Янакуна

В Катави, куда вернулся молодой Энкарно, он поль­зовался всеобщей симпатией. Он, как говорится, был рубаха парень, и к тому же обладал чудовищной силой. Тяжелый бурильный молот в его руках казался игрушеч­ным. Работоспособность Энкарно восхищала начальство и вызывала уважение у товарищей, он не знал усталости и мог не выходить из шахты несколько суток подряд. Но особенно его любили за то, что он помогал слабым и детям. Он первый требовал, чтобы больного товарища отправили в больницу. Он избегал драк, как мышь кошки и лишь изредка ходил пропустить стаканчик в Усию, тогда как другие напивались после каждой получки. Энкарно завоевал любовь всех горняков после того, как, возглавив группу рабочих, требовавших повы­шения заработной платы, схлестнулся с самим управ­ляющим — дьяволом в образе гринго. Такой смуты еще не бывало в истории разработок, и управляющий настолько опешил, что обещал поговорить с хозяином. Нужно сказать, что это происходило во времена, когда дон Симон Патиньо еще не стал директором компании «Патиньо Майне». Правда, переговоры между управляю­щим и доном Симоном Патиньо не состоялись, но Энкарно с тех пор стал в глазах рабочих чем-то вроде, идола. Оно и понятно, ведь в Катави тогда не было по­литических лидеров, там не было даже футбольной команды!.. Но еще более откровенное восхищение моло­дым Энкарно выказывали женщины. К сожалению, боль­шинство из них были замужем или имели любовников, а те, что оставались свободными, были уж очень непри­глядны. Порок всегда ищет оправдания, будто во всем виноваты козни лукавого, который сбивает людей с пути истинного. И в Катави он расставил свои сети, что кон­чилось довольно печально. Но, увы, никто не мог точно установить, в кого сначала вселился лукавый: в Энкарно или в жену вербовщика, молодую бездетную и необыкно­венно красивую чолу. Случайно или по наущению нечи­стого, но однажды после получки Энкарно зашел в ту самую закусочную, в которой пили вербовщик и его жена. Вечер выдался замечательный. Никогда еще гитара и чаранго не звучали так мелодично. Энкарно танцевал куэку по-чилийски, контрактист — мекапа-кенью, а жена его не отставала от них. Надо сказать, что пил Энкарно столь же умело, как и работал. Но вне­запно он почувствовал, что вот-вот свалится с ног, и хотел было уйти домой, так как боялся, что заснет прямо на полу в закусочной или где-нибудь на дороге и его огра­бят. Однако Катита сумела отговорить Энкарно. Они снова принялись пить. Энкарно не помнил, как они ушли из закусочной, как добрели до лагеря рудокопов и еще меньше, как он очутился в палатке вербовщика в одной постели с Катитой. Еще не рассвело, когда он открыл глаза. Желая избежать скандала, он решил поскорее скрыться, но Катита проснулась и прильнула к нему всем телом со страстью, которой он не встречал до тех пор. Энкарно не мог остаться холодным. Когда он, крадучись, покидал палатку, вербовщик громко храпел у самого входа. Энкарно никогда не мог объяснить невероятные со­бытия этой злополучной ночи. С того времени для него началась беспокойная жизнь. Прекрасная Катита совсем потеряла голову, каждую ночь проводила в палатке с Энкарно и однажды предложила своему любовнику бежать. Но Энкарно отклонил опасное предложение и на всякий случай перешел в ночную смену, тогда Катита решила отравиться и приняла несколько табле­ток сулемы. Пока муж еще не узнал о романе Катиты и гроза не разразилась, Энкарно взял расчет и скрылся. У него в глазах темнело и перехватывало дыхание, когда он думал о вербовщике. Он настолько перетрусил, что вместо того, чтобы сесть на поезд, идущий в Мачакамарку, отправился пешком по непроходимым тропам в сторону Ливичуко. Там, в маленьком селении, затеряв­шемся среди холмов, его ждали новые невзгоды. В селе­нии этом, которого нет на географических картах, жили одни индейцы. Они были очень гостеприимны и отвели Энкарно для ночлега одну из лучших хижин. Молодая девушка с косами, свисающими почти до пола, по при­казанию родителей постелила ему мягкую постель в тем­ном углу кухни. Девушка оказалась общительной и рас­сказала, что работала на шахтах в Катави, а потом уселась против Энкарно и засыпала его вопросами. Вскоре он обнаружил, что у нее очаровательные глаза и она неплохо сложена. Его опьянял терпкий запах ее молодого тела. После ужина девушка осталась поболтать с Энкарно, ведь о шахтах можно говорить ночи напро­лет. Было уже совсем поздно, когда девушка собралась уходить. Энкарно не стоило больших трудов удержать ее. Она несколько раз подходила к дверям, но возвра­щалась, и наконец он предложил ей провести с ним ночь. Девушка слегка отступила, но не смутилась и сказала, что у нее есть жених. Его это не интересовало, но она была непреклонна.

- Даже на шахтах никому не удалось овладеть мной! — воскликнула девушка.

Разгоряченный Энкарно бросил ее на постель. Девушка чувствовала, что слабеет, и отчаянно закри­чала. Но в подобную минуту уже ничто не могло остано­вить такого мужчину, как Энкарно. Индианка защища­лась из последних сил и кричала все громче. Вдруг рядом с хижиной послышались звуки путуту. Энкарно вскочил, но замешкался, не зная, что делать, и когда выбежал на улицу, было уже поздно. Во дворе его окру­жили темные фигуры. Он вытащил револьвер и, как только люди приблизились, выстрелил. Кто-то упал, остальные на мгновение растерялись. Энкарно бросился вперед, но его сшиб с ног удар палкой. Индейцы нещадно избили его, и рассвет застал Энкарно еле живым. Рано утром появился коррехидор, единственный чоло в поселке, по его распоряжению Энкарно бросили в темную.

Его лицо напоминало кусок мяса, кости ломило. В комнату, куда его швырнули, свет едва пробивался. Хлеб и воду ему дали лишь на следующий день. На третью ночь, перед зарей, дверь отворилась, и кто-то проскользнул в камеру. Это была молодая индианка.

- Тебе надо бежать, — взволнованно проговорила она. — Раненный тобой человек скоро умрет. Завтра тебя отвезут в городскую тюрьму.

Еще несколько минут назад Энкарно не мог поше­велиться, но страх придал ему силы. Он пошел за де­вушкой. Она помогла ему перелезть через стену и вывела из селения. Когда они вышли на дорогу, она сказала:

- Если ты пойдешь через поселок, тебя задержат, — и объяснила, куда идти. Прощаясь, девушка протянула ему узелок. — Тут еда и кувшин с водой, — тихо прого­ворила она. — Здесь ты найдешь и деньги, которые потерял, когда набросился на меня.

Внимание девушки Энкарно расценил так, как это сде­лал бы любой мужчина или, лучше сказать, любой молодой мужчина, то есть он решил, что нравится ей. Поэтому, когда она хотела уйти, он попросил ее побыть с ним еще немного, и девушка не ушла, она прошептала:

-Напрасно я тогда крикнула...

Ее слова так воодушевили Энкарно, что он, забыв о ранах, обнял девушку. Она остановилась, отстранила дерзкую руку и холодно проговорила:

-Как плохо ты знаешь индианок!

После многочисленных злоключений, которые не со­хранились для истории, Энкарно вновь появился в род­ном селении, но на сей раз его прибытие не сопровож­далось взрывом динамита или другими почестями. Он твердо решил больше не покидать этот тихий уголок. Так кончилась бурная молодость дона Энкарно, жизнь которого служит примером, достойным подражания, ибо, возвратившись на родину, он все свое время посвящал труду. Девушки у него не было, денег он на ветер не бросал. Дон Энкарно поселился в доме своих родствен­ников — там ему отвели угол — и, засучив рукава, при­нялся за работу с таким пылом, что люди только диву давались. Сначала он перепродавал ослов. Сколько изо­бретательности проявлял он при покупке! И всегда ему удавалось отстоять самую низкую цену. Никто на свете не смог бы найти в бедном животном столько недостатков. Нужно было слышать, как он клялся всеми святыми и призывал в свидетели бога при заключении сделки. Купив ослов за бесценок, Энкарно их откармливал, но, чтобы они не бездельничали, использовал их, когда отправлялся скупать маис. Энкарно объезжал самые отдаленные селения долины в поисках подходящих цен. И здесь он клялся и божился перед каждым крестьянином до тех пор, пока тот не уступал. Ослы доставляли маис на мель­ницы Сиако, тут он тоже не жалел слов, чтобы смолоть маис подешевле. Затем ослики развозили муку по сель­ским рынкам, где Энкарно сбывал ее индейским жен­щинам втридорога. Он был удачливым торговцем и выру­чал больше любого мельника. Потом ослы шли на про­дажу. Теперь дон Энкарно выступал в роли продавца, и его нельзя было узнать. Даже цыган-барышник выгля­дел бы простофилей рядом с доном Энкарно. Его способ­ности убеждать и уговаривать могли бы позавидовать самые известные торговцы мира. Этот дар обеспечивал дону Энкарно небывалые доходы. Уже через год он купил дом, где поселился с незамужней сестрой, которая была старше его. Когда спустя некоторое время у дона Энкарно, как у всякого гения, появились подражатели, он немедленно изменил курс: стал скупать кур и яйца по всей долине, кроме того, он торговал лучшей чичей, тайком отвозя ёе в Оруро или другие места, где за нее платили большие деньги. Это дело требовало подлинно мужской выдержки и выносливости. Иногда по нескольку дней приходилось ехать по бездорожью, на каждом шагу подстерегали опасности, но Энкарно умел преодо­левать их и благополучно добирался до цели. Во время этих путешествий он развлекался вовсю, пил и танцевал с друзьями и подругами. Если б вы слыхали, как он играл на чаранго и гитаре! А как лихо отплясывал куэку и ваиньо! Однако пил Энкарно всегда только три дня, а на четвертый был уже в пути в Сиако или закупал птицу в деревне. Как и раньше, девушки чуяли его изда­лека и улыбались, а он не оставлял их улыбок без от­вета, Он уже не принадлежал к тем, кто в подобных случаях говорит: «Хорош виноград, да зелен». Для Энкарно он теперь всегда был сладким, и если в созревшей плоти зарождалась новая жизнь, это не очень бес­покоило дона Энкарно. Дети, растущие, как неприхотливые цветы у обочин дорог, не мешали ему жить, не требовали отцовской любви и забот, ибо здешние жен­щины были совсем другие, нежели в любом ином месте мира. Ни одна из них не устраивала скандалов, когда выяснялось, что она скоро станет матерью. Наоборот, все они мужественно переносили несчастье и считали зазор­ным даже подозревать того или иного мужчину. Кто знает, может быть, это было своеобразной гордостью, а может быть...

