Вот он под­ходит к хижине и прибавляет шагу, заслышав смех де­тей и мычанье коровы...

Но жизнь опять и опять наносила Сабасте жестокие удары, и она все яснее понимала, что Ланчи не вернется. Нет Ланчи, нет освежающей прохлады дерева, нет его сильных рук, и некому ее поддержать. Ее не радовал уют хижины, не радовал урожай, который зрел на ма­леньком участке. Навсегда умолк голос, звучавший в ее ушах музыкой счастья, навсегда закрылись глаза, загля­дывавшие в глубину ее сердца.

Неумолимая действительность теперь представала пе­ред ней в лице управляющего или одного из надсмотр­щиков. Они приходили напомнить Сабасте об обязан­ностях перед хозяином асьенды. Когда же Сабаста на­чинала плакать, надсмотрщик говорил:

- Слезами не польешь маиса.

Так как у Сабасты не было денег нанять пеона, за ней накопилось много неотработанных дней. Иногда она пыталась протестовать, говорила, что несправедливо тре­бовать от вдовы с маленькими детьми на руках, чтобы она ежедневно нанимала пеона.

- Вы могли бы пожалеть меня хоть немного, — ле­петала oнa сквозь слезы.

- Ты богачка, — возражал надсмотрщик. — Смотри, какой у тебя участок. А сколько ты получаешь с него! Не даром же тебе дал землю хозяин...

Тогда Сабаста просила подождать, пока она не про­даст одну из оставшихся овец, уже заметно отощавших, или старую свинью, или кур, которые еще не перестали нестись...

- Земля не ждет, — слышала она в ответ. — Сегодня она влажная, а завтра сухая. На твой участок найдется много покупателей...

Пришлось Сабасте искать работника.

Богачка... Просто Ланчи работал больше других ко­лонов и потому считался чуть зажиточнее их. Несколько лет он даже откладывал деньги, на которые мечтал ку­пить клочок земли. Это была мечта многих поколений. О земле мечтали отцы и деды и деды отцов. Клочок земли! Хотя бы несколько горстей, маленький кусочек, но свой! Но однажды, когда Ланчи со всей семьей ушел в церковь на праздник святой девы, покровительницы селения, деньги бесследно исчезли. Кто-то украл их. С тех пор Ланчи перестал мечтать о своей земле, пере­стал экономить. Он купил волов, вызвавших зависть всего селения, и дойную корову. Постепенно дела Ланчи поправились. Стадо овец росло и росло, пока не запол­нило весь загон. Старая ослица пала, но вместо нее в стойле появились три ослика. Свинья каждые полгода приносила кучу хорошеньких поросят. Во дворе дрались петухи и частенько слышалось кудахтанье курицы, снес­шей яйцо. Люди небезосновательно считали Ланчи од­ним из самых богатых колонов селения. Никто не носил таких красивых пончо¹⁷[17], как он, ни у кого не было таких роскошных юбок, как у его жены. Но болезнь подорвала не только здоровье Ланчи, но и его хозяйство. После случая у Сахракаки он совершил только одну поездку по окрестным селениям, и с этого времени расходы на­чали расти. На лечение и питание больного ушло не­сколько овец, не говоря уже о кроликах, курах и поро­сятах. Само собой разумеется, были истрачены и деньги, накопленные с таким трудом на покупку второй коровы.

Так таяло богатство Ланчи в те тяжелые для него дни.

Когда он умер, в карманах его одежды не нашлось ни одного реала¹⁸[18], пуст был и кошелек Сабасты. А в доме не было ни картофеля, ни картофельной муки, ни вики — словом, никаких продуктов для поминального обеда. Пришлось обратиться к соседям — дело довольно обычное в тех краях. Родственники и соседи охотно одол­жили ей продукты, необходимые для поминок, но денег ни у кого не было. Тогда пришлось послать тату Кристу в селение, где жил священник, отец которого ссужал деньги под небольшие проценты. Так как покойный Лан­чи слыл человеком состоятельным и честным, деньги удалось получить быстро, хотя и под более высокий про­цент, чем предполагала Сабаста. Денег этих только-только хватило на похороны. Очень дорого стоил саван, но Сабаста и мысли не допускала, чтобы ее супруг был погребен без столь необходимого одеяния. Она не раз слышала, как сам тата священник говорил, что без савана никто не попадет на небо. Не пожалела Сабаста денег и на гроб: его обили самой дорогой материей и украсили пышными золотыми кистями. А уж о вине и закусках и говорить нечего. Стол ломился от обильной еды и множества бутылок: нужно было как следует про­водить душу покойника в лучший мир. Кроме того, не­мало средств ушло на музыкантов, пригласили их много и только самых лучших. Одним словом, все было как надо. Сабаста не скупилась. Похороны, она считала, должны соответствовать положению покойного. А как же иначе? Ведь Ланчи был одним из самых состоятельных колонов селения. Но, чтобы установить на Могиле крест, пришлось опять обратиться к отцу священника с прось­бой одолжить денег. Этот обряд, как объяснял сам свя­щенник, был очень важным, без него душа умершего не обретет покоя, она будет вечно стучаться в двери рая. Следовательно, расходы, которые понесла Сабаста и ко­торые были бы обременительны даже для богатого, оправдывали себя, так как преследовали благую цель. Даже самые бедные старались как можно торжествен­нее хоронить своих близких, ибо забота о вечном бла­женстве усопших — долг всех живых.

Поминальный обед на девятый день тоже потребовал немало денег. Сначала отец священника отказал вдове в новой ссуде, но в конце концов, видя, что ей больше не к кому обратиться, был вынужден уступить, однако назначил еще более высокие проценты и очень сжатый срок. Такой ценой удалось Сабасте устроить пышные похороны, каких еще не бывало в селении. Хватило на всех и еды и вина, несмотря на то что присутствовали не только родственники, но и друзья и даже просто зна­комые покойного.

Долго еще говорили в округе, как достойно почтила Сабаста память своего мужа.

Счастливая пора детства Вайры

Миром маленькой Вайры были овцы. Ее детство про­шло на зеленых склонах, испещренных белыми пятнами овечьих отар. Эти белые пятна, медленно ползущие по траве, навсегда остались для нее воспоминанием о дале­ких и счастливых годах раннего детства. Овцы были ее первыми друзьями по играм и, может быть, единствен­ными за всю жизнь. Словом, в те годы они были для нее всем. Ее руки никогда не прикасались к чему-нибудь более мягкому и нежному, чем шерстка новорожденной овечки, которая была гораздо нежнее пушка цыпленка, только что вылупившегося из яйца. Она не знала музыки слаще нетерпеливого блеяния, раздававшегося по утрам из загона. Она не сомневалась, что в мире нет ничего прекраснее стада овец, бродящего по пышным горным лугам.

Овцы... Ее детство было неразрывно связано с ними, она видела только их и думала только о них. Вайра не помнила такого случая, чтобы она уходила из хижины одна. Каждое утро, наскоро проглотив завтрак, схватив узелок с едой и кувшинчик воды, она торопилась к за­гону. Надо было видеть, как толкались ее дорогие овеч­ки, поскорее выскакивая из загона, как будто боялись, что на пастбище не хватит травы на всех. Самым труд­ным для Вайры был путь до подножья горы. Управ­ляющий рычал, как дикий зверь, если проголодавшиеся овцы травили посевы. Пока стадо шло через поля, и Вайра и ее четвероногий друг Умана просто с ног сби­вались.

Но зато, как только отара подходила к склону, начи­налось веселье. Овцы быстро карабкались вверх, словно соревнуясь, кто доберется первым, и радостно разбега­лись по лугу, а Умана бежал за ними и громким лаем пытался их собрать. Обезумевшее солнце лило на камни лучи жаркого счастья. В ветвях деревьев весело щебетали птицы. Густые заросли кустарников смеялись от прикосновения ветра. Колючки кактусов цеплялись за юбку Вайры, словно приглашали поиграть сними. Скалы уговаривали ее отдохнуть в тени ущелий. Головки души­стых цветов кивали, здороваясь с нею. Так Вайра приходила на пастбище. Оно раскинулось на ровном, как стол, плато. Сюда сгонялись отары почти со всей округи. Вайра усаживалась в тени какого-нибудь камня, вынимала из узелка маленькое веретенце и шерсть и принималась прясть. Она работала с охотой, и мать ча­сто хвалила ее. Время от времени Вайра вскакивала, чтобы бросить камешек в отбившуюся от стада овцу, и, если та не возвращалась, посылала вдогонку Умана. Когда шерсть кончалась, Вайра играла с собакой или пела. Она знала множество песен, которым выучилась у батраков в асьенде, куда мать носила по вечерам ужин отцу; мать боялась злых духов и брала с собой Вайру.

Девочка любила петь, забравшись на самую высокую скалу. Ее сильный приятный голос разносился далеко вокруг, созывая окрестных пастухов. Она запевала:

Эй, приятель, спой мне песню,

И тогда тебе спою я.

От моей свиньи в награду

Ты дождешься поцелуя.

А издалека слышался ответ:

И к чему поешь ты песни,

Голос твой, как у макаки,

Заливайся там, хоть тресни,

Поцелуешь хвост собаки.

Потом песню подхватывал другой голос, за ним тре­тий, четвертый... Дети подражали взрослым, которые во время ночных работ на плантациях хозяина, рассыпа­вшись по маисовому полю, перекликались шутливыми песнями и прибауткам, чтобы преодолеть сон и отпуг­нуть злых духов. Маленькие пастухи не слышали иных песен, поэтому их песни были совсем не детскими, а по­рой непристойными. После такой переклички пастушата, бросив овец, собирались в одно место, и тогда начина­лись интересные игры в свадьбу, крестины или похороны, если никто не придумывал чего-нибудь поновее. Бывало, завязывалась драка, тогда иные уходили, прихрамы­вая, с синяком под глазом или с шишкой на лбу. Если же дети были настроены мирно, то каждый доставал из узелка еду, они по-братски делились и ели, весело смеясь и болтая.

Вайра спускалась с гор только тогда, когда солнце садилось, и домой приходила затемно. Загнав овец, она уже в постели начинала мечтать о завтрашнем дне, играх и песнях. Ей очень хотелось, чтобы ночь миновала поскорее, но сон не шел, а если все же заснуть удавалось, то спала она беспокойно, просыпалась среди ночи и ле­жала с открытыми глазами, ожидая, когда петухи пропоют:

— Уже-е све-та-ает!..

Так жила девочка Вайра, очарованная красой лугов, В маленьком мире овец, игр, песен и смеха. Среди свер­стников она была самой проворной, самой сообразитель­ной и самой шаловливой. Ее красная юбка и лохматая головка мелькали то тут, то там, и ни один мальчик не мог угнаться за ней, когда она перескакивала с камня на камень или перепрыгивала ущелья. То, как ветер, мча­лась она по самому краю обрыва, то, как птичка, раска­чивалась на тонких ветвях фисташкового дерева. По­степенно Вайра начала верховодить всеми ребятишками, которые пасли скот на холме. Конечно, кое-кто из маль­чиков постарше не желал подчиняться ей, но они были вынуждены признать ее авторитет, так как в противном случае с ними никто не хотел играть — ведь ни одна игра или драка не обходились без Вайры. Понятно, что недовольные не раз искали случая поколебать власть Вайры. Но она находчиво отражала их нападки и часто ставила своих врагов в смешное положение. Однако эти мелкие стычки только возвышали ее в глазах детворы и сплачивали ее приверженцев, к которым, естественно, принадлежали все девочки. Дети восхищались тем, как умела прятаться Вайра: когда играли в прятки, ее никто не мог найти. Иногда ее искали несколько часов подряд, но, несмотря на все усилия, обнаружить ее не удавалось, и вот неожиданно раздавался крик, который много­кратно повторяло эхо. Все бросались в ту сторону, от­куда слышался голос Вайры. Но там ее не оказывалось. Вдруг крик раздавался в противоположной стороне, и опять эхо разносило его по ущельям. Ребята бросались туда — и опять безрезультатно. Так они отбегали на до­вольно большое расстояние и наконец замечали, что ушли далеко от своих отар; тогда им надоедала эта. игра, и они ни с чем возвращались назад. Здесь их встре­чала Вайра, как ни в чем не бывало сучащая нить у своего любимого камня. Как-то раз один мальчику совер­шенно сбитый с толку, спросил, куда она исчезала. Вайра коротко ответила:

- Меня позвал вакха¹⁹[19].

- А зачем?

- Поговорить.

Ребятишки очень удивились. Понятно, что после такого объяснения Вайра еще больше выросла в их глазах. «Она часто беседует с вакхой», — говорили они и счи­тали, что Вайра владеет какой-то тайной.

После смерти отца Вайра долго не появлялась в горах. Без нее игры стали скучными, а обеды почти всегда кончались ссорой. Даже драки потеряли прежнюю пре­лесть. Ребята постепенно отдалялись друг от друга, те­перь каждый полагался только на себя. Именно тогда пастушата оценили способность Вайры командовать ими; только она умела без конца придумывать все новые и новые игры, и день на пастбище пролетал незаметно. Не успеешь оглянуться — уже темнеет и пора спешить до­мой.

Все очень обрадовались возвращению Вайры. Ре­бята знали, что у нее умер отец. Ее мать и соседки ска­зали, что ей нельзя ни смеяться, ни петь. Она и не смея­лась, она горько плакала, поняв, что отец умер; она пер­вая заметила, что он не дышит, и криком разбудила мать. А сейчас ей не хотелось плакать. Довольные ее возвра­щением, ребята радостно улыбались и всем своим видом выражали готовность немедленно начать игру. Вскоре Вайра снова стала их вожаком. Потекли беззаботные дни, ребята, как прежде, играли и пели, шалили и дрались. Но теперь, если Вайра исчезала в горах и эхо до­носило ее крики, ребята уже ни о чем не спрашивали, да и сама она больше не рассказывала о своих беседах с вакхой. Все понимали, хотя и не говорили об этом, что теперь вакху заменил дух отца Вайры. Когда ребята на­ходили Вайру у ее любимого камня с пряжей в руках, никто не радовался, лица тотчас же становились серьезными и грустными: дети вспоминали об ее умершем отце.

Но дети не умеют долго грустить, через минуту уже раздавался веселый смех.

Как Сабаста перестала считаться богатой вдовой

Урожай оказался не особенно хорошим. Маиса было собрано порядочно, но пшеницы и гречихи мало, словом, надежды, которые Сабаста возлагала на свое поле, не оправдались. Она считала, что зерна хватит, что она не только закрома засыпет, но еще и на рынок свезет и с поденщиками рассчитается. Закрома она, правда, кое-как наполнила, но на продажу почти ничего не осталось. Сабаста была в отчаянии. Всходы, обещавшие большой урожай, обманули вдову. Видно, святые хоть и помогали ей, но не смогли заменить могучих рук Ланчи. Сабаста же делала все возможное, чтобы земля плодородила. Поденщики, а иногда и она сама пололи, поливали, за­ботливо растили урожай. А сколько молитв она обра­щала к самым почитаемым святым, сколько приношений сделала церкви! Но, несмотря на все это, удалось со­брать немногим больше половины того, что собирали обычно золотые руки Ланчи. Да, при нем все шло иначе. Даже в самые засушливые годы поле давало урожай, которого вполне хватало до нового, не нужно было брать зерно в долг у управляющего, как делали другие колоны. Но Ланчи больше не вернется, не приведет в стойло мо­лодого, только что купленного бычка, не будет разгру­жать под навесом мешки с картофелем, маисом или кар­тофельной мукой. Волы и ослики давно уже не возили товары. Поредели овцы в загоне. Чтобы выплатить долги, приходилось продавать корову.

Родственники и соседи, которым Сабаста была долж­на, как только узнали, что урожай собран, один за дру­гим, словно невзначай, стали заходить к ней. Не скры­вая любопытства, они то и дело кидали жадные взгляды на закрома и на зерно, еще лежавшее в кучках. Они рас­хваливали на все лады величину и плотность маисовых початков, восхищались золотистой пшеницей. И каждый в конце концов начинал просить вдову, чтобы она воз­вратила продукты, взятые взаймы для поминального обеда. Сабаста ударялась в слезы, пытаюсь разжалобить их своей бедностью и умоляя пощадить четырех безза­щитных сирот, оставшихся без отца. Кредиторы выражали глубокое сочувствие ее горю, но продолжали настаивать на своем. Слезы женщины обыкновенно смягчали кредиторов, они соглашались подождать, од­нако назначали проценты за отсрочку.

Обычно долг, взятый продуктами, нельзя было воз­вращать деньгами. Следовало расплачиваться теми же продуктами. Поэтому, чтобы вернуть соседям картофель, картофельную муку и вику, Сабаста должна была про­дать часть маиса. Но время для его продажи не наступило, да и мельники еще не скупали пшеницу. Ланчи никогда не продавал зерно, пока не поднимутся цены, и только тогда отвозил оставшийся для продажи хлеб на рынок. Сабаста тоже хотела выждать, а потому не смо­гла отдать долги и пропустила ею же назначенные сроки. Но кредиторы не думали отказываться от своих прав и перестали щадить вдову, которой пришлось выслушать немало грубостей. В конце концов назначили новые, еще более жесткие и более выгодные для кредиторов сроки.

Сабаста решила, что пора расплачиваться, и начала с самых мелких долгов. Продав часть маиса, она купила три арробы²⁰[20] вики и отнесла их Кутуту Эсколо, который грозился пожаловаться коррехидору, если Сабаста опять обманет. Однако вика почему-то не понравилась Кутуту. С недовольным видом он пересыпал горсть зерна из руки в руку, а потом заявил, что вика никуда не годится. Вдова не жалела слов, желая доказать, что ее вика очень хороша и ничуть не уступает той, которую она занимала. Но ее доводы только разозлили Кутуту, он отказался принять долг и заявил, что обязательно пойдет к корре­хидору. Самые униженные просьбы и мольбы не помогли Сабасте. Коррехидор взыскал с нее штраф, а Кутуту приказал принять долг.

Сабасте нужно было расплачиваться не только с со­седями, но и с хозяином асьенды. Быстро таяло зерно, предназначенное для продажи, его не хватало, и при­шлось запустить руку в закрома. Наконец после долгих споров и неоднократных походов к коррехидору Сабаста выплатила долги. Разделавшись с долгами, вдова неко­торое время могла пожить спокойно.

Бойкая и предприимчивая от природы, Сабаста по­дыскала себе занятие, которое приносило известную выгоду. По примеру Ланчи она начала понемногу торго­вать, перепродавать и менять. В селениях долины куры и яйца стоили дешевле, чем в горных, и, наоборот, соль, шерсть и пряжа пользовались большим спросом на яр­марках долины. Иногда она давала своих осликов сосе­дям, когда они отвозили маис на мельницу или на рынок, и получала за это деньги. Сначала Сабаста робела, за­ключая сделки, но постепенно привыкла, перестала сте­сняться и превратилась в ловкую, уверенную в себе жен­щину. Теперь она заезжала так же далеко, как и Ланчи, и поездки ее давали неменьшую выручку. Вскоре Сабасте стало ясно, что ей удастся избежать продажи скота и прокормить детей, хотя закрома ее были уже почти пусты и снова приходилось нанимать пеона для ра­боты в асьенде. Старшая дочь Вайра, еще совсем де­вочка, была надежной опорой: она научилась пасти овец. Сынишка тоже помогал, и нельзя было смотреть без уми­ления, как он заботится о младших и даже готовит для них.

Сабаста зарабатывала неплохо; и вообще, если с умом расходовать оставшееся зерно, пожалуй, они про­тянут до нового урожая. По вечерам, улучив свободную минутку, Сабаста любила обходить свое поле, она не могла налюбоваться на всходы. Густо зеленели маис, пшеница и гречиха, словно их по-прежнему выращи­вали золотые руки Ланчи.

Лишь незадолго до годовщины со дня смерти мужа, Сабаста вдруг спохватилась, что у нее совсем нет денег для поминальной трапезы. Она попыталась скопить кое-что торговлей, но время было не подходящее для поездок: наступила пора дождей, дороги испортились, а в реках поднялась вода. Пришлось опять влезать в долги.

Сабаста совсем забыла о деньгах, которые одолжил ей отец священника, а он оказался великодушным чело­веком и не напоминал о долге. Несмотря на то, что все сроки давно истекли, добрый дон Энкарно терпел легко­мыслие Сабасты и был настолько благородным, что не требовал с нее даже процентов. Возможно, здесь не обошлось без влияния его сына. Всякий раз, когда Са­баста думала о своем долге, она испытывала беспре­дельную горячую благодарность к этому бескорыстному человеку. И все же она постыдилась идти к своему благодетелю, когда понадобилась занимать деньги для номи­нального обеда. С подарком, состоявшим из курицы, которая перестала нестись, или пары голубей, вдова обошла всех, у кого могли водиться деньги. Но резуль­тат был самый плачевный: никто не хотел рисковать, так как все знали о ее солидном, долге дону Энкарно. Само собой разумеется, отказ не мешал принимать подарки вдовы. В конце концов, собравшись с духом и отчаян­ным усилием поборов робость, Сабаста постучала в двери дона Энкарно. На этот раз вдова несла, конечно, не курицу: на спине у нее жалобно блеял упитанный бара­шек. Благородство дона Энкарно заслуживало такого подношения.

Он вышел к ней не сразу. Его жена, еще довольно молодая статная чола, поджав губы, приняла у Сабасты барашками сейчас же приказала запереть его в загоне. Просторная комната, с плиточным полом и со скамей­ками вдоль стен, была тем местом, где, сидя за простым деревянным столом, дон Энкарно расточал благодеяния. Это был плотный человек с большим животом и круп­ными руками. Говорил он мало, и, когда говорил, его пухлые щеки вздрагивали, а голос то и дело прерывался, словно дона Энкарно мучила отрыжка.

Сабаста присела на пол у двери и жалобно, сопро­вождая слова смиренными жестами, поведала свою просьбу. Но дон Энкарно сухо ответил:

— Татай ячан²¹[21]! Я думал, ты деньги принесла... Хотя бы проценты...