Во всяком случае, дон Энкарно никогда не был так счастлив, как в те времена далекой молодости. Он умел делить время между торговлей и любовью, причем с пора­зительной ловкостью избегал столкновения двух своих страстей.

Когда дон Энкарно торговал, для него не существо­вало женщин, возлюбленная должна была ждать, пока кончатся дела и он сможет провести с ней пару дней, но денег на удовольствия он не жалел, он щедро угощал женщин, поил их только самым лучшим вином и не ску­пился на подарки. Энкарно отдавал себя без остатка работе и так же беззаветно и пылко любил.

Подобный распорядок жизни, где строго чередова­лись торговля мукой и птицей с любовными утехами, не вмещал никаких иных занятий.

Энкарно твердо верил, что человек рожден для труда и наслаждений. Когда кто-нибудь прохаживался насчет его холостяцкого положения, он спрашивал:

- А что такое брак?

И, весело смеясь, сам себе отвечал:

- Работа, жена и забота!.. А холостяцкая жизнь — это работа, любовь и никаких забот!

Если же кто-нибудь подвергал сомнению его взгляды, он находил другое оправдание:

- Я еще молод, мне только двадцать семь лет.

Это вызывало общий смех, и если товарищи не отставали, Энкарно выдвигал свой основной довод, но в ответ раздавались негодующие возгласы. Тогда Энкарно, покраснев от досады и вконец выведенный из себя, кричал:

- Ну, мне так хочется, черт вас дери!

Что можно ответить на такое заявление? Оставалось только прикусить язык. Тем не менее все мужчины, молодые и старые, завидовали ему. «Этот своего не упустит», — восторгались одни. «Он умеет жить», признавали другие. «Мы берем пример с дона Энкарно», — говорили холостяки. «Эх, надо было пожить, как дон Энкарно», — вздыхали женатые.

А между тем дела его процветали. Неподалеку от селения продавался сад — дон Энкарно купил его. Koe-кому из тех, что ходят в сюртуках и носят галстуки понадобились деньги — дон Энкарно ссудил под большие проценты. Свободные деньги он давал в долг коло­нам, которые расплачивались маисом ближайшего уро­жая.

Все шло своим чередом. Оруро. Сиако. Ослы, маис, мука, деньги в рост. Еще одна чолита забеременела... Хорошая была жизнь!

Однажды дона Энкарно пригласили на день рожде­ния в чичерию Интипенкачи⁴¹[41]. В то время дел у него не было. Дон Энкарно принял приглашение не просто из вежливости, а потому, что его интересовала девушка, которая ни разу не улыбнулась ему при встрече, не смо­трела в глаза, а на его приветствия отвечала так, будто делала ему одолжение. Придя на торжество, он узнал, что празднуется день рождения именно этой девушки. Ее звали Элота. В первом же танце — это была куэка — подружки поставили ее впереди. Как она танцевала! Она походила на голубку, трепетную, невинную, робкую. Она двигалась, ни на кого не глядя, как будто была одна где-то далеко-далеко. Да и чича оказалась превосходной, такой он еще нигде не пил. А закуски! Острые, пряные, наперченные! Музыканты играли замечательно. Масса гостей! Веселья хоть отбавляй!

Энкарно заметил, что Элота одинаково безразлично смотрела на всех молодых людей. Среди ее подружек было много красивых девушек, некоторые были даже красивее ее, но они слишком приветливо улыбались и слишком быстро загорались искорки у них в глазах, если мужчина впивался в них взглядом. А вот в глаза Элоты дону Энкарно никак не удавалось заглянуть. Интересно, какие они, когда встречаются с глазами мужчины. Вот ерунда, и придет же такое в голову! Однако ему все больше и больше хотелось встретиться с глазами Элоты и смотреть в них целую ночь, но это было невозможно. Нужно пить, танцевать, разговаривать. Она тоже танцевала и пила, но часто куда-то выбегала и возвращалась только тогда, когда, заметив отсутствие хозяйки, гости начинали громко звать ее. Время летело незаметно. Дону Энкарно казалось, что он только что пришел, а между тем многие гости постарше уже начали расходиться. Элота долго их не отпускала, а потом пошла проводить до калитки. Вернувшись, она увидела свобод­ное место около дона Энкарно и села рядом. Но и тут ничего не получилось. Напрасно дон Энкарно пытался развеселить ее, рассказывая занятные истории о своих поездках, о жизни на рудниках. Она ни разу не взгля­нула на него, будто у нее вообще глаз не было. Тогда он спросил немного прерывающимся, хриплым от чичи голосом.

- Почему ты не хочешь посмотреть на меня?

- А разве я твоя любовница, что ты так разгова­риваешь со мной? Чем терять время попусту, шел бы ты лучше пасти свиней! — ответила она с восхитительной дерзостью, но здесь ее пригласили на танец.

Только на языке кечуа можно объясняться так свое­образно, при переводе на другой язык он теряет свой аромат, свою непередаваемую прелесть.

-Потаскуха, — выругался по старой горняцкой при­вычке дон Энкарно и стал прощаться; его не задержи­вали.

Несколько дней спустя он повел свой караван в Оруро. У него из головы не шла дерзкая девчонка, которая не желает смотреть на мужчин, и время от вре­мени он шептал: «Ты на меня еще посмотришь!» Затем он успокаивал себя: «Не хочет, не надо, мне-то какое дело».

По возвращении дон Энкарно решил просто из любо­пытства проверить: правду ли говорят, что Элота гонит лучшую в селении чичу. Надо сказать, что в это время он готовился к поездке в Сиако и все же, вопреки своим правилам, зашел в чичерию. Несколько мужчин лениво тянули чичу. И тут дон Энкарно почувствовал смущение, чего раньше с ним никогда не случалось, какая-то стран­ная робость сковывала его. Он понял, что явился не­кстати, но вряд ли понимал, что с ним происходит. Чолита даже взгляда не кинула в его сторону. Энкарно сообразил, что смешон, и вышел. Но на следующий день уже с утра им овладело желание видеть Элоту. Однако цель у него на этот раз была совершенно определенная! «Я ей покажу, как мной играть!» Когда стемнело; Энкарно смело, без всякого смущения вошел в чичерию. Выпил и заметно повеселел, потом выпил еще. Скоро все посетители разошлись. Остались только он и Элота. Он подсел к ней и ущипнул сначала ее руку, потом ногу. Девушка опустила голову. Тогда он сдавил ей грудь и крепко прижал к себе, затем взял в руки ее лицо и близко-близко увидел огромные блестящие глаза. Они сияли, как звезды! Они улыбались, они отдавались ему. Так показалось Энкарно, и он решил покорить их, под­чинить своей мужской силе. Подчинить всецело и навеки. Но натиск был отражен.

- Я никогда никому не отдамся, — твердо сказала она.

- И даже тому, кого любишь?

- Такой человек еще не родился.

- Чего ты хвастаешься? Стоит мне захотеть, и ты будешь моей, — ухмыльнулся Энкарно, но она, как кошка, вырвалась из его рук и убежала.

С того вечера дон Энкарно совсем обезумел, но про­клятая девчонка водила его за нос, как самая опытная женщина. Вконец измученный страстью, он не мог больше терпеть и однажды вечером явился в чичерию. Дождавшись, пока все ушли и они остались наедине, он, задыхаясь, пробормотал:

- Хочу жениться на тебе...

Но пока Элота не получила ответа на вопрос, когда будет свадьба, она не разрешила даже поцеловать себя. Однако оба с трудом владели собой. Энкарно не мог больше сдерживаться, но, как и прежде, встретил отпор. Элота сжала рот и, казалось, окаменела, только повторяла время от времени:

-До свадьбы — ни за что!..

Когда же он попытался применить силу, она при­грозила:

- Я закричу...

Энкарно отказался от мысли заполучить ее таким путем. Ничего не поделаешь, пришлось засылать сватов. Сватами согласились быть дядя и тетка Энкарно. В пер­вый раз родители невесты их не приняли. Во второй приняли, но не угостили и дали отказ. И только в тре­тий раз их посадили за стол и сговор состоялся, догово­рились и обо всех мелочах, касающихся свадьбы. Жен­щины селения торжествовали. Наконец-то самый зако­ренелый, самый неисправимый холостяк сдался. Мате­рый кот попался в цепкие лапки, маленькой мышки.

После свадьбы молодые не оставили своих дел, ко­торые шли превосходно и приносили большой доход. Дон Энкарно по-прежнему слыл самым удачливым тор­говцем, а донья Элота — самой лучшей чичерой, словом, никто в округе не торговал так прибыльно, как дон Энкарно, и нигде не было чичи вкусней, чем у доньи Элоты. У них рос сын, который хотел стать священни­ком. В те времена не было профессии выгоднее этой, и они не скупились на средства для образования юноши, о чем никогда потом не жалели. Вскоре после того, как сын отслужил первую мессу, дон Энкарно понял, что дальние и тяжелые поездки больше не нужны, торговля мукой уже не приносила прежней прибыли. Он продал ослов, но донья Элота потребовала, чтобы он «не бил баклуши целыми днями», «не слонялся взад и вперед без дела», и дон Энкарно решил стать ростовщиком. С тех пор он начал жиреть, щеки его обвисли и вздраги­вали при любом движении, а голос прерывался на каж­дом слове. Именно тогда его жизнь стала примером для ленивых мужей и легкомысленных сыновей.

Необыкновенная жизнь доньи Элоты

К донье Элоте судьба была не так благосклонна, как к дону Энкарно. Ей не удалось завоевать себе такой по­пулярности, и имя ее не было столь известно, как имя ее мужа. Никто не ставил ее в пример другим. Она жила под сенью славы своего супруга, подобно тому, как молодое стройное дерево растет в тени лесного великана. По­этому, когда она появлялась на улице, люди говорили: «Вон пошла жена дона Энкарно» или «Вот мать таты священника...» Находились даже нечестивцы, которые острили: «Это мамаша таты Эчора⁴²[42]», что, конечно, возбуждало негодование верующих. Только по воскре­сеньям или в церковные праздники, когда она надевала яркую сатиновую юбку, лакированные туфли из лучшего шевро и шелковый ажурный платок, можно было услы­шать: «Ишь, как нарядилась донья Элота!» Вообще надо сказать, что о донье Элоте вспоминали очень редко, в са­мых исключительных случаях. Совсем другое дело дон Энкарно. Ему не нужно было выходить на улицу, чтобы заставить говорить о себе. А донья Элота только тагда вызывала интерес, когда вытаскивала из сундука старин­ную манильскую шаль, еще вполне приличную; в такие дни на нее смотрели даже с уважением. Сам дон Энкарно, не в силах сдержаться, восклицал:

- Ох, и хороша у меня жена!