Сабаста смущенно лепетала оправдания. Ростовщик, казалось, вовсе ее не слушал; он рассеянно давил ла­донью мух, садившихся на жирные пятна, покрывавшие стол.

— Юсний ячан!.. Как глупы эти мухи... — сказал он, перебивая вдову. — А ты помнишь, сколько ты должна?.. Я сейчас тебе напомню... — и он опустил руку в карман, однако ничего оттуда не достал.

Сабаста тяжело вздохнула и заговорила, она не ску­пилась на обещания, которые в конце концов тронули сердце дона Энкарно. Не позже, чем через три месяца она выплатит весь долг и все проценты, пусть только на­гуляют жир бык и свинья, а если этих денег не хватит, она продаст осликов и оставшихся овец. Все, все до по­следнего реала она возвратит в эти три месяца...

«Вдова богата, пусть порастрясется немного», — по­думал дон Энкарно. Потом, испустив глубочайший вздох и с самым скорбным видом, словно речь шла о невероят­ной жертве или по крайней мере на его глазах сжигали деньги, дон Энкарно почти шепотом произнес:

- Ладно, я одолжу тебе еще... — Его голос окреп и зазвучал торжественно. — Но если на этот раз ты не за­платишь в срок... Татай ячан, сама будешь виновата...— строго закончил он, и его жирные щеки грозно задро­жали.

Не помня себя от волнения, Сабаста со слезами бла­годарности на глазах припала к ногам чоло и поцело­вала их. Довольный оказанным ему почтением, дон Эн­карно крикнул жене, чтобы она принесла денег. Сабаста приложила палец к долговой расписке, тут же соста­вленной доном Энкарно, и, счастливая, вышла, сжимая в руках пачку новеньких кредиток. Опять долги? Пускай! Надо же как следует отметить годовщину смерти мужа. Ланчи заслужил самых пышных поминок. Тата священ­ник в своих проповедях не раз говорил, что поминаль­ный обед в годовщину смерти — наша последняя по­мощь душам усопших!

Однако для великолепия, о котором мечтала Саба­ста, вновь занятых денег не хватило. Заупокойная месса перед главным алтарем, хор мальчиков, свечи, цветы, поминальные молитвы потребовали суммы гораздо большей, чем дал дон Энкарно. Страшась даже мысли о том, что нужно снова идти к нему, Сабаста решила продать ослика, хотя сердце у нее болело: в загоне оста­лось всего два осла. Она так их любила, так к ним привыкла. А волы, а коровы, а овцы? Сабаста плакала каждый раз, когда приходилось продавать какое-нибудь животное: они не только кормили ее, но были для нее са­мыми близкими существами. И все же разлука с ними была неизбежной. Нужно расстаться с друзьями во имя спасения души Ланчи, чтобы она перешла из чистилища в рай. Сабаста не проронила ни одной слезинки, когда новый хозяин уводил бедного ослика со двора. Она по­мнила о Ланчи.

Сабасте удалось провести церемонию с той пышно­стью, которая требовалась. Церковь была переполнена. Сошелся народ чуть ли не со всей долины. Служба про­должалась до самого вечера, так что священник и певчие совсем потеряли голос. Поднос псаломщика беспрерывно наполнялся монетами. Сразу после богослужения Сабаста вдоволь накормила и напоила собравшихся в луч­шей чичерии²²[22] селения. Довольная тем, что все устрои­лось так хорошо, она выпила несколько стаканов за усоп­шего, потом еще и еще за тех, кто пришел почтить его память. Домой она отправилась уже ночью, и ничего нет удивительного, что не могла впоследствии вспомнить, как добралась. Пышность поминального обеда и особенно гостеприимность любезной Сабасты оставили самое бла­гоприятное впечатление. Еще долго в селении только и говорили, что о поминках. Вот как надо чтить память умерших. Никто никогда не выполнял этого обряда лучше вдовы Сабасты,

Но спокойные дни были уже сочтены для Сабасты. Подобно весеннему ливню, который вдруг хлынет на до­лину из неизвестно откуда набежавших и вмиг затянув­ших все небо туч, обрушился дон Энкарно однажды утром на мирную хижину вдовы. Еще недавно такой бла­городный и щедрый, он метал громы и молнии, изрыгая проклятия на голову несчастной. Он помянул всех свя­тых. Сабаста в ту минуту готовила мукху под навесом; вокруг нее, как всегда по утрам, толпились дети; жен­щина так испугалась, что не могла шелохнуться, словно перед ней был не дон Энкарно, а сам злой дух, явив­шийся из преисподней; мукху выпала из ее рук, и Саба­ста в ужасе перекрестилась.

- Татай ячан!.. Ты думаешь, я век буду ждать, мо­шенница?.. — вопил он на кечуа, замахиваясь толстой пальмовой тростью. — Я пришел за деньгами, которые ты прожрала!..

Оторопевшая от страха женщина не пошевельнулась, будто и не слыхала его слов.

- Вонючая индианка! Воровка!.. Ты думаешь, я осел, который испражняется деньгами?..

Сабаста ничего не понимала. Что случилось? Что означала неожиданная ярость разбушевавшегося дона Энкарно? Прошла всего неделя с того дня, как он дал eй деньги. Ведь она действительно хотела заплатить весь долг через три месяца, как договорились. Может, дон Энкарно помешался?..

- Татай ячан!.. — он страшно выругался. — Где твой скот?.. Хесускристуй ячан!.. Ты его распродала? Ты что, смеешься надо мной?.. — Его пухлые щеки тряслись так, что, казалось, вот-вот оторвутся.

Сабаста наконец поняла в чем дело и, в отчаянии опустившись на колени, стала умолять дона Энкарно:

- Нет! Нет, господин мой! Я не воровка, я все от­дам тебе через три месяца, как обещала...

- А скот где? Мама Беллай ячан!.. Мне рассказали, что ты весь скот продала!..

- Это неправда, благодетель!.. Меня оговорили! Быков и осликов я отдала внаем, завтра их вернут... А Корова пасется вон там, у маисового поля, а овцы тут, можешь сам проверить, их еще не угнали на пастбище.

- Врешь! Все индианки лгуньи!.. Мама Кармен ячан!.. Ты меня не обманешь!..

- Я не обманываю тебя, господин мой. Быков взял тата Кристу в Пахпани. Осликов взял Тхохту Витачу на работу в имение...

- Мне клялись, что ты продала их!

- Нет, господин мой. Я продала только одного, мне не хватало денег для поминального обеда.

- Татай ячан!.. Чего же ты врешь, что не продавала!..— последовало грубое ругательство.

Сабаста задрожала, будто она и вправду продала весь скот, но продолжала оправдываться:

- Господин мой, только одного ослика...

- Сегодня одного, завтра другого... Так ничего не останется. Я не позволю шутить со мной! Татай ячан!..

Ярость дона Энкарно не утихала, наоборот, она все больше разгоралась, словно ее раздували униженные, мольбы вдовы. И, прежде чем она смогла найти слова, способные утихомирить дона Энкарно, с дубинками в руках появились полицейские.

- Татай ячан! Взять ее! — приказал ростовщик и, не оглядываясь, направился по дороге, ведущей к селению.

Сабаста безропотно поднялась, но дети с воплями уцепились за ее юбку и не отпускали матери. Один из полицейских дубинкой отогнал ребятишек.

И еще долго вслед Сабасте несся жалобный плач детей, в их горьких рыданиях она слышала глухой го­лос Ланчи, который уже был не в силах вернуть ее.

Коррехидор собирался уезжать в соседнее селение. День был праздничный, и коррехидору предстояли важные свидания, он наотрез отказался рассматривать жалобу дона Энкарно; двуколка ожидала его у дверей, и горячей конь нетерпеливо бил копытом. Но, уезжая, он пообещал вернуться пораньше, чтобы не откладывать дело на завтра. После отъезда коррехидора Сабасту отвели в подвал и заперли. В подвале уже было человек шесть индейцев, вероятнее всего, тоже посаженных за долги. Вдова беззвучно плакала, думая о детях, о том, что не успела приготовить им поесть и овцы остались некормленными в загоне... Потом ей показалось, что откуда-то издалека на нее смотрит Ланчи неподвижным и бесстрастным, как у святых на алтаре, взглядом. При жизни мужа Сабаста и близко не подходила к дому коррехидора, муж всегда умел договориться с кредито­рами. Как ей сейчас не хватало его голоса, его под­держки, его ласки!

Коррехидор вернулся, когда уже стемнело, он был сильно навеселе. Чуть не в сотый раз он принимался рассказывать каждому, кто попадался ему на глаза, пикантные подробности попойки с депутатом провинции, с префектом и другими высокопоставленными особами.

- Ну и хлещет его превосходительство, — востор­женно разглагольствовал коррехидор, — всем нам нос утер. Пьет, пьет — и хоть бы что... Будто льет в бочку без дна...

Только на следующий день около полудня Сабаста предстала перед властями. От голода лицо ее осунулось, и она заметно ослабела. Она чувствовала, что силы поки­нули ее. Ноги дрожали и подгибались, плечи опустились. Слез уже не было. Коррехидор и дон Энкарно подвели итог: долг, плюс положенные проценты, плюс проценты за неуплату в срок, плюс штрафы. Все это записано в документе, под которым вдова поставила отпечаток пальца.

- Что-то уж очень много, дон Энкарно, — удивился коррехидор. — Вряд ли у нее есть такие деньги.

Дон Энкарно закусил губу. Одутловатые щеки его задрожали.

- Татай ячан... А мне какое дело...— пробормо­тал он.

Коррехидор дал Сабасте три дня сроку, чтобы пол­ностью расплатиться с доном Энкарно, иначе он примет самые строгие меры. Сабаста молча вышла из комнаты, сутулясь, словно несла непосильную ношу. Приближаясь к хижине, она издалека услышала плач детей. Один из баранов проглотил ядовитое насекомое, и тата Микула прирезал его. Младший сынишка подвернул ногу. Анка²³[23] утащил петуха. Сабаста слушала детей безучастно, она была как во сне. Села в уголке под навесом, там, где любил посидеть Ланчи, не торопясь пожевать после ужина листья коки, потолковать о планах на будущее, об урожае, о выручке и об убытках. И, когда поздно ве­чером Вайра пригнала овец, Сабаста все еще сидела под навесом. В доме почти не было еды. Нашлось только несколько картофелин и кусок баранины. Вайра с ребятишками принялись варить ужин.

Сабаста не могла заснуть всю ночь. Она опять и опять вспоминала то коррехидора, то дона Энкарно, то полицейских, то экипаж коррехидора, то подвал, то си­дящих в нем индейцев. Ее мысли настойчиво возвраща­лись к волам и корове, к двум оставшимся осликам и к овцам. Потом в непроницаемой тьме ночи появлялся Ланчи, с бесстрастным взглядом, с висящими вдоль тела руками, безмолвный, как изваяние святого... Долг, долг. Дон Энкарно. Коррехидор. Волы, коровы. Долг, долг... Что теперь со мной будет? Ланчи, Ланчи, ты один мне опора, Ланчи. Ты мое сердце, моя жизнь, моя душа. Услышь меня, Ланчи. Приди, спаси меня. Спаси меня, спаси! Молись богу за меня и за детей. Спаси нас! Спаси свою жену, своих детей, спаси свой скот!..

Кто-то из соседей посоветовал Сабасте обратиться к священнику. Тата священник — милосердный, он посланник бога на земле. Он должен заступиться за нее. Стоит ему только сказать слово. Его слушается все село, послу­шается и коррехидор. Никто не смеет пойти против воли таты священника. К тому же он сын дона Энкарно, пусть поговорит с отцом. Однако поход Сабасты к священнику, несмотря на ее горькие слезы и мольбы, не увенчался успехом. Бедная вдова с голодными детьми не могли смягчить сердца, которое преисполнялось во время пропо­ведей самыми высокими чувствами. Не во власти священ­ника отменить земные законы, он служитель божий, он послушный сын и не может идти наперекор своему отцу.

В довершение всего в ближайшие три дня нигде поблизости не было базара, и Сабаста не знала, кому про­дать скот, она вообще не знала, что ей делать, и опять обратилась за советом к соседям. Ей сказали, что скот можно продать перекупщикам. Ну а птица? А корова? Надо было действовать, и Сабаста побежала искать пере­купщиков. Нашла только двоих, но и они не захотели покупать волов по дорогой цене. Тогда Сабаста пошла по соседним селениям, но волы были слишком тощими и слабыми, и перекупщики считали, что она запрашивает за них слишком много, хотя и соглашалась уступить.

Через четыре дня, едва только забрезжил рассвет, дон Энкарно, сопровождаемый двумя уже знакомыми Сабасте полицейскими, явился к ней во двор. Полицей­ские выдернули колья, к которым были привязаны волы и корова, открыли загон, выпустили овец и угнали весь скот. Пока они хозяйничали, Сабаста молчала, а потом расширенными от ужаса, но сухими глазами долго смот­рела им вслед. Все. Больше у нее ничего не осталось. Ни волов, ни милых осликов, ни коровы, ни даже самой, маленькой овечки. Сабаста почувствовала, что опустел не только двор; ее душа стала пустой, как кувшин, из которого вылили воду. Вайра смотрела на происходя­щее, ничего не понимая, не веря своим глазам, но когда стадо исчезло вдали, она громко заплакала. Потом дети собрались в опустевшем загоне, и старший сын сказал:

- Чужие люди забрали и унесли нашего отца. Он не вернулся. Теперь они забрали и увели наш скот. Мо­жет быть, они заберут у нас и мать?

Они тесно прижались друг к другу и не играли в то утро.

Последние дни Вайры в горах

Вайра проплакала почти весь день. Она уселась у ка­литки опустевшего загона и ни за что не хотела уходить оттуда. Мать даже взялась за хворостину, но эта угроза только усилила упрямство девочки, и она заплакала еще сильней; Она рыдала, как человек, потерявший близких. Вайра не дотрагивалась до еды, тарелка, облепленная мухами, стояла в стороне. Ее лучший друг Умана не от­ходил от хозяйки и, казалось, всецело разделял ее горе. Время от времени он обегал углы загона, разрывал на­воз, словно хотел отыскать овец, потом, возвратившись к хозяйке, садился рядом и, вытягивая морду в сторону гор, выл, вторя осиротевшей Вайре.

Сквозь слезы, застилавшие глаза, она видела одну и ту же картину. Вот полицейские выдергивают колья, к которым привязаны волы и корова; вот овцы, испуган­ные, жалобно блеющие, сбиваются у стен, а полицейские сгоняют их в кучу. Замахиваются своими длинными ду­бинками на отчаянно лающего Умана... Вот стадо идет по дороге и исчезает в облаках пыли.

Вайра проплакала два дня, до темноты сидя у дверей загона. Потом она немного успокоилась, хотя слезы то и дело выступали у нее на глазах. Она не могла пред­ставить себе жизни без овец. Ей снились путаные, обрывочные сны, она видела овец, мать, все было по-прежнему, и вдруг, размахивая дубинками, врывались поли­цейские и безобразный, страшный, как неотвратимое не­счастье, дон Энкарно.

Проходили дни, Слезы Вайры высохли, но забыть своих овец она не могла. Как ей хотелось увидеть их снова! Как-то она вспомнила об игрушечных глиняных барашках, которых отец не раз привозил ей с ярмарки на страстной неделе, и решила, что сама сделает таких же. Вайра замесила глину. И вот в углу загона один за дру­гим появились белые ярочки, черные барашки, старые бараны и овцы и, наконец, величественный вожаке длин­ными изогнутыми рогами. Через несколько недель новое стадо заполнило весь угол загона. Но они не умели бе­гать и играть, они не блеяли, не щипали траву, не хотели идти в горы, не разбегались по загону, не боялись лая Умана. Это были безжизненные игрушки, а девочка хо­тела вдохнуть в них жизнь, хотела, чтобы они резвились... Напрасно. Скоро Вайра заскучала, глиняные овцы ей надоели, она опять ни с того ни с сего начинала плакать, а иногда на нее находило желание перебить их, но что-то ее удерживало.

Сабаста старалась развеять горе дочери, увести ее из загона. Она усаживала Вайру рядом с собой под наве­сом, давала ей шерсть и веретено. Обе начинали прясть. За пряжей Сабаста пыталась то строгим словом, то лаской образумить дочь, но Вайра мрачнела еще больше.

- Довольно, мама, не надоедай мне, — говорила она, бросала веретено и убегала в загон к своей игру­шечной отаре. Тогда Сабаста выходила из себя и хвата­лась за хворостину.

- Неблагодарная!.. Бессовестная! Глупая!.. — приго­варивала она, стегая Вайру. А потом мать и дочь долго и безутешно плакали.

Шли дни, скучные и пустые, как сжатое поле, даже воздух родного дома казался тяжелым. Жизнь замерла, подернулась ряской, словно вода в болоте, скука овла­дела Вайрой, девочка не знала, куда девать себя. Даже лай Умана нагонял на нее тоску. Игры братьев и сестер тоже раздражали девочку. Когда мать уходила из дома, она усаживала малышей с собой рядом и заставляла любоваться игрушечным стадом, а если они не хотели, она их била. И странное, почти радостное облегчение испытывала Вайра, наказывая детишек. А когда возвращалась Сабаста, все хором начинали жаловаться на Вайру, тогда усталая Сабаста принималась бранить не­послушную дочь и порой даже колотила.

Однако Сабасту не очень беспокоили капризы стар­шей дочери. Она понимала, что девочка места себе не находит, потому что у нее отняли овец. Долго так не будет продолжаться. Понемногу горе забудется. Но шли недели и месяцы, а все оставалось по-прежнему. Вайра почти ничего не ела, забросила игры, обижала малышей и плохо спала. Мать заволновалась и решила обратиться к соседям. Кто-то посоветовал Сабасте, чтобы она брала дочь с собой, когда ездит менять продукты. Вайра не противилась, но не стала веселей; во время поездок она скучала еще больше. Как только она вспоминала о паст­бище, об овцах, об опустевшем загоне, на глаза ее наверстывались слезы. Ела она неохотно, ничто ее не инте­ресовало. Вернувшись же домой, она первым делом бежала к загону, около которого ее терпеливо ждал верный Умана.

Однажды под вечер тата Кристу зашел проведать Сабасту. Последний раз он был у нее на поминальном обеде. Увидев старика, Сабаста расплакалась и, как родному, рассказала о своих несчастьях. Услышав, сколько ей пришлось выстрадать, тата Кристу огорчился. Но больше всего его расстроила похудевшая, неузна­ваемо изменившаяся Вайра.

- Похоже, что бедняжка заболела, — сказал Кристу. — Не отправить ли ее в горы? Может быть, в асьенде ей дадут пасти овец...

Одна работница в асьенде недавно вышла замуж, поэтому ей искали замену. Но когда мать сказала Вайре, что ее берут пасти хозяйских овец, девочка вспыхнула и закричала:

- Не буду я их пасти! Я хочу пасти только наших! А их угнали злые чоло. Не буду пасти чужих овец!..

Она так и не пошла. Ни Сабаста, ни соседи ничего не могли с ней поделать. Сабаста взялась за палку, но и это не помогло:

- Лучше убей меня!.. — кричала Вайра, — убей, но не посылай с чужим стадом!

Мать отступила, но девочка стала таять на глазах, страшно побледнела, и взгляд ее, когда-то задорный и живой, утратил свой блеск. Сабаста боялась, что дочь, так же как когда-то Ланчи, подстерегает беда, и решила позвать ханпири. Тот опять потер всемогущий миллу, и камень все подробно рассказал. На нем, как и тогда, появились горы, обрывы, ущелья, овечьи отары и еще что-то такое, чего никто, кроме ханпири, не по­нял.

- Вакха...— прошептал он благоговейно и, обра­щаясь к больной, многозначительно проговорил: — По­хоже, что Вакха чего-то хочет от тебя...

Это положило конец колебаниям Вайры. В тот же вечер она подошла к матери и сказала:

- Я пойду в горы, мама, пойду с любым стадом. Буду смотреть за ним, как за нашим.

Однако в асьенде уже подыскали кого-то. К счастью, в это время от управляющего ушел пастух. Он нечаянно подбил камнем ногу одной из лучших ярок в отаре. По­нятно, что его как следует наказали палками, и он сбе­жал в ту же ночь. Вот неблагодарный! Он забыл хозяй­ские милости, забыл, что чуть ли - не с младенческих лет был взят в дом и супруга управляющего сама воспи­тывала его. Должно быть, только и ждал, когда подра­стет, чтобы черной неблагодарностью отплатить зa добро...

На его место взяли Вайру договорились о плате, причем управляющий считал ее очень высокой, а Сабасте она казалась слишком ничтожной.

Ребята прослышали о том, что Вайра опять выходит в горы, и очень обрадовались. Они ждали своего вожака с нетерпением. Оживленно обсуждали, во что будут иг­рать, какие песни станут петь, строили тысячи планов. Когда же пастушата увидели, как Вайра поднимается в гору, как вьются по ветру ее волосы и мелькает ее красная юбка, они с веселыми криками сбежались к ее любимому камню. Надо ли говорить, с какими восторженными криками они ее окружили. Они заставили ее взобраться на камень, но она молчала и отчужденно смот­рела на своих друзей.

- Хай, ваминка²⁴! [24] — воскликнул какой-то востор­женный малыш, поднимая руку к небу,

- Хай, ваминка!.. — подхватили остальные и ра­достно запрыгали вокруг девочки. Ребята сразу за­метили, что Вайра очень изменилась. Она выросла и похудела. Лицо ее стало бледным, а сама она — странно задумчивой, будто ее коснулась таинственная рука духа гор.

Вскоре ребята с огорчением заметили, что Вайра по­теряла всякий интерес к играм, ее ничто не веселило. Она ждала, пока другие затеят игру, и даже, когда на­чинали играть, общее веселье не заражало ее; все реже звучал смех девочки. Любой пустяк выводил ее из себя, она часто говорила, что устала, и, усевшись в тени фи­сташкового деревца, вязала льихлью ²⁵[25] и чунпи²⁶ [26] для маленьких. Да, Вайра очень изменилась, прежние веселые дни ушли в прошлое. Ребята опять принялись ссориться между собой. Когда один из них предлагал иг­рать, уже никто не говорил: «Давай! Ведь Вайра тоже играет!» Если ребята перекликались, распевая песни, ко­торые Вайра так любила когда-то, она молчала. А если пряталась в ущелье, то не откликалась на зов детишек, и они не могли ее найти. Да, она стала совсем другой.