Но не следует плохо думать о донье Элоте, она на­кидывала шаль не из кокетства. Просто время от вре­мени ее надо было проветривать, чтобы моль не побила. И когда донья Элота прогуливалась в ней по улицам, селение жужжало, как потревоженный улей. На пере­крестках собирались любопытные, в домах растворялись окна, а вслед донье Элоте несся гул голосов. Вот когда донья Элота была поистине властительницей дум, и все благодаря шали. А что удивительного? Никто никогда не видывал шали прекраснее этой. Она была из чистейшего шелка, с вышитым посредине озером, испещренным белыми барашками. В волнах озера купалась красавица с необыкновенно нежными лицом и плечами. Озеро окружали густые заросли экзотических деревьев, среди которых притаился мандарин, а по краям шла кайма из лотоса, бабочек и колибри. Представьте еще грациоз­ные рисунки по углам и длинную бахрому из более тем­ного шелка. Ну как не восторгаться такой шалью! Все любовались ею, а скупщики старинных вещей буквально с ума сходили и давали за нее бешеные деньги. Они на своем веку видели немало красивых шалей, но такой — никогда; в их руках побывала не одна ценная вещь, но эту им никак не удавалось заполучить, ибо жена дона Энкарно отвечала отказом на все заманчивые предло­жения.

- Я не торговка старьем, — говорила она. — Слава богу, с голоду не умираю...

Напрасны были старания сбившихся с ног антиква­ров.

И теперь, когда люди видели старинную шаль на плечах доньи Элоты, многие говорили: «Да, она умеет хранить чужое добро». Стоило ей нарядиться в это со­кровище, и все тотчас же вспоминали, каким путем за­владела им прекрасная чола. Дело в том, что возраст шали не поддавался исчислению, она веками переходила из поколения в поколение. Сначала ее хозяевами были те, что носят галстуки и высокие прически, но в один пре­красный день однообразному путешествию шали пришел конец.

Последним ее унаследовал благородный сеньор, счи­тавший труд зазорным занятием. Он относился к тем, кто не спрягает глаголов в будущем времени. Больше всего на свете он любил хорошо поесть и выпить, однако пользовался всеобщим уважением — никто не умел так красиво жить и так весело развлекаться. Но роскошная жизнь обходилась довольно дорого и постепенно погло­щала все, что сеньор унаследовал от предков. Наступил день, когда пришлось продать последний участок земли, а потом настала очередь фамильных драгоценностей. Постепенно они перекочевали в чичерии, где сеньор прожигал жизнь, и навсегда остались там. Однажды, не обращая внимания на слезы жены, он вытащил из сун­дука старинную манильскую шаль и отнес ее в чичерию молодой Элоты. Если верить злым языкам, дон Седесиас де Кодесидо в то время безумно волочился за черно­глазой чолитой, а нужно сказать, что он пользовался славой завзятого сердцееда. Несмотря на то, что он был женат, ни одна девушка не могла устоять перед ним. Но только донья Элота сумела овладеть его сердцем. Жаль, что сеньор несколько поздно обратил внимание на красоту молодой женщины. Земли уже были проданы, а драгоценности заложены. Тут-то и пришла на помощь шаль жены, но дону Седесиасу де Кодесидо не везло, ибо именно тогда на горизонте появился ненавистный Энкарно, который сейчас же завоевал прекрасную Элоту. Сеньор, сразу потерявший все шансы на успех, не смог даже повеселиться на деньги, вырученные за шаль, которую он так и не выкупил. Эта история была известна всему селению, и тем не менее стоило донье Элоте надеть знаменитую шаль, как кумушки принимались сочинять бог знает что, вечно преувеличивая и перевирая. Однако донью Элоту не задевал их ядовитый шепот:

- Какая шаль была у доньи Седесиас!..

- Крепко, видно, влюбился старый Седесиас, если отдал такую шаль...

- Ловкая женщина! Своего не упустит...

Иногда донья Элота не надевала шали и выходила в золотых серьгах, усеянных бриллиантами и жемчугом. Они были так тяжелы, что, казалось, вот-вот разорвут мочки ушей доньи Элоты, и так длинны, что почти каса­лись ее плеч. Никто не мог похвастать, что видел еще на ком-нибудь столь роскошные серьги. Это второе чудо вы­зывало такие же пересуды, как и шаль. Кумушки, пора­женные блеском бриллиантов, вспоминали давно минув­шие времена и даже прозвище молодой Элоты:

- Интипенкачи!.. Она опять надела серьги Капелланши.

Женщины не знали удержу и, перебивая друг друга, воскрешали интересные подробности о знаменитых серь­гах. В эти минуты они напоминали лакомок, которым по­дали изысканное блюдо, а в своей любви к правде могли соперничать с «Ридер дайджест», библией поклонников американского образа жизни. В селении знали исто­рию Капелланши, и слово это до сих пор бытует в тех краях.

В добрые колониальные времена жил капеллан, который денно и нощно пекся о благосостоянии святой католической церкви. Он не только убедил индейцев вы­строить величественный храм, но даже привез из Куско прекрасную статую мадонны. Она была так хороша, что набожные люди приходили в экстаз, любуясь ею. Собирая пожертвования для украшения алтаря, капеллан возил статую из дома в дом. И вот некая одинокая старушка, очень добродетельная, вручила капеллану драгоценные серьги, поставив при этом условие, что они непременно будут украшать мадонну. Она рассказала, что серьги много лет назад подарил ей жених, но она их ни разу не надела, так как жених сразу после обручения отправился подавлять восстание Тупак-Катари⁴³[43] и не вернулся. Ка­пеллан возвел очи к небу, он негодовал, ибо желание украсить божественные уши обычными серьгами было святотатством. Но дара он не отверг, пообещав использо­вать его для приобретения достойных мадонны серег, которые выпишет из Испании и пошлет на благослове­ние папе римскому.

Некоторое время спустя капеллан влюбился в пре­хорошенькую индианку, которая, по слухам, была до­черью хозяина асьенды. Она была метиской, но природа щедро одарила ее красотой, и наместник бога на земле совсем потерял голову. Девушка прислуживала капел­лану, но все знали, что она делит с ним ложе. Вскоре после смерти старушки служанка капеллана начала ще­голять в роскошных длинных серьгах. С тех пор любов­ницу капеллана прозвали Капелланшей, этим дело и кончилось. Все словно воды в рот набрали и с истинно христианским смирением отнеслись к столь возмутитель­ному факту. Ведь миряне не имеют права осуждать по­ведение священника!! Он в свое время сам даст отчет господу.

Теперь серьги называли не иначе, как «серьги Капелланши», они, как и шаль дона Седисиаса, передавались по наследству из поколения в поколение, пока последняя их владелица, муж которой был бездельником и пьяницей, чтобы прокормить детей; не заложила их за ничтожную сумму. Она надеялась в скором времени вы­купить их, так как не могла себе представить, что ее старшая дочь лишится этого сокровища. Но судьба, как считали одни, или ростовщик, как полагали другие, ре­шили иначе. Ростовщик был ограблен, и власти заста­вили его возместить стоимость драгоценностей. Но когда ростовщик умер, серьги появились в ушах его снохи. Скандал! Началась бесконечная судебная тяжба, которая ни к чему не привела. У снохи был сын — кутила и раз­вратник. Подобно герою одной известной комедии, он поспорил с друзьями, что соблазнит самую красивую чолиту селения, еще совсем девочку, но оказалось, что это не так легко. Девушка была очень целомудренна, и, кроме того, мать не спускала с нее глаз. Несмотря на бешеный натиск молодого шалопая, который не давал ей прохода и следовал за ней всюду, как тень, с каждым днем становилось яснее, что это отнюдь не донья Инес⁴⁴[44].

Сопротивление красавицы и страх проиграть пари заставили юношу изменить тактику. Он заявил во всеуслы­шанье, что хочет жениться на неприступной девушке, и стал осыпать свою избранницу подарками. Она их не отвергала, так как была небогата, но чрезмерно пылкие ухаживания повесы встречали самый решительный от­пор. Однажды он попытался прибегнуть к силе — так обычно кончаются подобные домогательства. Девушка защищалась с подлинным искусством, она умела созда­вать такие препятствия на пути соблазнителя, что он ни на шаг не мог продвинуться вперед. Словом, как бы он ни старался и какие бы предлоги ни придумывал, с тех пор ему не удалось ни разу побыть с ней наедине. Тогда он придумал следующее: он ослепит птичку, как это де­лают птицеловы, которые зажигают под деревом яркий костер, и спящие на ветвях птицы одна за другой устремляются вниз. В качестве приманки соблазнитель решил использовать серьги матери. Он украл их и, когда смолкли рыдания и прекратились поиски, подарил не­преклонной красавице. Бедняжка не устояла и приняла подарок. Вскоре он назначил ей свидание; оно должно было состояться днем, но место он выбрал пустынное, в развалинах у подножья холма. Девушка боялась, что он может отобрать свой изумительный подарок, и, кроме того, она уже была не совсем равнодушна к молодому человеку, а поэтому согласилась прийти. Правда, она твердо решила не отдаваться ему, но хотела поговорить о свадьбе. Он же, как только она пришла, бросился на нее и грубо повалил. Девушка не сопротивлялась, но глаза ее почему-то закатились. Он никогда еще не видел, чтобы у женщины, когда она отдается, было такое лицо. Вдруг сердце его сжалось. Голова девушки лежала в луже крови; падая, она ударилась об острый, как наконеч­ник копья, камень. Смерть уже витала над ней. Трусли­вый соблазнитель убежал, его не нашли. Ходили упорные слухи, что коррехидор не сумел изловить убийцу, потому что его внимание отвлекли несколько золотых монет, которых не пожалели родители убийцы, дружившие с представителем власти. Но нет такой тайны, которая не стала бы известной, и в селении постепенно узнали, кем были украдены знаменитые серьги и у кого они. Отец погибшей — горький пьяница — не мог побороть желания поделиться своим секретом с одним приятелем. Так семей­ная тайна стала всеобщим достоянием. Однако, как ни странно, законные наследники не стали требовать пре­словутых серег, а семья убитой не думала их отдавать. С молчаливого согласия обеих сторон трагическое событие было предано забвению; без лишнего шума, без лишних недоразумений решили, что серьги останутся в семье покойницы, а виновник ее смерти возвратится в селение, но преследовать его не станут. Он вернулся совсем другим человеком, от прежних его наклонностей и следа не осталось, благодаря чему его и наградили выразительным прозвищем Ошпаренный Кот...

Было бы большой несправедливостью умолчать о том, как безутешно оплакивали чолиту не только родня, но и все селение. Безвременная смерть создала вокруг ее имени ореол героизма, и долго еще матери ставили в при­мер своим дочерям добродетель прекрасной девушки. Она действительно была самой красивой и самой чистой, она носила чудесное имя Агар и была старшей сестрой Элоты, к которой и перешли драгоценные серьги. Их блеск, казалось, зажигал огромные глаза Элоты с длин­ными загнутыми ресницами, придавал им невыразимое обаяние, хотя, как все признавали, ей далеко было до Агар. И когда она рискнула наконец выйти в серьгах из дому, первый, кто ее увидел, сказал: «А! Вот и серьги Капелланши!»