Еe просто нельзя было узнать. Ребята приставали к ней с вопросами, строили догадки, недоумевали.

- Почему ты не играешь с нами, как раньше? — однажды спросил ее кто-то из них.

- Потому что я пасу чужое стадо.

Ответ не убедил ребят.

- А кто тебя заставляет? — с упреком спросил другой.

- Мне приказал Вакха.

Мальчишка засмеялся, он явно не верил ей. Вайра подняла камень, швырнула в голову насмешника и убе­жала к своему дереву; она слышала, как он хнычет сзади, но не знала, что в кровь разбила ему голову.

Никто не хотел больше верить рассказам Вайры о Вакхе, да и вообще она оказалась врушкой, просто со­чинила эту историю.

Вскоре ребятишки нашли себе нового вожака. И опять стали играть и петь, но уже без Вайры, о ней не вспо­минали, а если и заговаривали, то не иначе как с издев­кой. Ее прозвали Ваминкой. Какой дурак придумал та­кое? Вайра — Ваминка... Смешно!

Новый вожак носил прозвище Кхиркинчу²⁷ [27], потому что все лицо его было изрыто оспой. Он выделялся не столько изобретательностью, сколько умением сочинять, и когда он рассказывал всякие небылицы, выдавая их за правду, все слушали с восхищением, а он бук­вально лопался от гордости.

- Ваминка! Чхалла²⁸! [28] Ваминка! Иди к нам иг­рать!..— заорал он однажды, издеваясь над Вайрой, и, хохоча, запрыгал на одной ноге.

Вайра молча заложила в пращу сухой мокомоко²⁹ [29] и пустила его в насмешника. Тот был настолько погло­щен своей затеей, что не успел нагнуться, и кактус уда­рил ему прямо в лицо. Острые колючки глубоко вонзи­лись бедняге в губы, в нос, в щеки, и никак их нельзя было вытащить. Несчастный завопил во весь голос, ре­бята в замешательстве суетились, сама Вайра очень ис­пугалась. Напрасно друзья старались извлечь шипы мокомоко. Несколько дней мальчишка не показывался в горах, раны его не заживали, и, родители забияки поругались с Сабастой. Но с тех пор никто из детей не осмеливался издеваться над Вайрой, а она была только рада этому. Никто ее не трогал, и она спокойно вязала в тени фисташкового дерева, думая о своем.

Отара управляющего была не только гораздо больше, чем отара ее родителей, но к тому же весьма непослуш­ная. Овцы постоянно разбегались, с них ни на минуту нельзя было глаз спустить. Часто они смешивались с ов­цами из других отар, а потом попробуй выгони их оттуда. Ее милые овечки никогда так себя не вели. А с этими глупыми тварями даже Умана не мог справиться. Он злился, когда они не слушались его лая, кусал их и кон­чал тем, что убегал и ложился в тени. Тогда, чтобы при­звать их к порядку, Вайра брала в руки пращу. Они со­вершенно выводили ее из себя, и она приучилась ругаться. А животные с каждым днем становились строптивее. Вайра ненавидела овец, да, ненавидела. Хотя жена упра­вляющего строго-настрого запретила их бить, девочка испытывала наслаждение, когда камень попадал в них. Нельзя сказать, чтобы Вайра хотела прикончить непо­слушных тварей, но, если ей случалось подбить их, со­весть не мучила ее. Зато жена управляющего каждый раз, когда замечала, что какая-нибудь из овец прихрамывает, устраивала страшный шум. Осыпая Вайру бесконечными проклятиями, она не успокаивалась до тех пор, пока не вцеплялась обеими руками в волосы паршивой девчонки, в эти, как она выражалась, космы, на которые ей было тошно смотреть.

Однако постоянные побои только ожесточили Вайру. Она совсем не боялась и не старалась быть осторожнее, как поступила бы на ее месте любая девочка, наоборот, ругань хозяйки как бы придала ей сил; чем больше ее били, тем она становилась непослушнее.

Как-то пущенный Вайрой камень попал прямо в го­лову овце и проломил ей череп. Эта овца, вся черная, но с белой головой и белыми ножками, к несчастью, была любимицей хозяев. Бедняжка тут же испустила дух, и Вайра сбросила ее в пропасть. Когда она пригнала отару жена управляющего сразу заметила, что овцы нет.

— Она, наверно, прибилась к другой отаре, все время лезла к чужим..., — объяснила Вайра.

Хозяйка, казалось, поверила, но все же пригрозила девочке:

- Смотри, если и завтра ее не будет, плохо тебе придется!..

Но тем же вечером рябой мальчишка, которому Вайра так ловко залепила кактусом в лицо, явился к упра­вляющему с мертвой овцой на плечах и рассказал, как Вайра расправилась с овцой, добавив, по своему обыкновению, совершенно невероятные подробности.

Следующее утро было самым черным в жизни Вайры. Жена управляющего так ударила ее палкой, что Вайра не могла устоять на ногах, но хозяйке этого было мало, она вцепилась в волосы Вайры, заставила ее подняться и избила до бесчувствия. Страшные ругательства, кото­рые сыпались с ее языка, причиняли девочке не меньшую боль. Наконец ее выгнали в горы без пищи, без воды, с этими проклятыми овцами. Но она уже не ис­пытывала к ним прежней ненависти, и не потому, что ее избили. Горы встретили ее неприветливо. Солнце смот­рело с упреком. Ну и пусть! Ведь овцы не ее. Рассеяв­шись по дальним холмам, наблюдали за Вайрой ее быв­шие друзья. Наверное, они смеются над ней. Все тело девочки болело, она дышала с трудом.

Кое-кто из ребят подошел поближе, любопытные стали расспрашивать, что с ней, откуда такие синяки. Вайре не хотелось отвечать, все равно они ничем не мо­гут ей помочь. Но ребята пожалели ее. Они поочередно стерегли отару, без их помощи овцы, наверное, разбре­лись бы, тем более что Умана совсем обленился, а Вайра не могла ни бегать, ни даже бросить камня. Ре­бята хотя и сгорали от любопытства, но больше не приставали с вопросами. Они принесли воды и поделились с ней пищей. Только вечером, вернувшись домой, они узнали, что случилось. Кто-то видел, как избивала Вайру хозяйка, известная своей жестокостью. В селении ее не­навидели. Утром следующего дня ребята собрались око­ло Вайры.

- Мы знаем обо всем, — сказал самый младший. — С Кхиркинчу больше никто играть не станет!

Вайра промолчала, но ей было приятно общее сочув­ствие. В этот день Кхиркинчу очень поздно пригнал своих овец. Ребята заметили его, когда он только начал взбираться в гору. Они подняли крик, засвистели, и ябеда испугался. Он свернул в сторону и старался держаться подальше.

Еще несколько дней Вайра прихрамывала. Ребята только и ждали случая, чтобы как-нибудь отомстить Кхиркинчу, а он, оставшись в одиночестве, не мог по­стоять за себя: и перешел на другое пастбище, хотя до него путь был неблизкий. Но и здесь они его настигли. Однажды дети притащили панцирь броненосца, кроме того, каждый захватил с собой консервную банку. Под­весив панцирь так, чтобы его хорошо было видно снизу, где доносчик пас свое стадо, они подняли страшный крик и колотили что было мочи палками по пустой банке, а когда Кхиркинчу поднял голову, они забросали пан­цирь броненосца камнями. Кхиркинчу, конечно, пре­красно понял, что это значит: броненосцы тоже живут в одиночку... Так маленький предатель стал жертвой постоянных насмешек своих бывших товарищей. Они по­стоянно придумывали новые способы отомстить за Вайру и бурно веселились, когда затея удавалась. К чести Вайры нужно сказать, что ей не очень-то были по душе эти забавы, хотя она и не удерживала товарищей, быть может, потому что искала уединения. Ее не радовали их игры, и, когда кто-либо из ребят предлагал начать игру, девочка всегда находила предлог для отказа.

Однажды на рассвете Вайра обнаружила в загоне двух мертворожденных ягнят, какая-то ярка скинула. К счастью, жена управляющего проспала, и Вайра, чтобы избежать наказания, зарыла мертвых ягнят в куче на­воза. Никто этого не видел. В тот день ребята на паст­бище озорничали больше обычного. Они вдоволь поизде­вались над Кхиркинчу, а когда надоело, прибежали к Вайре и стали просить ее поиграть с ними. Сначала Вайра наотрез отказалась, но потом уступила и побе­жала в горы. Ребята пустились за ней. Вайра бежала быстро, совсем как раньше, и они знали, что догнать ее нелегко, а уж если спрячется, то не найдешь. Добежав до рожковых деревьев, они увидели на ветвях одного из них огромное гнездо диких пчел. Такую находку нельзя упускать. Сражение началось немедленно и было жарким. Пчелы жалили беспощадно. Почти у всех ребят лица и уши распухли, а ладони стали похожи на сдобные лепешки. Победа досталась дорогой ценой, но гнез­до упало и разбилось. Золотые нити меда заструились по осколкам. Ребятам этого только и надо было. Не каждый день так полакомишься. Они строго поровну разделили соты и насладились плодами победы. Все ре­шили, что никогда не ели ничего вкуснее.

Аромат меда еще сохранялся у них во рту, когда они пустились в обратный путь, но тут кто-то из шедших впе­реди пронзительно закричал:

- Лиса!..

Дети увидели, как хищница мчалась вверх по склону горы, уже довольно далеко, волоча по камням малень­кого ягненка. Все с отчаянным воплем кинулись за ней. Они знали, что делать в подобных случаях, и завизжали, как одержимые. Уже не раз им удавалось таким образом спасать ягнят. Они старались изо всех сил. Лисица бе­жала прямо к вершине, она не петляла, и это облегчало погоню. Преследуемая диким криком ребят, которые бук­вально наступали ей на хвост, лиса бросила ягненка и исчезла в кустах. Но она слишком глубоко вон­зила клыки в горло ягненка, и тот был мертв. Чей? Каждый надеялся, что не его. Вскоре стало ясно, что это был ягненок из стада Вайры. Запыхавшиеся ребята смотрели на нее с состраданием. Все знали, что ее ждет.

- Нет мне счастья, — сурово проговорила девочка.

И вдруг необъяснимая злость охватила ее.

- Пусть они все подохнут!.. — закричала Вайра и, схватив большой камень, пустила им в овец.

Тяжелый камень угодил какой-то овце в ногу и сло­мал ее.

Зачем ты продаешь меня, мама? Я же не овца!

- ... Не-е-ет!.. Не-е-ет!.. — упиралась Вайра, испуская душераздирающие крики.

Мать, лицо которой исказили боль и сострадание, пыталась уговорить ее.

- Не-е-ет! Не-е-ет, мама!.. Возьми меня с собой!

- Хозяева не будут обижать тебя, дочка!.. — умо­ляюще повторяла Сабаста.

Будущие хозяева Вайры наблюдали за этой сценой с явным беспокойством, ожидая, когда девчонка перестанет капризничать.

- Мы будем кормить тебя досыта. Бить не станем. Я подарю тебе игрушки... — вмешалась чола, стараясь говорить как можно ласковее.

- Мама! Не продавай меня!.. Я хочу домой! Хочу домой!..

Каждое слово девочки раскаленным свинцом жгло сердце матери.

- Что я могу поделать, дочка, — зашептала ей на ухо Сабаста, сама готовая заплакать. — Дома-то у нас есть нечего...

- Но ты же моя мама! Ты накормишь меня чем-ни­будь. Я землю буду есть, в тряпках ходить, только бы жить рядом с тобой!

Слезы Вайры могли бы тронуть камень. Сабаста с трудом удерживалась, чтобы не заголосить вместе с ней. Хозяева уговаривали упрямицу, не жалея слов, стараясь успокоить ее заманчивыми обещаниями.

- Татай ячан! Ты будешь у нас, как своя... — гово­рил дон Энкарно, и, как всегда при волнении, щеки его вздрагивали. — Все у тебя будет... Шелковые юбки... Платки разноцветные... Шляпу городскую купим...

- Есть будешь только вкусное! — подхватывала чола. — Конфеты из магазина, сладкие сухарики. Обеды жирные-прежирные. Все дадим, чего захочешь.

Девочка никого не слушала. Судорожно вцепившись в юбку матери, она, не умолкая, кричала:

- Мама, мама!.. Зачем ты продаешь меня, ма­ма?.. Ведь я не овца, не курица!.. Я же твоя дочь, мама!..

-Юсний ячан!.. Сабаста... Документ у тебя... Деньги ты взяла... Отдавай дочь... Уходи... Мы сами справимся с девчонкой!..

У Сабасты не хватило духу оторвать руки дочери от юбки. Но с доном Энкарно шутки плохи. Его огромные лапы схватили тоненькое тельце ребенка и вырвали из объятий матери. Бедная девочка почувствовала себя травинкой, которую с корнем вытащили из земли. Вайра отчаянно билась и захлебывалась в слезах.

Она очнулась в запертой комнате, куда едва прони­кал свет. Вайра никак не могла успокоиться, она не желала оставаться здесь и выражала свой протест безутешными, надрывавшими сердце рыданиями. Де­вочка изо всех сил била кулачками в дверь, трясла ее так, словно хотела сломать, дергала оконные рамы. Она про­сила и проклинала, умоляла и грозила, звала мать, при­зывала на помощь и дух отца, и всех святых, и снова стучала в стены. Ее вопли чем-то напоминали завывание штормового ветра.

- Отец!.. Отец!.. Послушай меня! Помоги мне!..— заклинала она дрожащим голоском, способным тронуть самое черствое сердце. — Помоги мне, отец!.. Ты не слы­шишь меня?.. Разве душа твоя умерла?

Но стены были глухи к ее мольбам, дверь молчала. Ни звука не раздалось в ответ, будто все вокруг вы­мерло. «Тихо, как в могиле», — подумала Вайра, но она не хотела быть заживо погребенной и опять, и опять кричала, плакала и проклинала, стучала в стены, трясла дверь. Всеми силами девочка старалась сломить это страшное молчание, казалось, она стала взрослее после пережитого и многое поняла.

Наконец пришла усталость и принесла с собой тишину. В изнеможении Вайра забилась в угол, время от вре­мени всхлипывая, но вскоре, обессиленная, заснула.

Проснулась Вайра от скрипа открывающейся двери. Свет ослепил ее, она вскочила и бросилась было вон, однако в дверях, заслоняя выход, стояла плотная жен­щина. Чола. Хозяйка. Бежать не удалось.

- Ты, наверное, проголодалась, доченька, — проговорила она приторным голосом. Хозяйка принесла глиня­ную миску, полную еды. Поставив ее на ближайшую от двери табуретку, чола прибавила:

— Вот твой обед, ешь. — И вышла.

Девочка опять метнулась к двери, но та уже была заперта снаружи. Вайру снова охватило отчаяние. Снова она билась о стены, трясла дверь, но на этот раз скоро обессилела и притихла в своем углу.

Под вечер в комнату вошли двое незнакомых маль­чиков. Дверь за ними тотчас же захлопнулась. «Еще двоих купили», — подумала Вайра. Мальчик постарше взобрался на окно и открыл форточку. В комнате стало светло. «Нет, их не купили, — решила Вайра, — Это кхапахкуна³⁰[30]».

- Мы пришли поиграть с тобой, — сказал на кечуа старший, подходя к ней.

Девочка упрямо молчала, только еще глубже заби­лась в свой угол, как зверек, преследуемый собаками, забивается в нору.

Младший мальчик, боявшийся подойти к Вайре слиш­ком близко, обратился к брату по-испански:

- Спроси, как ее зовут.

Тот повторил вопрос на кечуа. Вайра молчала. Он переспросил еще и еще раз. Вайра не проронила ни слова.

- Она немая, — решительно заявил младший и, вы­тащив из кармана стеклянные шарики, принялся катать их по полу.

А старший достал из кармана большой кусок халвы и протянул его девочке.

- Бери, — сказал он. — Она очень сладкая.

Но Вайра даже не взглянула на лакомство. Тогда младший мальчик подошел к ней.

- Ты служанка, которую мы купили? — спросил он. — Разве ты не умеешь говорить?..

Вайра не шелохнулась. Старший опять протянул ей халву.

- Ты попробуй. Я очень люблю ее, она такая вкус­ная! Ну, попробуй, не будь глупой. Ее привезли из Ко­чабамбы.

Увидев, что уговоры не действуют, мальчик бросил халву на колени Вайре и сел на пол рядом с нею. Де­вочка подпрыгнула, как дикая кошка, и вцепилась ему в лицо. Мальчик вскочил и с воплями выбежал из ком­наты. За ним, испуганно крича, последовал младший. Вайра осталась сидеть в своем углу. «Сейчас придет чола и побьет меня, как жена управляющего», — думала она. Но время шло, и никто не появлялся. Ее не нака­зали.

Когда стемнело, пришел тата священник. Он принес с собой свечу, зажег ее и поставил на столик. Присев на скамейку и усадив рядом Вайру, он заговорил. Что-что, а говорить он умел. Не одну дикарку он приручил, не одну обратил в истинную веру и наставил на пра­вильный путь. Он превосходно умел добиваться своего. А кроме того, сам всемогущий господь бог помогал ему. Он говорил долго, и девочка, казалось, благоговейно внимала его словам, проникавшим в самое сердце. Свя­щенник уже собирался кончить, когда заметил, что Вайра заснула. Ну что ж, пусть поспит.

Проснувшись, Вайра увидела, что в комнате никого нет. Свеча на столе догорала. Рядом со скамейкой на полу была приготовлена постель из овечьих шкур. Взгля­нув на окно, Вайра обнаружила, что закрыто оно не­плотно, осталась довольно широкая щель. Может быть, через нее удастся пролезть! Недолго думая, она взобра­лась на окно и просунула голову в отверстие. Решетка! Но за ней улица. Долго боролась Вайра с толстыми прутьями, которые яростно сопротивлялись, словно их сжимала невидимая могучая рука. Девочка отчаянным усилием протиснула свое тело между прутьями и мед­ленно заскользила, сжатая с обеих сторон. Руки, плечи, грудь невыносимо болели, но боль лишь увеличивала решимость Вайры вырваться на волю. Когда ей удалось наконец выскользнуть на улицу и ноги коснулись камней мостовой, а ласковая ночь, приветливо сверкавшая тысячами звезд, нежно окутала ее прохладой, беглянку охватило радостное чувство. Вокруг царило спокойствие, и сердце Вайры гулко забилось. Она побежала. Сзади во дворе дома, который она покинула, пропел пе­тух. Где-то залаяла собака. Какое счастье возвращаться домой! Как хорошо снова очутиться на свободе! Вайра взволнованно думала о встрече с матерью. То там, то здесь раздавалось пение петухов. Постепенно звезды на­чали бледнеть. Среди ветвей мимоз и фисташковых де­ревьев послышались робкие трели птиц. Легкий пред­утренний ветерок прошелся по верхушкам маисовых стеб­лей. Когда Вайра подбежала к родной хижине, уже све­тало.

Сабаста только что оделась и, стоя на коленях, мо­лилась. Ребятишки еще спали. Увидев дочь, Сабаста опешила. Ночью она думала о дочери, и, когда закры­вала глаза, Вайра стояла перед ней. И вот Вайра верну­лась... Нет, нет, не может быть!..

— Мама, я убежала, — весело закричала Вайра и, забравшись на кирпичную лежанку, где спали детишки, бросилась в объятия матери. Девчонка сошла с ума! Сабаста была вне себя, злость душила ее, она схватила Вайру за косы и как следует оттрепала.

- Вон! Сейчас же вон отсюда!.. Возвращайся обратно, я не хочу видеть тебя! — надрывалась мать, так толкнув Вайру, что та упала с лежанки.

Как жалкая собачонка, которая жмется к ногам хо­зяина, когда тот бьет ее, прижалась Вайра к порогу, всем своим видом умоляя не прогонять ее. Но мать вы­тащила девочку во двор и, подняв хворостину, закри­чала:

- Уходи!..

Вайра не двигалась. Тогда мать стала беспощадно хлестать ее; девочка пронзительно закричала. Ребятишки выбежали в одних рубашонках и столпились у двери, в испуге глядя на сестру.

- Уходи! — повторила мать, указывая хворостиной на дорогу. Вайра не пошевельнулась, ее упорство окон­чательно вывело из себя Сабасту, и она закричала в ис­ступлении: — Я убью тебя!..

- Убей! Убей, но не прогоняй... — едва слышно всхлипнула Вайра, обхватив ноги матери. Случилось то, чего Вайра никак не ожидала: сердце матери дрогнуло, хворостина выпала из ее рук. Девочка решила, что беда миновала: она останется дома.

Сабаста разводила огонь, тягостные мысли овладели ею. Никогда она не думала, что дочь будет так упря­миться, никогда ей не приходило в голову, что Вайра так привязана к родной хижине и к ней. Глупышка! Она ничего не хочет понимать. Забыла, что отца нет. Теперь Сабаста сама должна прокормить малышей и оплатить поденщиков, работающих на хозяина. Вайра могла бы ей помочь. Новая отсрочка дона Энкарно, согласован­ная с коррехидором, кончается через год; вся скотина уже продана, а денег, чтобы расплатиться с долгами, не хватило. Правда, ей удалось еще немного подзанять, так что можно продержаться, пока высохнут дороги. А Вайра ничего не понимает, она все погубит. «О мать Суруми³¹[31], что будет с нами, если девочка не вернется к дону Энкарно? Спаси меня, мать Суруми!..»