Красота девушки и сверкающие на солнце серьги на­поминали людям старинную легенду. Изобретательность народа не имеет границ, и вскоре Элота узнала, что ее прозвали Интипенкачи. Прозвище звучало неплохо, по­этому девушка не забывала одевать серьги каждый раз, когда шла к мессе. Однако люди догадались, что своим прозвищем они лишь льстят красавице, и постарались за­быть его. С тех пор, как только она появлялась в серьгах, обязательно раздавалось восклицание: «Серьги Капел­ланши!» Находились и такие, которые добавляли, наме­кая на Агар: «Серьги покойницы».

Внимание людей обычно привлекают только исклю­чительные события, только они сохраняются в памяти. Если бы какой-нибудь приезжий захотел узнать что-либо любопытное о донье Элоте, он обязательно услышал бы две истории, которые мы только что рассказали, и все его попытки добиться еще хоть слова, оказались бы тщет­ными. Больше ничего примечательного в жизни доньи Элоты не случалось, а значит, не о чем было говорить. Ее жизнь, как жизнь всех маленьких людей, изобиловала маленькими повседневными делами и переживаниями. Можете спросить у соседей, и они ответят: «Вот, вроде, и все» или «В остальном она такая же, как все наши женщины». Но есть люди особенно любопытные, им всегда хочется знать как можно больше. Если кто-нибудь из них заинтересуется доньей Элотой, на этот случай я припас еще кое-что. Пожалуйста!

Первые месяцы своей жизни она качалась в плетенной из веревок люльке, вместо пеленок ее закутывали в де­рюгу, которой покрывали скамью. Кроме этой скамьи, в комнате почти ничего не было. В своей люльке ма­ленькая Элота по ночам надрывалась от плача, за что ее не раз шлепала сонная мать. Ее отец никак не мог считаться образцом добродетели; он был холодным са­пожником и почти все время проводил в чичерии. У него никогда не хватало денег, чтобы расплатиться, и его жена бывала счастлива, если могла хоть сколько-нибудь заработать и накормить детей.

Итак, ночью Элота плакала в люльке, а днем ее но­сила на спине шестилетняя сестренка Агар. На малень­кую няньку, еще совсем слабенькую, нельзя было смот­реть без жалости, она бродила со своей ношей повсюду и только иногда, чтобы немного поиграть с подружками, клала малышку прямо на землю где-нибудь в уголке. Мать тем временем научилась чинить обувь и стала за­менять своего гуляку-мужа. Через несколько лет ей уда­лось скопить немного денег, и она начала гнать чичу. Дело давало прибыль, хотя супруг выпивал по-прежнему. Но она была женщиной очень терпеливой и работящей и вскоре стала лучшей чичерой селения.

А отец Элоты окончательно потерял человеческий облик, теперь он зарабатывал тем, что устанавливал ре­корды, по обжорству и выпивке. Так, он съел на пари полную тарелку мелкого красного перца (блюдо, которое можно сравнить разве что с горшком раскаленных уг­лей) , оставив своих противников с разинутыми от удивления ртами. В другой раз, не отрываясь, выпил трех­литровый кувшин чичи, а однажды проглотил несколько стаканов смеси из спирта, чичи и пива. Никто даже не пытался оспаривать подобные рекорды. Однако они очень тревожили жену чемпиона, она ночи не спала, обдумывая, как бы отвадить его от пьянства. Она посоветова­лась с соседками и опытными людьми, и кто-то оказал ей, что мужа можно вылечить яйцом совы. Яйцо птицы, размешанное в кружке чичи, как ее заверили, — самое сильное средство, исцеляющее любого алкоголика. Вы­пив это снадобье, он навсегда отвернется от спирт­ного, как от смертельного яда. Но, увы, найти яйцо совы было невозможно. Долго, но безуспешно пыталась бедная женщина раздобыть его, но никто, даже лесорубы асьенды, не могли ей помочь. Днями и ночами мечтала она о спасительном яйце, но так и не нашла его.

Детство Элоты, как справедливо говорили в селении, не было интересным, оно прошло среди кувшинов чичи, под пьяные крики отца.

Как и у всех чоло, у ее родителей был маленький до­мик, дверь которого вела прямо на улицу. За доми­ком находился небольшой двор с колодцем и кухней, где не только готовили пищу и откармливали кроликов, но главным образом гнали чичу. Комнату нельзя было на­звать большой, однако она вмещала всю семью; спали на одной скамье, которая стояла в углу, а остальное поме­щение занимали громадные кувшины с чичей. Скамья была накрыта той же дерюгой, которой когда-то укры­вали Элоту. Кроме того, в комнате был маленький стол, на нем в ожидании посетителей отдыхали кувшины и стаканы.

Агар и Элота понемногу помогали матери, иногда охотно, иногда через силу, со слезами. Элоту всегда вос­хищало рвение, с которым трудилась мать. Девочка ви­дела, как она работает от зари до зари не покладая рук, не зная усталости, и хотела быть такой же, как мать. Отца она не любила. Постоянно пьяный, он был груб, бил дочерей и безответную жену. «Я не люблю пьяниц, а когда вырасту, буду их ненавидеть», — говорила ма­ленькая Элота.

В школу она не ходила, так что читать и писать на­училась с трудом, но к двенадцати годам уже знала все секреты, которыми владела мать — лучшая чичера селения. Агар не только не отставала от нее, но была еще искуснее. Со временем сестры научились готовить не хуже матери и работали прилежно, поэтому матери почти не­чего было делать. Она только присматривала, чтобы все было в порядке, и следила за выручкой. Девочки были счастливы, что мать может немного отдохнуть, и стара­лись изо всех сил. Правда, иной раз они дрались, забы­вая о разнице лет, но ссоры длились недолго; сестры мирились, едва успевали зажить царапины. Как раз в это время на пути молоденькой Агар легла тень соблаз­нителя, который, желая во что бы то ни стало добиться своего, не остановился перед кражей. Тогда-то Элота и увидела впервые серьги Капелланши. После смерти се­стры, пролив горькие слезы, она стала работать еще больше, чтобы отсутствие Агар не сказалось на хозяй­стве. Но, к удивлению девочки, мысли ее то и дело об­ращались к серьгам. «Когда я вырасту, они будут мо­ими», — говорила она себе. Родители хотели вернуть серьги, но Элота воспротивилась, и ей удалось отгово­рить их от этого шага. Затем она одержала еще одну по­беду.

Девушка очень страдала от постоянных скандалов отца, и ей было жаль матери, которая все еще старалась разыскать яйцо совы, поэтому она решила, что будет сама бороться с пьяницей. Она приготовила настой из табака и спрятала его в укромном месте. Когда отец на­пивался до потери сознания, Элота подливала ему в чичу добрую порцию этого настоя. Он действовал без­отказно. Непобедимый чемпион по выпивке замертво ва­лился с ног. Тогда дочь до утра запирала его в клетушку, которая служила родителям спальней. Там он проводил всю ночь. К рассвету он чувствовал себя отвратительно, а дочь давала ему новую порцию настоя. Бедняга не знал, чему приписать столь ужасные последствия, ведь он думал, что пьет чистую чичу. Но дочь помогла ему понять, в чем дело, она считала, что он не знает меры. Вскоре он убедился, что она совершенно права. Стоило ему выпить чуть-чуть побольше, как начиналась страш­ная рвота, а наутро после ночи пыток приходилось вы­слушивать проповеди дочери. Кончилось тем, что он боялся осушить лишнюю кружку. «Мне очень вредно много пить», — убежденно заявлял он, и мать оставила свою мечту об яйце совы.

Детство Элоты умерло вместе со смертью старшей сестры, утонув в луже ее крови. Когда девочка тайком от родителей побежала к месту преступления и увидела бледное лицо любимой сестры, она сказала себе: «Теперь я должна работать за двоих». В то же время в сердце ее зародилась страстная ненависть ко всем мужчинам. Мужчина убил сестру! Но к ненависти Элоты примеши­вался страх. Мужчина может убить и ее. Когда Элота вышла из ворот детства, ее ненависть и страх были та­кими же сильными, как она сама. Если мать болела, она никогда не оставалась в чичерии наедине с мужчинами, уж лучше снять акхаллантху и запереть дверь. Проходя по улице, она не глядела на них. На приветствия моло­дых людей отвечала, не поднимая глаз. Некоторые считали, что она помешалась, другие — что она гор­дячка.

Однажды, когда она шла к воскресной мессе, какой-то юноша, приехавший в селение на каникулы, преградил ей дорогу. Он не пускал ее, несмотря на мольбы и про­клятия девушки. Схватив Элоту за руки, нахал пытался поцеловать ее. У нее от негодования выступили слезы. Молодой человек смутился и, пробормотав извинения, убежал. Элота вернулась домой встревоженная, а ночью увидела во сне красивое лицо студента. На другой день какое-то необычное волнение овладело ею в церкви: во время молитвы она заметила, что святой Себастьян чем-то похож на ее незнакомца. Странно, но назойливый юноша уже не казался ей таким противным. Напрасно она шептала молитвы. Они не помогли. Несколько дней Элота мечтала увидеть студента, она ходила по той улице, где встретила его, но он не появлялся. И вдруг сердце ее тревожно забилось: он шел ей навстречу, од­нако, поравнявшись, смущенно уступил ей дорогу. Больше она не встречала его: он уехал в город. Ей так хотелось, чтобы он возвратился, чтобы они опять встре­тились и он, как тогда, загородил ей дорогу и схватил своими неловкими, сильными руками. Он, конечно, сов­сем не похож на других мужчин и, наверное, никогда не пьет чичу. Она долго думала о нем, на душе становилось теплее. В мечтах она уже видела себя его женой, обни­мала сына, его сына.

Через год молодой человек вернулся в селение, но, встретив Элоту, даже не взглянул на нее. Девушка стра­дала, но время шло, а с ним приходит забвение...

Потом в жизни Элоты наступила прекрасная пора: чича поспела, надо подмести комнату, вымыть кружки, вывесить акхаллантху и пошире открыть двери.

Священник, не забывший предписаний христианской морали

- Татай ячан!.. — воскликнул дон Энкарно, повернувшись на стуле, и ударил ладонью по столу.

Наконец среди черных туч, сгустившихся над его го­ловой, блеснул луч света. Мысли дона Энкарно проясни­лись. И как он до этого не додумался раньше? Больше часа ломал себе голову, и хоть бы одна мыслишка. Тем­нота в комнате, темнота в голове: думай не думай, ничего не выходит. Но вот оно пришло — единственно правиль­ное решение, и, кажется, даже в комнате посветлело. Дон Энкарно снова выругался и снова стукнул ладонью по столу. Да, правильно. Так и надо сделать. Времени те­рять нельзя. Он был достаточно опытен в подобных делах и твердо знал: быстрота — половина успеха.

На супружеском ложе похрапывала жена. Нужно ей сказать. Она поймет, что другого выхода нет. Решение приобретало конкретную форму. Вместо того чтобы раз­деваться, дон Энкарно закурил сигарету. Блестящая мысль, осенившая его, и огонек сигареты, казалось, вспыхнули вместе. На мгновение перед взором дона Эн­карно всплыла прегадкая физиономия. Дон Энкарно с наслаждением смял бы ее в кулаке и выбросил, как ненужную бумажку, но нельзя было отмахиваться от вы­годы, которую сулила эта пакостная рожа. Неприятно, но что поделаешь. Здесь не до щепетильности, придется о ней забыть на время, надо быть дураком, чтоб отка­заться от таких денег. Да в конце концов, не в первый раз... Противно, конечно. Дон Энкарно даже топнул. В самом деле, больше часа ломал себе голову, когда все так просто. Жене придется немного похитрить и поломаться... Если бы не упрямство этого тупого индейца... Дон Эн­карно с раздражением ударил ногой по перекладине стола так, что она треснула. С шумным вздохом, от которого “по комнате пробежал ветерок, проснулась Элота.

-Все думаешь об этом мошеннике? — спросила она, увидев, что муж сидит за столом.

Она понимала, что он не заснет, пока не сообразит, как заполучить деньги.

- Хесукристай ячан!.. — крикнул дон Энкарно. — Я заберу у него все до последнего сентаво!..

И он в нескольких словах рассказал жене о своем плане. Донья Элота ко всему привыкла, но каждый раз, когда убеждалась, что деньги для ее супруга дороже че­сти, выходила из себя. Однако она умела сдерживаться и всегда делала то, что он требовал.

— Значит, в воскресенье будем принимать гостей, — заключила она.

Наступило воскресенье. Чтобы достойно встретить приглашенных, донья Элота встала чуть свет. Она помо­лилась, но раздражение против мужа не проходило. Вайра еще крепко спала, но хозяйка грубо сдернула с нее одеяло.

- Имилья⁴⁵![45] Вот лентяйка! — закричала она над ухом девочки. — Валяешься до сих пор! Что, овчина к заду приросла?..

Вайра быстро вскочила с бараньих шкур, служивших ей постелью, и схватилась за метлу. Хозяйка тем време­нем задала корм свиньям и насыпала зерна для птицы.

Лучи утреннего солнца еще не коснулись крыши дома, а донья Элота уже успела разделать тушу освежеван­ного с вечера барана, выпотрошить кроликов и ощипать цыплят. Потом она с необыкновенным проворством на­дела новую черную накидку и выскочила на улицу,

Мгновение спустя открылась дверь опочивальни свя­щенника, и падресито с заспанным лицом, на ходу засте­гивая сутану, отправился в церковь к утренней мессе.

Оставшись одна, Вайра подошла к корзинке, в кото­рую хозяйка сложила куски баранины, и села. На глазах у девочки выступили слезы. Вчера она тоже плакала. За­кололи вожака ее отары, которого она так любила. Как быстро он бегал! А теперь его стройные ноги с копытцами валялись в углу, с них еще не сняли шкуру. Он родился у нее на глазах, и первые дни она на руках относила его на пастбище. Потом он вырос и стал вожаком отары. У него были самые крутые рога, каких Вайра никогда прежде не видела. Она любила его больше всех, больше овец и людей. Когда теперешний ее хозяин угонял скот со двора матери, последнее, что услышала Вайра, было призывное блеяние вожака, звавшего ее и Умана на помощь. И вот все, что от него осталось: куски мяса, ко­торые скоро сварят в чугуне. Мысли Вайры вернулись в далекое прошлое, в родную хижину, в горы, к тем го­дам, когда она была не служанкой, а маленькой хозяйкой. К тем временам, когда можно было бегать, кричать и смеяться, когда она не знала ни сварливой доньи Элоты, ни грозного дона Энкарно, ни падресито, который совсем замучил ее своим катехизисом. Катехизис Вайра не по­нимала, для нее он был темнее сутаны священника. «Верно, я еретичка, — думала Вайра. — Падресито гово­рил мне, что всякий, кто плохо подумал о священнике, пойдет в ад. Мне надо покаяться...» — И, позабыв о ба­ране, она с головой погрузилась в обычные утренние хлопоты.

Донья Элота вернулась так же быстро, как ушла. Казалось, не успела она добежать до церкви, как сейчас же бросилась обратно. Увидев, что Вайра ничего не сде­лала, хозяйка разозлилась:

- Чем ты тут занималась столько времени?.. — за­кричала она. — Хамелеонша проклятая!.. Наверно, чеса­лась, грязная индианка!..

Донья Элота сшибла Вайру с ног, вцепилась ей в во­лосы и несколько раз ударила лицом об пол. Даже Вайра никогда не видела свою хозяйку в таком гневе. Но, несмотря на боль, девочка не пролила ни слезинки. Это разъярило донью Элоту еще больше. Она схватила длинную палку и принялась бить Вайру. Потом, отшвыр­нув палку, завопила еще громче:

- У-у! Дубленая шкура!.. Бесстыдные твои глаза! Иди разводи огонь!

К десяти часам, по мнению доньи Элоты, все было готово к приему гостей. Ах, нет! На подносе, где стояла статуя святой девственницы Гвадалупе, она заметила пятно. Отчистив поднос, донья Элота зажгла свечу перед девой. Ну, теперь вроде все. Облегченно вздохнув, она причесалась, надела лучшую шелковую юбку и знамени­тые серьги. Вскоре появился дон Энкарно в сопровожде­нии сеньора коррехидора и его семейства. Донья Элота встретила гостей на пороге чичерии. Она рассыпалась в любезностях перед коррехидором, обняла его жену и перецеловала детей.

Коррехидор развалился в кресле у круглого столика, на котором красовалась массивная ваза с цветами. Но солнце светило ему в глаза, и он переместился в другое кресло, напротив портрета дона Энкарно. Все, кроме доньи Элоты, хлопотавшей по хозяйству, расселись во­круг почетного гостя, и вскоре за столом, как и полагает­ся, завязался разговор. Сеньор коррехидор любил погово­рить, и дон Энкарно, не отличавшийся, как известно, красноречием, изо всех сил старался поддержать беседу, безбожно путая кечуа с испанским. Супруга коррехидора, подобно всем женщинам, болтала без умолку; что же касается детей, то, хотя их было всего двое, они с успе­хом заменяли целую птичью стаю. В комнате стоял нестройный шум, напоминавший звуки оркестра, когда музыканты настраивают инструменты. Вскоре перед гостями предстал падресито во всем великолепии про­винциального священника. Его любезный тон, правильно построенные фразы и сдержанные жесты придавали об­щему разговору светский характер. Как только беседа стала менее оживленной, а паузы удлинились, появи­лась донья Элота с подносом, уставленным рюмками с различными напитками и даже с коктейлями. До того, как священник отслужил первую мессу, в этом доме не пили ничего, кроме прославленной чичи, но положение обязывает!..

— Рюмку аперитива, сеньор коррехидор, — с изыскан­ной вежливостью предложила донья Элота, подавая гостю рюмку и стараясь держаться как можно изящнее.

Коррехидор взял рюмку, наслаждаясь соблазнитель­ным ароматом, исходившим от темной жидкости. Пре­восходный гиндадо⁴⁶[46]. Коррехидор сразу почувствовал неприятную сухость в горле и непреодолимое томление в желудке, но из вежливости приходилось ждать, так как его жена и священник продолжали светскую беседу, в ко­торую дон Энкарно время от времени вставлял слово, правда, не всегда кстати. Все с равнодушным видом дер­жали рюмки в руках. Наконец коррехидор не выдержал.

- Ваше здоровье! — произнес он, приподняв рюмку, затем поднес ее к губам и неторопливо выпил. Живитель­ный нектар огнем разлился по его крови. Коррехидор, не удержавшись, причмокнул, потом крякнул, выражая восхищение прекрасным ликером. Глаза его увлажнились и радостно засияли. Священник смотрел на коррехидора со снисходительной улыбкой. Он, как и все остальные, лишь пригубил. Коррехидор, показывая на свою пустую рюмку, громогласно заявил:

- Сеньоры, ликер создан для того, чтобы его пили. Пейте же.

Все согласились с коррехидором. Элота вновь напол­нила рюмки.

После первых глотков языки развязались. Коррехидор оживился и болтал, не умолкая, пересыпая свою речь остротами. Разговор шел то на испанском, то на кечуа. Священник состязался с коррехидором в ораторском ис­кусстве и, когда чувствовал, что тот его забивает, прибе­гал к древней латыни. Донья Элота между тем то и дело выходила по хозяйству, а жена коррехидора занялась ребятишками, так как один из них успел отодрать от стены большой кусок обоев, а другой сбил свечку, горев­шую перед Гвадалупе.

По настоянию коррехидора выпили еще. Шутки и уморительные анекдоты одни за другими слетали с уст коррехидора и дона Энкарно. Священник смеялся вместе со всеми, однако на слишком вольные каламбуры смотрел неодобрительно. Уже после третьей рюмки ему показалось, что лицо жены коррехидора несколько напоминает непорочный лик Гвадалупской девы. Выпив еще рюмку, священник попытался отгадать тайну этого сходства. Он перевел взгляд с мраморного лика на лицо женщины. Перестав слушать остроты коррехидора и грубые шутки отца, он весь погрузился в созерцание. Странно! Ну что может быть общего? Лик святой был таким хрупким, нежным, а лицо женщины таким, земным. Один образ изваян из мрамора, другой сотворен из живой плоти... Он остановил себя и, чтобы отвлечься от этих греховных мыслей, вмешался в политический спор, возникший между его отцом и коррехидором... Политика... Итак, го­ворили о политике... Но разве возможно, чтобы взгляд земной женщины выражал такое же целомудрие, как и взор мраморной девственницы? И тем не менее это так. Какие большие восторженные глаза! Но они ни на минуту не оставались неподвижными, не то что у святой, им надо было смотреть за детьми...

Коррехидор, как и священник, был занят сравнением двух образов. Прямо перед ним висел фотопортрет дона Энкарно, а оригинал сидел как раз под своим изображе­нием. Смотря то на чоло, то на портрет, коррехидор размышлял: «Как подурнел этот человек! Как изменили его годы. Подумать только, чтобы этот массивный мужчина с огромным животом, бесформенными, заплывшими жи­ром плечами, с безобразным, одутловатым, дрожащим, словно желатин, лицом был когда-то статным юношей, таким, как он изображен на портрете. Вот донья Элота совсем другое дело... Рядом с портретом мужа висит ее портрет. Какая она была красавица! Сейчас она подли­вает ликер в рюмки. Она почти не изменилась, разве что немного пополнела. Но на лице ни единой морщинки. Необыкновенная женщина!.. А ведь ей не так уж мало лет. Она похожа на золотистый персик, забытый на ветке. Если сорвать такой сочный персик, он по виду ничем не отличается от только что созревшего, зато ка­кой аромат, какая сладость!..» Коррехидор невольно вспомнил одно событие, когда стал сравнивать портрет доньи Элоты с оригиналом.