Уповая на помощь богов, Сабаста решила уговорить непослушную дочь и позвала ее. Сабаста не жалела слов. Она вспомнила прежний достаток, в котором жила семья до смерти Ланчи, рассказала о долгах, в которые пришлось влезть, чтобы достойно почтить его память. Пожаловалась на плохой урожай и на другие неудачи, помешавшие ей вовремя рассчитаться с долгами, состав­лявшими вместе с процентами и штрафами огромную сумму. Она прослезилась, когда говорила о том, как жестокие люди угнали со двора весь скот. Не забыла ни одной подробности печальной истории, когда она не смогла уплатить в срок дону Энкарно и ее отвели к кор­рехидору, а там долго издевались и били и потом поса­дили в подвал, где держали четыре дня без еды. Затем дон Энкарно разрешил отпустить ее, но с условием, что сначала она подпишет бумагу и только тогда ей дадут денег. А когда она сказала, что и слышать не хочет ни о каких бумагах, ее отвели обратно в подвал и продер­жали там еще сутки, и все это время она думала, думала, и от этих дум голова у нее разболелась. Что делать, что делать?.. Закрома пустые, в период дождей торговать нельзя, а управляющий наседал на нее все решительнее. И Вайра, после того как ее прогнали от управляющего, ничем не помогала...

- Ты уже большая, дочка, — закончила Сабаста, вытирая слезы. — Пора тебе понять, как тяжело мне приходится.

И Вайра поняла. Слова матери открыли ей глаза на многое из того, чего она раньше не понимала, хотя и видела ежедневно, как трудно ей живется. «Да, я уже большая, я должна помогать матери», — подумала она и пробормотала:

- Я вернусь туда. Только я не хочу, чтобы меня за­пирали...

- Нет, они не будут запирать тебя, девочка. Я сама попрошу их, если ты обещаешь не убегать больше.

- Только я боюсь возвращаться одна. Они побьют меня.

- Я сама отведу тебя, дочка.

Когда Сабаста с Вайрой подходили к дому Энкарно, мальчики, которые навещали ее вчера, играли на по­роге.

- Кошка!.. Кошка идет!.. — испуганно крикнул млад­ший, заметив Вайру, и юркнул в дверь.

- Кошка!..— закричал старший и убежал за братом.

Дон Энкарно, собравшийся на поиски беглянки, уже облачился в пончо, когда увидел, что во двор входит Вайра вместе с матерью. Дон Энкарно был поражен: пролезла через решетку, удрала и вдруг, на тебе, сама пришла. Но он не успел и рта раскрыть, как появилась его жена, настроенная весьма воинственно.

- Что это такое? Удрала! Да еще в первую ночь! — завопила она, подходя к Вайре с явным намерением вцепиться ей в волосы, но под суровым взглядом мужа отступила, ограничившись руганью.

-Что ты думаешь, сопливая девчонка?! Ты пони­маешь, сколько ты нам стоила?..

Этим и обошлось. Сабаста сказала, что девочка сама захотела вернуться и больше не убежит. Но хозяйке этого было мало, она потребовала, чтобы Вайра подтвер­дила слова матери.

- Больше не убегу, — серьезно проговорила девочка, не поднимая глаз от пола. — Только не запирайте меня в темной комнате.

- Татай ячан, не бойся... Мы больше не станем запи­рать тебя... — пообещал дон Энкарно. — Мы будем лю­бить тебя, как дочь.

- Чего тебе еще нужно? — вмешалась чола. — Ты у нас многому научишься. Выучишься прислуживать. Сейчас ты неотесанная индианка, а мы из тебя сделаем образованную. Потом сама будешь нас благодарить, сама скажешь: «Они сделали из меня человека».

И действительно, первое время хозяева обращались с ней хорошо, лучше не надо. Не били. Не заставляли много работать, есть давали вдоволь, разрешали спать сколько угодно, подарили платье и даже башмаки. Де­вочка понемногу привыкла. Мальчики перестали бояться ее, между детьми завязалась дружба.

Но по мере того, как птичка обживалась в клетке, от­ношение хозяев заметно менялось. Есть Вайре давали все меньше и меньше. Иногда будили до восхода солнца и приказывали подметать двор. Если она недостаточно быстро выполняла то или иное приказание, на нее покрикивали. Теперь она спала уже не в комнате, а на кухне, вместе с кроликами. Два раза в неделю по вечерам тата священник рассказывал ей жития святых, учил молиться и читать.

Донья Элота старалась научить служанку разговари­вать с хозяевами подобающим образом. Священника Вайра обязана была называть «падресито³²» [32], хотя люди его называли «тата священник». Дона Энкарно она звала «папасу³³»[33], донью Элоту «мамита³⁴»[34], а мальчиков только «ниньо³⁵ [35] Фансито» и «ниньо Хуанорсито». При­ходивших в дом гостей Вайра величала «сеньор» или «сеньора». Донья Элота считала, что маленькая дикарка должна чувствовать разницу между господами и простыми людьми.

Только поздно вечером, когда Вайра ложилась, она могла наконец всласть помечтать: вспомнить мать, род­ной дом, братишек и сестренок, высокие гетры — все, что безвозвратно ушло, превратилось в воспоминание, порой ранящее сердце, порой похожее на чудесную сказку, кото­рую рассказывали ей когда-то лунной ночью ребятишки, сидя у порога хижины. Каким далеким казалось ей про­шлое! Качается под ветром зеленый маис, пережевывают жвачку волы, отец работает в поле, безутешно плачет мать. Да, все прошло. Теперь она рабыня. Хотя она и на­зывается служанкой, но она рабыня, потому что дон Эн­карно купил ее. Она знала, что в селении презирали тех, кто отдавал детей в услужение к кхапахкуна или прода­вал их. Тот, кто нанимался слугой, навсегда терял ува­жение односельчан. Она хорошо помнила: когда дочь вдовы Сисы вернулась от хозяев, никто не хотел водиться с ней. Во время гулянья на празднике всех святых ни один молодой парень не подошел к бывшей служанке. Вайра понимала, что и ее ждет такая же участь.

Время шло, а работы у Вайры становилось все больше.

- Просыпайся, солнце сейчас взойдет, — будила ее каждое утро донья Элота. Вайра вскакивала, хватала веник и шла подметать двор. Потом убирала кухню и комнаты, потом загон для скота. Так всю первую поло­вину утра она не выпускала из рук метлы, казалось, му­сору конца не будет, особенно, если накануне привозили дрова или в чичерии было много народу. Донья Элота была чичерой³⁶ [36], и ничто на свете не могло заставить ее отказаться от этого занятия, даже постоянные просьбы сына, заклинавшего ее именем божьим и всеми святыми. Иногда дело доходило до ссоры.

-Пойми, мама, ты подрываешь мой авторитет! — восклицал священник, выведенный из себя.

- Я? Твоя мать? А кто тебя сделал священником, кто день и ночь варил чичу и убирал блевотину пьяниц? А теперь ты хочешь, чтобы я перестала гнать чичу?.. Может быть, в церкви не хватает святой воды, чтобы смыть грязь, в которой я извалялась? Или ты не знаешь таких молитв, чтобы мне простились грехи?..

Красноречие матери убеждало сына, и он смиренно лепетал в ответ:

- За ранней мессой я буду молить бога, чтобы он вразумил тебя...

Подобные стычки происходили всегда на языке кечуа, донья Элота почти не говорила по-испански. Зато чичу она гнала отлично. Правда, чича, изготовленная в се­лении, славилась по всей долине, но лучшей из лучших всегда считалась чича доньи Элоты. Тот день, когда над крышей ее дома появлялся акхаллантху³⁷[37], был праздни­ком для всей округи. При каждом удобном случае донья Элота с законной гордостью хвасталась, будто еще не бывало такого, чтобы она не могла приготовить за сутки семисот литров. Если самым взыскательным любителям этого напитка вдруг хотелось попробовать превосходнейшей чичи, и они спрашивали у друзей, у слуг или даже у детей, где бы ее достать, ответ был один: «у матери священника» или «у жены коммерсанта», что было одно и то же. Впрочем, отвечали и короче: просто «у коммерсанта» или же «у священника». Между тем приготовление чичи интересовало не только пьяниц. По правде говоря, вся округа принимала участие в этом деле. Урожай маиса почти целиком скупался мельни­ками, которые мололи его и продавали муку индианкам. Индианки изготовляли мукху и продавали ее знакомым чичерам. Находились и такие предприимчивые люди, которые скупали чичу оптом и везли на рынки в Коча­бамбу или в Ла-Пас. Таким образом, местная чича не только поила, но и кормила всю долину. Да оно и понятно: по мнению знатоков, местная чича — ни с чем несравнимый напиток. Если приходилось выбирать между вином, пивом и чичей, их выбор непременно падал на чичу. Чича была неиссякаемой темой для раз­говоров; какая бы интересная беседа ни велась, какой бы увлекательный спор ни разгорался, стоило упомянуть о чиче, и все тотчас же начинали с пылом превозносить ее достоинства. Для их описания существовал целый ряд эпитетов, свидетельствовавших, сколь велико было восхищение чичей. Ее называли и «божественным некта­ром», и «влагой небесной», и «элексиром науки», а когда был изобретен пенициллин, стали называть «пеницил­лином». Вообще о чиче трудно говорить равнодушно. Может быть, поэтому излишне объяснять, почему наш рас­сказ прервался. Едва мы произнесли это слово, как не­ведомая сила увлекла нас в сторону.

Итак, мы сказали, что Вайре приходилось по утрам убирать не только весь дом, но и двор. Донья Элота была просто помешана на чистоте. Она буквально забо­левала, когда видела плохо выметенный угол или соло­минку на полу. Как только девочка заканчивала уборку, чола лично осматривала все закоулки. Если она находила хотя бы крошечную соринку или соломинку, она громко звала Вайру и, дергая ее за уши, приговари­вала:

- Ты как подметаешь? Думаешь, я слепая?!

Словечки доньи Элоты на кечуа звучали чрезвычайно выразительно, но, к сожалению, всю их прелесть невозможно передать на другом языке. Язык чолы изобиловал едкими шуточками, и они сыпались на Вайру, пока она наводила чистоту, вылизывая каждую пылинку.

После уборки Вайра шла на кухню; и здесь работы хватало. Донья Элота, женщина чрезвычайно энергич­ная, ни минуты не сидела без дела, ни минуты у нее не пропадало даром, и все же без помощницы она не могла обойтись. Поэтому, если она гнала чичу или торговала, Вайра заменяла ее на кухне; если она сти­рала или гладила, Вайра дежурила около котлов с чичей; если она шла в церковь, Вайра подавала в чичерии. Нет, недаром отдали хозяева за Вайру долговую рас­писку и кругленькую сумму впридачу. Сначала от нее было мало толку, но потом девчонка научилась кое-чему и могла уже справиться с любой работой по дому. Постепенно она стала правой рукой доньи Элоты.

Кончив уборку, Вайра бежала на кухню, чистила картофель и овощи, разжигала огонь, готовила соус. Позавтракав, она таскала воду в чаны, в которых вари­лась чича, подкладывала дрова в очаг, чтобы вода все время кипела. Потом надо было накормить свиней и птицу, приготовить дров на завтра — всего не перечесть. К вечеру она с ног валилась и, когда падресито звал ее к себе в комнату читать катехизис, глаза у нее слипа­лись. Ночью ей снились родная хижина, овцы или «мамита» Элота. Вот она, измотавшись вконец, с высу­нутым, как у собаки, языком, лежит у кипящего котла чичи и отдает приказание за приказанием. Обалдев от бесконечных распоряжений, Вайра хочет тоже прилечь, но едва ее тело касается пола, как град новых приказа­ний обрушивается на нее. Вайра в страхе просыпалась. Начинало светать, но хозяйка уже была на ногах.