Коррехидор не случайно с таким увлечением рассма­тривал пышную чолу. Ведь он был не кем иным, как до­ном Седесиасом де Кодесидо, идальго до мозга костей, с которым мы уже познакомились. Его генеалогическое дерево корнями своими уходило в очень далекие времена. Да, поистине древний род. Такое знатное происхождение не приобретается за деньги. Стоит только понаблюдать за его манерами, вслушаться в его речь — и станет ясно, из какой семьи дон Седесиас. Конечно, он немножко поблек, его врожденное высокомерие постепенно улетучивалось, по мере того как таяло богатство. Вид его костюма, вполне, впрочем, приличного, не только не соответствовал знатности его происхождения, но подчеркивал следы прежнего величия. Никто, кроме дона Седесиаса, не мог с такой блестящей небрежностью сказать:

— Первый Кодесидо, прибывший в Америку, был маркизом... Прапрадед мой Санчо де Кодесидо был са­мым родовитым дворянином Вилья де Оропеса... Я дво­рянин с головы до ног...

Произнося эти слова, он властно смотрел на слуша­телей своими зелеными кошачьими глазами, и тогда все забывали, что они слегка раскосые и что лицо Кодесидо несколько смугловатое, а это служило неопровержимым свидетельством примеси индейской крови, унаследован­ной от предков. Иногда он вскользь упоминал о своем богатстве, которое, для него значило меньше, чем родословная. Однако пока он был богат и сорил деньгами, он познакомился со множеством утонченных наслаждений и пережил не одно опасное приключение. Роскошная звезда его судьбы находилась в зените, когда он вступил в брак с одной местной барышней. Она подарила ему не только преданное сердце, но и солидное состояние. Каза­лось бы, молодая жена должна была заставить мужа из­менить поведение, но ей не удалось повлиять на него. Бедняжка считала, что виновата ее внешность и особенно цвет кожи, наводивший на печальные размышления по поводу ее предков. Она надеялась, что материнство по­может ей укрепить семью, но природа отказала ей и в этой милости. К тому времени, когда ее легкомыслен­ный супруг промотал свое состояние и ее приданое впридачу, она заболела тифом и умерла весьма кстати, по­тому что ей в случае выздоровления не во что было бы одеться и нечего есть. После смерти жены блистательный мот, у которого не осталось ничего, что можно было бы продать или заложить, превратился в прихлебателя. Он шлялся из чичерии в чичерию, развлекая посетителей ядо­витыми шутками, пикантными анекдотами и неприлич­ными историями. Молодые чоло пожинали плоды его образованности и фантазии, платя за все, что он съедал и выпивал за их столом. В конце концов даже чичеры оце­нили дона Седесиаса и перестали брать с него деньги — ведь он был превосходной закуской, под которую хорошо шла чича. Именно в этот период своей богатой событиями жизни дон Седесиас и получил меткое прозвище Кхоскотонго⁴⁷ [47]. Широкополая фетровая шляпа, которую он не­когда купил в городе и которая в свое время вызывала всеобщую зависть, приобрела поистине печальный вид, и прозвище настолько пристало к дону Кодесидо, что многие не знали его настоящего имени.

Разумеется, невозможно вечно жить на чужой счет. Все приедается; даже самые тонкие шутки и самые остроумные анекдоты нельзя слушать каждый день. По­степенно и Кхоскотонго приелся посетителям чичерии, его угощали уже не так охотно и, к его великому разочаро­ванию, все реже подносили выпить. Но нужда учит ду­мать. Голод и жажда открывают самые неожиданные горизонты, пробуждают дремлющие в человеке способности и приводят его к самым необычным поступкам. Так случилось и с Кхоскотонго, страсть к выпивке вынудила его заняться... политикой. Однажды в предвыборную кампанию кандидат в депутаты от правящей партии, чув­ствуя, что может провалиться, ибо чоло местечка наме­ревались голосовать за его противника, разыскал дона Седисиаса, который слыл человеком остроумным и кото­рого все знали, и побеседовал с ним, после чего тот стал горячо защищать правое дело, как называют свои де­лишки многие политические деятели. Чтобы отпугнуть сто­ронников оппозиции от избирательных урн, не потребо­валось даже прибегать к оружию. Правое дело с помо­щью дона Седесиаса победило, а через несколько дней защитник справедливости был вознагражден: он получил должность коррехидора, которая, казалось, была создана для него, как футляр для скрипки. Эта должность при­шлась ему по плечу, он чувствовал себя в ней, как в хо­рошо сшитом костюме. Кстати, о костюме. Дон Седесиас, конечно, сменил его, сменил он и пресловутую шляпу, но старое прозвище тем не менее осталось за ним. Однако оно, к радости народного избранника, нисколько не ме­шало активной и полезной деятельности нового коррехи­дора по искоренению вредоносного духа оппозиции. Но­вая женитьба благотворно повлияла на деятельность дона Седесиаса, а отдельные вспышки недовольства прави­тельством мобилизовали его бдительность. Он, как бор­зая, издали видел уши койота и, как койот, издали чуял запах порохового дыма. Выдержка в сочетании с хитро­стью и ловкостью помогали ему в борьбе с противником. Верность правительству и точное следование указанной линии искупали все недостатки, поэтому даже на посту коррехидора он мог безнаказанно выпивать. Лаконичное телеграфное сообщение, короткое письмо в правительст­венную газету — вот и все, что требовалось; поэтому и на выпивку времени хватало, и правительство было до­вольно доном Седесиасом. Незаметно он стал бессмен­ным коррехидором, внушавшим почтение и страх.

Ах, если бы воскресенья всегда начинались так, как сегодняшнее! Обычно по праздникам дона Седесиаса с самого утра одолевала скука, он не переставал зевать до слез. В такие дни улицы словно вымирали, все ухо­дили на рынок в соседнее селение и совершенно не с кого было взыскать штраф за провинность. Но как только на колокольне отбивали полдень, дон Седесиас кончал рабо­чий день и устремлялся в ближайшую чичерию или уез­жал в город, где напивался в полное, удовольствие. А это воскресенье началось необыкновенно удачно. И где? В доме Элоты. Нигде не было лучших напитков, и под­носили их в неограниченном количестве. Несмотря на свои годы, Кхоскотонго не разучился пить. После шестой рюмки он чувствовал себя так же, как после первой. Не то что его молодая жена, которая уже после второй рюмки была не в состоянии уследить за детьми... Только, коррехидор подумал об этом, как один из его отпрысков потянулся за сладостями и толкнул стоявшую на круглом столике вазу с цветами, она наклонилась и с жалобным звоном рассыпалась по полу. Донья Элота не смогла удержать сокрушенного возгласа, тогда дон Седесиас ударом ноги отшвырнул мальчишку от стола. Тот с такой силой шлёпнулся на пол, что потерял сознание. Все, кроме священника, мечтательно смотрящего на лик Гвадалупской девы, кинулись к ребенку. Жена коррехидора схватила сына на руки и разразилась бранью:

-Скотина! Ты чуть не убил ребенка! Ведь это же твой сын, чудовище!.. И когда ты перестанешь лягаться, как дикий осел!..

Увидев, что мальчик не приходит в себя, она заплакала.

- Воды! — крикнула Элота. — Энкарно, скорее неси воды!

Пока бегали за водой, коррехидор сидел молча, каза­лось, он не понимал, что произошло. Наконец мальчик вздохнул и открыл глаза, но, поймав устремленный на него взгляд отца, вырвался из рук матери и бросился к дверям. Здесь он столкнулся с Вайрой, которая со ста­каном воды входила в комнату. Мальчишка упал, руки девушки разжались, и стакан разбился.

- Ничего страшного, — ласково проговорила донья Элота, взглянув на коррехидора. — На этот раз разбилась не ваза, а всего лишь стакан.

- Детям скучно со взрослыми, — вмешался священ­ник. — Пусть они пойдут во двор и поиграют с нашими ребятишками. Вайра, уведи их.

- Да, да, — поддержала донья Элота, мобилизуя свой скудный запас испанских слов. — Пойдите, дети, поиграйте с Фансито и Хуанором...

Вскоре благодаря коктейлям неловкость, названная грубостью коррехидора, исчезла, вернулось праздничное настроение. Дон Седесиас сел теперь рядом с доньей Элотой, а его жена напротив священника, который все чаще на нее поглядывал. Глаза женщины ярко горели, священник при каждом взгляде на нее находил все больше сходства между ней и Гвадалупской девой. Раз­горяченный вином, он решил не отступать.

- Мама, — сказал он, — не пора ли обедать?

Коррехидор не скрыл своего неудовольствия. Значит, конец коктейлям, а они несравненны. Кроме того, юбка сидевшей рядом с ним Элоты касалась его брюк и время от времени он задевал колено чичеры. Давно он не видел красивую чолу так близко. Годы берут свое, но пока у него еще хватит пороху!

Донья Элота, слегка пошатываясь, вышла распоря­диться. Вскоре два индейца внесли большой стол и поста­вили его посередине комнаты. На столе появились ста­ринные фарфоровые тарелки с разнообразными заку­сками и графины с чичей. Дон Энкарно по цвету сразу определил, что это была особая чича. Никто, кроме доньи Элоты, не знал секрета приготовления чичи такого вели­колепного цвета, напоминавшего цвет благородного топаза. Что же касается вкуса, то он отвечал самым стро­гим требованиям. Дон Седесиас задрожал от вожделе­ния. Ой тотчас же наполнил рюмку и потребовал, чтобы все последовали его примеру. Выпив, он еще больше оживился, заговорил еще громче и все чаще разражался заливистым смехом.

Священник продолжал смотреть на жену коррехидора. До чего же она еще молода! Она годится дону Седесиасу Скорее в дочери, чем в жены. Священник вспомнил, как в детстве он часто видел беленькую хрупкую девочку, игравшую на улице с подружками. Он никогда не играл с ними. Он был сыном чоло, черномазым и босоногим мальчишкой, и ему запрещалось не только играть с бело­лицыми детьми благородных родителей, но даже близко к ним подходить. А теперь беленький ангелочек в голубом платье сидел с ним за одним столом, этот ангелок давно превратился в женщину. И какую женщину! Она была необыкновенно привлекательна. Как прекрасны ее огром­ные восторженные глаза! А детская, нежная улыбка и пышная, стройная фигура, исполненная соблазнительной прелести материнства. Казалось, лицо принадлежит не­винной девочке, а тело зрелой женщине.