Мамита Элота не напрасно вставала с петухами. Только ранним утром она могла застать дома своих должников, а ей были должны почти все жители селе­ния. Но как бы она ни торопилась, она не уходила до тех пор, пока не убеждалась, что Вайра взяла веник в руки. Возвращалась же она точно ко времени, когда Вайра заканчивала уборку, или чуть раньше и осматривала весь дом. Если Вайра не успевала к ее приходу, она кричала всегда одно и то же:

- Спала, должно быть, с веником в руках! Или, может, барышня читала молитвенник?.. Смотри мне! А то вон она, палка!..

Крепкая, несмотря на полноту, подвижная и неутоми­мая, донья Элота просто скучала, если нечего было делать. С утра до вечера она хлопотала по хозяйству и бегала в чичерии. Понятно, она совершенно не выносила лодырей, которые слоняются по улице, когда все добрые люди работают. Даже мужу она не позволяла прилечь на минутку после завтрака. «Занятие для лентяев», — говорила она и посылала его с поручениями. Она была, убеждена, что все должны работать не покла­дая рук, как она. Однако донья Элота делала исключе­ние из своего правила. Ее сыночку падресито не возбра­нялось поспать во время сьесты, а вечером сыграть с друзьями в сапо или побренчать на гитаре. А все остальные, в том числе и она, существовали только для того, чтобы работать. И, разумеется, в первую очередь Вайра. Поэтому-то хозяйка выходила из себя, если видела, что девочка отдыхает. Тогда она на ломаном испанском языке заявляла: «Безделье — мать всех поро­ков» — и придумывала для нее работу. Вайра же, наобо­рот, мечтала хотя бы на минутку увидеть чолу сидящей без дела. Как бы выглядела она, такая широкоплечая и сильная, с руками, не знающими усталости, и быст­рыми глазами, если б села у очага и, разинув рот, стала слушать сказки о домовых? Невыполнимое, как все капризы детей, желание. В конце концов Вайре еще не исполнилось двенадцати лет, и понятно, почему она так страстно мечтала увидеть донью Элоту, не занятую делом. Наверно, тогда она и Вайру оставит в покое. Почему работать у хозяев гораздо тяжелее, чем пасти овец? Раньше можно было петь, веселиться, играть и даже подраться. Можно было бегать куда угодно или сидеть на месте, и никто ничего тебе не скажет. Светило яркое солнце, дул вольный свежий ветер. Она была сво­бодна. Теперь все по-иному. Тут петь, хохотать и драться могут только пьяные в чичерии. Тут не знают никаких игр, кроме сапо, которым развлекаются священник или гости в чичерии. Ходить здесь можно только со двора в кухню и из кухни в корраль с веником под мышкой или с кувшином воды на голове. Вместо горного воздуха и прохладного ветра здесь пыль и горький дым очага. Слово «отдых» здесь даже не произносили.

Глава, раскрывающая страницы примерной жизни дона Энкарно

В селении не было чоло богаче дона Энкарно. Естественно, что его окружали всеобщий почет и уважение, он пользовался большими привилегиями. Никто не сомневался в его влиянии и могуществе. Положение дона Энкарно в обществе было столь высоко, что некото­рые креольские семьи, называвшие себя «приличными», любезно принимали его у себя и не отказывались от его приглашений. Очень немногие, буквально единицы, могли похвастаться подобными успехами. Как говорил Сид Амет Бененхели³⁸ [38], счастливые были времена, когда люди все, даже покрой одежды, получали по наследству: одни носили фрак и галстук или пышные юбки и высокую прическу, а другие куртку и простую рубаху с отлож­ным воротником или яркую юбку и две толстые косы. Каждый покорялся своей судьбе — фраки водились с фраками, куртки с куртками. Они никогда не смеши­вались, как оливковое масло и уксус. Длинный фрак и короткая куртка с точностью до одного сантиметра соблюдали свою длину; и если по халатности портного куртка получалась на несколько миллиметров длинней, поднимался страшный, точно в потревоженном улье, шум, пока ошибка не исправлялась. В отношении костюма дон Энкарно был педантом. Он неизменно носил куртку и рубаху без галстука, несмотря на явное неудовольствие сына. Одеваясь таким образом, он чувствовал себя достойным уважения и в то же время не дразнил ос. Однако его куртка не закрывала ему в отличие от дру­гих чоло вход в «приличные» дома.

Но главным достижением дона Энкарно было созда­ние автобиографии. Его рассказы о своей поразитель­ной жизни и мудрые изречения неизгладимо запечат­лелись в умах жителей селения. Жизнь и деяния дона Энкарно служили образцом для всей округи. А сколько зеленых юнцов выслушивали от родителей целые лекции, в которых превозносились нравственные принципы этого необыкновенного человека! Излишне независимый муж только вздыхал, слушая свою драгоценную половину, которая поучала его, обращаясь к примерам из добро­детельной жизни дона Энкарно. Если ссорились супруги, то и здесь на помощь приходила биография дона Эн­карно. Его постоянно приглашали то посаженным отцом на свадьбу, то крестить новорожденных. Он перекрестил половину детей состоятельных родителей, и у него было чуть ли не сто крестников. Стоило посмотреть, как он шел по улице, переваливаясь всей своей тушей и разду­вая щеки, а чуть ли не каждый встречный приветствовал его: «Добрый день, кум» или «Здравствуйте, сват!». Да, без преувеличения можно сказать, что имя дона Энкарно не сходило с языка жителей селения. Дон Энкарно сказал то-то, дон Энкарно сделал то-то!.. Но не следует думать, будто основной заслугой дона Энкарно являлось то, что он произвел на свет образцового свя­щенника, — правда, к этому мнению склоняются некото­рые легкомысленные люди. Нет, он прославился повсе­местно потому, что разумно тратил время, правильно использовал свои силы, короче, был кузнецом своего сча­стья. Родился он в семье небогатой и рос круглым сиро­той; отца своего он вообще не знал, а мать умерла в ни­щете, когда ему не было и трех лет. Рассказывают, что воспитывался он в доме родственников, далека не госте­приимных, которые чаще потчевали его кнутом, чем сла­достями. Сверстники его отлично помнили, как он трясся на муле, выгоняя стадо дяди на пустошь, которая в те времена была не так далеко от селения; как вставал до восхода солнца косить клевер на арендованном дядей участке, а к заходу возвращался с двумя доверху нагруженными возами. Нелегко было ему самоучкой вы­учиться читать, писать и освоить четыре арифметических действия. Но, как только он подрос и понял, что родствен­ники никогда не станут обращаться с ним лучше, чем теперь, он навсегда исчез из дома в одну темную летнюю ночь. Правда, так поступали почти все молодые люди селения, если в родных краях судьба была к ним жестока. Рассчитывать на счастье в своем селении не приходилось, и они отправлялись на его поиски куда-нибудь подальше. Казалось, молодежь подрастала только для того, чтобы работать на рудниках Патиньо³⁹[39] и на чилийских разработках селитры. Именно оттуда рано или поздно приходили весточки об исчезнувших: либо получали письмо из Катави и «Офисина Филомена», либо кто-нибудь возвращался из этих мест и рассказывал о тех, кого повстречал. Так узнали о судьбе дона Энкарно. Может быть, из писем, а может быть, из рас­сказов в селении стало известно, что парень работает подручным на старейшем руднике «Ла Сальвадора», о ко­тором до сих пор хранят добрую память сам Патиньо и его близкие, ибо, как гласит семейное предание, именно там они собрали первый урожай миллионов. Впрочем, вскоре дошли слухи, что после драки, затеянной из-за женщины, Энкарно пришлось переменить климат и он перекочевал в чилийские пампасы добывать селитру. Прошло несколько лет, и вот в одно ясное утро непода­леку от селения вдруг раздались три выстрела. Надо сказать, это не очень удивило местных жителей. Выстрелы служили для горняков классическим способом извещать о своем возвращении на родину. На этот раз возвращался возмужавший и выросший дон Энкарно с двумя дру­зьями. Как и полагалось, родственники и друзья устроили празднество по случаю их благополучного прибытия. Гу­ляли несколько дней подряд, деньги швыряли направо и налево — словом, в селении еще не бывало такого ве­селья. Почти все блудные сыны возвращались из рудников с карманами, полными кредиток, скопленных за не­сколько лет. Но трое друзей во главе с Энкарно превзо­шли всех. Они приехали отдохнуть и развлечься, а по­тому ежедневно встречались в чичерии. Этому немало способствовали молодые чичеры, они чуяли издалека приближение богатых гостей, а иные даже подмигивали парням, но они оставались там, где прислуживали кра­сивые девушки. Как только они обосновывались в какой-нибудь чичерии, между соперницами начиналась пере­бранка. Шахтеры не уходили и после того, как заканчи­валась торговля, они распивали чичу, которой запаслись заранее, если, конечно, родители девушек не отличались большой щепетильностью. Ну а если их и выставляли за дверь, то в селении были и другие чичерии и другие хорошенькие чолиты⁴⁰ [40]. Друзья пачками бросали деньги на ветер и пьянствовали беспробудно. Не обходилось, понятно, без скандалов и драк, кончавшихся в полицей­ском участке. Веселье продолжалось до тех пор, пока в один прекрасный день они не обнаружили, что в их карманах уцелело нисколько измятых бумажек. Просло­нявшись по селению с кислыми лицами еще дня три, двое молодцов, обуреваемые жаждой выпить, распрощались и уехали на этот раз без феерических взрывов динамита и прочих театральных эффектов. Дон Энкарно отбыл не­сколько позже при обстоятельствах весьма необычных. У него не хватало денег даже на дорогу, и он остался подработать у дяди, торговавшего мукой и другими про­дуктами. Тем временем обнаружилось, что три чолиты из чичерии, где развлекались приятели, забеременели, и одна из них указала на Энкарно, как на виновника этого не­ожиданного события. Братья чолиты — парни задири­стые, — не посоветовавшись с родителями и не опасаясь сплетен, решили во что бы то ни стало заставить соблаз­нителя жениться. В селении этих парней крепко побаивались, поэтому они не стали выжидать удобного случая, а налетели на Энкарно прямо на улице среди бела дня. Но недаром он провел несколько лет на рудниках и шах­тах, где не только набрался сил, но и научился драться. Энкарно только пару раз двинул кулаком, и один из братьев свалился без сознания. Это могут подтвердить все, кто видел драку. Другой, выхватив длинный нож, как разъяренный лев, бросился на противника, однако Энкарно, поймав его за кисти обеих рук, так швырнул о стену дома, что тот свалился замертво и, падая, по какой-то роковой случайности напоролся на собственный нож. Присутствовавшие при стычке не успели опомниться, как Энкарно верхом на лошади проскакал по улице и выехал на дорогу к шахтам.