Дон Седесиас был верен себе. Он ел за троих и пил рюмку за рюмкой. Элота знала его вкусы и совершенно покорила коррехидора собственноручно приготовленной лавой⁴⁸[48] и особенно бисте монтадо⁴⁹[49], после которого можно было выпить целую бочку. А чича, какая чича!.. Да, Элота была необыкновенной женщиной. Никто не гнал такой чичи, никто так не готовил, никто не умел так накрыть стол. Несмотря на полноту, она буквально пор­хала между столом и кухней. Какие глаза! Какие губы!.. Коррехидор приосанился. Он еще не сдал себя в архив, он еще может тряхнуть стариной. Как тогда... Жуя бифштекс и запивая его вином, он погрузился в воспоминания. Правда, особенно вспоминать было нечего... Вечер, когда он подарил ей шаль, сразу за этим свадьба чолы и дона Энкарно. Дон Седесиас поклялся тогда, что она будет принадлежать ему, несмотря ни на что, и желание это не казалось неосуществимым: дон Энкарно был постоянно в разъездах, а донья Элота сидела в своей чичерии. Но, как назло, все время что-нибудь мешало. Красивая чола всегда находила способ избежать решительного раз­говора. Однажды вечером в чичерии не было никого по­сторонних, и дон Седесиас засиделся. На этот раз Элота была очень приветлива и вела себя просто. Она пила наравне с ним, без всяких ужимок и жеманства, а потом разоткровенничалась. Жаловалась на мужа, говорила, что он только о деньгах и думает, что ее он не любит и уже на второй день после свадьбы поехал скупать птицу. И вообще обращается с ней плохо, часто бьет... У дона Седесиаса просто слюнки потекли: он понял, что добыча в его руках. Но он не торопился. Они продол­жали пить. Наконец, почувствовав, что время пришло, дон Седесиас сказал без обиняков:

- Пойдем, Элота, к тебе, приляжем.

- Пойдем, Седесиас, — согласилась она.

Однако Седесиаса плохо держали ноги. С большим трудом он поднялся из-за стола. Чола же вообще не могла встать. Дон Седесиас, взяв в одну руку свечу, другой, как настоящий мужчина и кавалер, помог Элоте подняться. Но по дороге в спальню Элота свалилась на пол, а вслед за ней рухнул и Седесиас. Дальше в его воспоминаниях был провал. Дон Седесиас помнил лишь, что при первых проблесках зари он проснулся посередине улицы неподалеку от дома Элоты, обнесенного стеной и погруженного в суровое молчание...

С тех пор донья Элота из предосторожности стала закрывать чичерию в девять часов вечера. Если кто-нибудь из ненасытных поклонников чичи просил ее подо­ждать немного, она оставалась непреклонной.

- Я замужняя женщина, а муж мой в отъезде, — го­ворила она. — Увидят люди, что у меня так поздно горит свет, и будут обо мне плохо думать.

Только один раз дону Седесиасу удалось уговорить ее закрыть чичерию попозже, но пил он один.

- Ни капли в рот не возьму, — заявила она. — И ничего от меня не жди. Ты не смог овладеть мною, пока я была незамужней, на что же ты надеешься теперь?..

- Ах так!.. — вскричал дон Седесиас и бросился на нее.

Но донья Элота увернулась с ловкостью кошки и, схватив стакан, во весь голос закричала:

- Помогите! Помогите!..

В спальне проснулся и испуганно заплакал ребенок. Дон Седесиас понял, что должен немедленно уйти.

- У, грязная чола!.. — злобно процедил он сквозь зубы. — Пошла ты...

Больше он в ее чичерии не появлялся. Но время от времени он виделся с доном Энкарно, и тот всегда лю­безно приглашал его выпить. Приходилось принимать приглашение, хотя стоило ему встретиться с упрямой жен­щиной — и неугасимое желание вспыхивало в нем с прежней силой, несмотря на то что он был уже немо­лод. Отказаться от гостеприимства чоло было невоз­можно: во-первых, такой чудесной чичи нигде не найдешь, во-вторых, пренебрегать доном Энкарно не следовало, от него многое зависело...

Жена коррехидора почти ничего не ела и совсем не пила. Мысли ее были далеко, ее не интересовал разговор, который завязался за столом, да и разглаголь­ствования священника не больше. Время от времени их взгляды встречались, и тогда женщина опускала глаза.

Муж и тот обратил внимание на ее смущенный вид. Oн спросил:

- Что с тобой, Пасеса?

- Меня беспокоят дети, Седесиас. Мне кажется, Руди плачет...

- Не волнуйтесь, они обедают на кухне, — сообщила Элота.

- Да-а? — протянула жена коррехидора и снова за­думалась.

Оказывается, она думала о детях. Священник по­чему-то почувствовал, что это его задело. А он-то вообра­жал... «Еrrаrе humanum est⁵⁰»[50], — не без горечи подумал он. Наверное, так лучше. Ведь она замужняя женщина. А преподаватель теологии и морали в семинарии посто­янно твердил, что священник должен соблюдать осто­рожность даже в мелочах, его имя не может быть скомпрометировано скандалом, особенно связью с замуж­ней женщиной. «Clericus cum nupta, nunquam⁵¹»[51], — грозно провозглашал наставник, и семинаристы цепенели от страха.

Подавленный этими мыслями падресито обратился к жене коррехидора:

— Мисеа⁵² [52] Пас... — он встретил ее влажный благодарный взгляд. — Мисеа Пас, вы любите своих детей, как ни одна мать на свете. Я вижу это....

- О да, падресито... В них вся моя надежда. Без них я не смогла бы жить...

И она взглянула ему прямо в глаза. Сердце его го­рячо забилось. «Нос erat in votis... Hoc erat in votis...»⁵³[53] — мысленно повторял он, чувствуя, как кровь стучит в висках.

Вдруг раздался пронзительный визг. Мгновение спустя в дверях появилась Вайра с насквозь промокшим маль­чишкой коррехидора на руках. Он попал в чан с бардой.

- Старший брат толкнул его, — со вздохом объяснила девочка на кечуа.

— А ты куда смотрела? — закричала донья Элота.

И пока мать раздевала мальчика, она одной рукой вцепилась Вайре в волосы, а другой отвешивала удары.

Пасеса не спеша переодевала сына в костюм хозяй­ского ребенка, а Элота со всхлипывавшей Вайрой уби­рали со стола. Стало скучно. Все темы разговоров были исчерпаны, Дон Энкарно клевал носом. Донья Элота, преследуемая взглядом коррехидора, хлопотала по хозяйству. Падресито безуспешно заглядывал в сонные глаза Пасесы, занятой сыном. Но вот дон Энкарно встре­пенулся:

— Неплохо бы поиграть в сапо... А, дон Седесиасний... Поиграем немного...

Все, даже донья Пасеса, с восторгом согласились. Правда, она никогда не играла в сапо, но столько слы­шала об этой игре, что знала все правила и надеялась не ударить лицом в грязь. В селении сапо было новше­ством. Несколько лет назад донья Элота привезла из города необычно громоздкое сооружение, предназначав­шееся для сапо. Увлекательная игра завоевала славу чичерии и скоро стала модной среди жителей селе­ния.

Для дона Седесиаса сапо не было новинкой, как и для других. Он научился играть в сапо еще в городе и, став коррехидором, не забросил его. Дон Энкарно, несмотря на свою тучность, тоже играл мастерски и каждый раз, когда выигрывал, радостно восклицал:

- Татай ячан!.. Куда посмотрю, туда и фишки пущу!..

Священник и тот, если в чичерии не было посетителей, не упускал случая потренироваться. Конечно, при посто­ронних ему не подобало развлекаться подобным образом, и, завидев приближавшихся завсегдатаев заведения, он недовольно ворчал: «Maurus in litoribus⁵⁴!» [54] — и удалялся к себе.

Но во время семейных праздников и перед такими гостями, как дон Седесиас, он любил блекнуть своей лов­костью. Таким образом, игроки не уступали друг другу в умении и сноровке.

Сооружение для игры в сапо помещалось в глубине террасы у внешней стены. Бросили жребий, и партнеры определились. Донья Элота от игры отказалась, ссылаясь на дела по дому, поэтому играли двое на двое: пожилые против молодых.

— Сегодня судьба благосклонна ко мне, — тихо ска­зал священник, наклонившись к партнерше и укладывая на ладони свинцовые фишки.

- Вы забываете о своей сутане, — слегка порозовев, прошептала Пасеса.

Священник смутился.

Завязалась упорная борьба, однако старики не отста­вали от молодых. Бронзовое сапо сразу проглотило фишку дона Седесиаса, за ней последовала фишка священника. Донья Пасеса неуверенно смеялась над своими прома­хами, но все же немного помогала партнеру. Первую партию, хотя и с большим трудом, выиграли молодые.

- Нам слишком везет в игре, — с печальной усмеш­кой прошептал священник, проходя мимо Пасесы. Она не взглянула на него, но опять покраснела. Дети, привле­ченные игрой, путались в ногах у взрослых. Коррехидор, промазавший в начале второй партии и потому злой, обрушился на них, но вовремя подоспевшая донья Элота увела детей на кухню. Чтобы игроки могли утолять жажду, хозяйка поставила на скамейку у стены большой кувшин чичи и поднос со стаканами. Дон Энкарно и дон Седесиас не забывали прикладываться, но донья Пасеса совсем не пила, и священник, стараясь ей угодить, следо­вал ее примеру.

Игра продолжалась. При каждом промахе священ­ника дон Седесиас и дон Энкарно изощрялись в шутках, вызывавших взрывы смеха. Лица пылали, игроки уже опорожнили несколько кувшинов. Священник и донья Пасеса проиграли вторую и третью партии.

- Ну вот, нам и перестало везти, — сказала донья Пасеса, многозначительно улыбнувшись.

Священник хотел было сказать что-то игривое, но удержался, поймав на себе внимательный взгляд корре­хидора. К концу обеда Кхоскотонго охватило вновь вспыхнувшее желание, и он не сводил с Элоты своих похотливых глаз. Она чувствовала эти взгляды, и они вызывали в ней раздражение. Старый развратник! Ни годы, ни излишества не погасили его грязной страсти. Никого не стесняясь, в присутствии мужа и сына он пре­следует ее.

Во всем виноват Энкарно, жирный скряга! Ради денег он готов на все. Он сам затеял этот обед и, если что-нибудь случится, он один будет виноват. Сколько лет она отвергала домогательства Седесиаса, и вот Энкарно сам сводит их ради выгоды. Некоторые считают, что ста­рость — оплот добродетели, но похоже, что мужчины, во всяком случае многие из них, не знают усталости. Сам Энкарно тоже уже не молод, а вот не может справиться со своей слабостью к индейским девчонкам. Сколько их, жертв его необузданной пылкости, заявлялось к ней с плачем, угрожая жалобой коррехидору. Ради доброго имени сына приходилось деньгами откупаться от скан­далов. Но Энкарно это не останавливает. А сколько ста­канов она запустила ему в рожу... Мысли вихрем кру­жились в голове доньи Элоты, пока она готовила приправу к тушеному кролику... Даже пожилой жен­щине нет избавления от мужчин. И чего эта скотина, этот Кхоскотонго пристал к ней? У него такая молодая и красивая жена...

Игроки начали уставать от беспрерывного метания фишек в пасть сапо. Дон Энкарно заметил, что коррехи­дор заскучал. И, желая услужить важному гостю, он на ломаном испанском предложил:

— Татай ячан, хватит сапо... Дон Седесиасний, идемте в зал...

Когда шли в комнаты, он шепнул сыну:

- Падресито, гитарритайкита⁵⁵ [55]...

Падресито, хотя и был самоучкой, играл превосходно. Еще семинаристом во время каникул от нечего делать он выучился играть на отцовской гитаре, с чувством испол­нял несколько местных танцев и, конечно, не одно мод­ное танго. Пел он тоже неплохо, но после посвящения петь страстные танго было неприлично. Однако у себя в комнате он почти ежедневно играл и пел, соблюдая из­вестную осторожность в репертуаре.

Когда-то дон Энкарно был прославленным гитаристом, но теперь пальцы его потеряли гибкость, огрубели и, как настоящий музыкант, он не отваживался брать инстру­мент в руки. Дон Седесиас никогда не играл хорошо, поэтому общество развлекал один падресито. Он пре­взошел себя — каждая песенка, каждый танец были поистине шедеврами. Дон Седесиас слушал, насупившись. Дон Энкарно взгрустнул. Он вспоминал свою молодость, те времена, когда его гитара, как волшебный ключик, открывала сердца молоденьких чолит. Жена коррехидора казалась зачарованной, несколько прозрачных слезинок скатилось по ее нежным щекам.

Потом вернулись в столовую. Не желая опять са­диться рядом с коррехидором, донья Элота бегала по хо­зяйству: то подавала соус, то убирала со стола. Каждый раз, входя в зал, она чувствовала, как под откровенными взглядами дона Седесиаса, в которых было что-то звериное, по ее спине пробегает дрожь. Донью Элоту охватило негодование. Во всем, во всем виноват Энкарно. Сам, своими руками толкает ее к коррехидору. Замучила его жадность... Но вот убрали со стола, и у доньи Элоты не было больше предлога, чтобы поминутно покидать гостей.

И все же долго она не усидела, коррехидор отправился за ней. Вернулись они под руку, и он заставил свою даму выпить полную рюмку. Веселье разгорелось с новой си­лой. Раздавались вольные шутки, двусмысленные намеки и непристойные анекдоты, сопровождавшиеся взрывами хохота.

По просьбе коррехидора снова зазвучала гитара. Падресито искренне и задушевно исполнил свое луч­шее ваиньо, но, к досаде священника, дон Седесиас вос­кликнув:

- Музыка без танцев ничего не стоит!

- Тата Токой ячан!.. — воскликнул дон Энкарно. — Ты верно сказал, дон Седесиасний... Давайте танцевать.

- Начинать вам и моей жене, дон Энкарно, — вели­кодушно предложил коррехидор.

- Нет, нет, сеньор коррехидор, — залебезил дон Эн­карно. — Ты первый начни. С Элотой... А ну, Элота!..

Коррехидор тряхнул стариной и лихо отплясал куэку с Элотой. Тучный дон Энкарно в паре с Пасесой танце­вал легко, хоть и выпил немало. Дошла очередь и до падресито. Отнекиваться и ссылаться на сан в этом обществе было бесполезно. Выхватив из рук священника гитару, коррехидор повелительно указал на жену.

Куэка сменяла куэку, потом начали танцевать ваиньо. В разгар танца гитара замолкала, гитарист уда­рял пальцами по деке, кричал: «Аро! Аро!» — и под­носил каждому по рюмке. Танцующие выпивали и, держась за руки, образовывали круг. Это был старин­ный обычай, и отказываться не полагалось. Танцевали долго, и Элота, чувствуя, что теряет силы, притворилась пьяной. Как бы нечаянно, она пролила на пол несколько рюмок, которые ей поднес коррехидор. Заметив это, свя­щенник счел за лучшее отвести мать в спальню, где она с удовольствием улеглась. Танцы кончились, но гости не уходили и продолжали пить.

Было уже поздно, когда отяжелевший дон Энкарно заснул, не выходя из-за стола. Скоро захрапел и корре­хидор. Священник и Пасеса молча смотрели друг на друга. Оба были почти трезвы. Пасеса, часто дыша, не мигая, глядела священнику в глаза. Она была совсем близко. Стоит только протянуть руку. Какое-то змеиное очарование источали ее прекрасные восторженные глаза. Они, эти глаза, казалось, призывали: не медли! А может быть, ее муж только притворяется спящим? Падресито вздрогнул от мысли, что тот сейчас подымет голову. И все же, поколебавшись несколько мгновений, он негромко сказал:

- Мисеа Пас, я провожу вас до дому.

- Конечно, падресито, — согласилась она. — Я буду очень вам благодарна... Я не совсем хорошо себя чув­ствую... — и смущенно опустила голову.

Священник осторожно дотронулся до дона Седесиаса, но тот спал мертвым сном.

- Не будем будить его, — прошептал падресито. — Пусть выспится.

Они уже собирались выйти, когда донья Пасеса вспо­мнила о детях.

- Где они? — обеспокоенно спросила она.

Священник отправился на поиски. Он нашел детей на кухне, они крепко спали прямо на вязанках хвороста, возле постели Вайры. Падресито разбудил детей, растол­кал Вайру и приказал отвести их домой. Донья Пасеса отдала Вайре ключи и попросила не ждать ее: она плохо себя чувствует и пойдет потихоньку.

- Ах, как кружится голова... — простонала донья Пасеса, когда они вышли на темную улицу,

Сделав несколько шагов, она пошатнулась и взяла под руку своего провожатого. Со священником происхо­дило что-то странное. Робость охватила его, колени дрожали, в горле стоял какой-то ком, дыхание прерывалось. Он чего-то боялся. Донья Пасеса шла рядом и, крепко держась за руку священника, тесно прижималась к нему.

Ну, это слишком! Он хотел бы отодвинуться от нее, отойти подальше. Ему вспомнились наставления семинарских преподавателей. Связь с замужней женщиной может привести к скандалу! А для священника это равносильно смерти. Нет, нет! Ни за что! Святые Пура и Магдалина, и маленькая Ноэми!.. Ведь Пас замужем, она жена кор­рехидора... Но как она красива! Во всем селении нет женщины лучше ее... Но у нее дети!.. Прекрасный цветок в чужом саду. Но в конце концов он тоже человек, он мужчина, мужчина из плоти и крови. О, эта неукроти­мая плоть! Он так старался усмирить ее. Он носил вла­сяницу, он занимался самобичеванием, как древние отцы церкви. Но власяница и самобичевание не помогли. Воз­держанием он только распалил себя и тем неудержимее бросался в женские объятия. Правда, он никогда не стре­мился стать отшельником, однако мать настояла, и он принял сан. Но что поделать, если обет безбрачия не для него. Он не в силах обуздать себя. Он так молод. У него еще будет время покаяться, а милосердие божие безгра­нично. Это милосердие простило и распутного Августина и блудницу Марию Египетскую, которыми теперь гор­дится святая церковь. И разве царю Давиду не был отпущен грех прелюбодеяния? Сам Христос просла­влял его.

Вдруг священник почувствовал, что Пасеса отпустила его руку и тело ее тихо скользнуло на землю. Ее пре­красное тело, ее круглые плечи, ее высокая грудь были теперь у его ног, внизу, на земле.... Но раньше, чем он успел опомниться, она с той же легкостью, с какой опустилась, вскочила и повисла у него на шее...

Несколько дней спустя дон Энкарно явился к коррехи­дору с жалобой на индейца, не заплатившего ему долг. Дон Седесиас, как всегда, был справедлив и неподкупен. К тому же все было ясно, как день. Когда должник воз­вращал долг, дон Энкарно расписывался на имевшейся у того копии долговой расписки. В данном случае под­писи не было. Следовательно, любые доказательства и любые свидетели ничего не стоят. Расписки дона Энкарно в полном погашении долга нет, значит, долг не погашен, кроме того, наросли проценты и пени. Протесты глупого индейца ни к чему не привели. Коррехидор держал его в подвале до тех пор, пока он не признал долг за со­бой. Тогда дон Седесиас выпустил его, взыскав, ко­нечно, в свою пользу солидный штраф за непослушание.

Путь, на который толкает голод

Хозяева кричали: «Гвадалупе!» — но она никак не мог­ла привыкнуть, что это относится к ней, и молчала, а на зов надо было откликаться тотчас же. Малейшее про­медление, невнимательность или непочтительность — и на Вайру обрушивалась карающая рука. У каждого из гос­под были свои приемы. Дон Энкарно обычно отпускал пощечины, такие звонкие, что у Вайры буквально искры из глаз сыпались. Донья Элота вцеплялась в волосы слу­жанки; хорошенько оттаскать ее за косы для хозяйки было наслаждением. Что же касается таты священника, то он, как человек цивилизованный, драл Вайру за уши, и, надо отдать справедливость, руки у него были гораздо мягче рук его родителей.

Для большей убедительности наказание всегда сопро­вождалось нравоучением. Например: «Служанка должна слушаться своих хозяев» или «Наказание — лучшее ле­карство от пороков». Но последнее время вместо поуче­ний хозяева все чаще говорили: «Тебе, видно, нравится, когда тебя бьют». К подобному выводу их, очевидно, привело упрямство Вайры. Сначала она, когда ее били, как и всякая девочка ее лет, громко плакала и кри­чала. Но вскоре она заметила, что ее жалобные крики только ожесточают хозяев. Стоило ей пикнуть, пока до­нья Элота таскала ее за волосы, как хозяйка выходила из себя.

- Ты еще орать вздумала!.. — негодующе воскли­цала она и хваталась за хлыст или палку.

А если, получив затрещину от дона Энкарно, Вайра плакала, он ворчал:

- Сейчас ты у меня еще не так завоешь... — и изби­вал до полусмерти.

Даже священника раздражали всхлипывания девочки: он еще больнее дергал ее за уши. Вайра быстро нашла способ защищаться. Как бы ее ни били, она не издавала ни звука, и наказание тотчас смягчалось. Уж такие у нее были хозяева.

Вот только к тому, что ее называют Гвадалупе, она никак не могла привыкнуть. И, хотя хозяева упорно называли ее этим именем, ей все казалось, что они обращаются к кому-то другому.

- Ей при крещении дали христианское имя Гвадалупе, так ее и надо звать, — повторяла донья Элота.

И никто не мог ей возразить, даже Вайра. Правда, священник не настаивал, чтобы служанку звали по-но­вому, больше того, ее индейское имя он находил гораздо приятнее. Если девочка не отзывалась на Гвадалупе, он кричал: «Вайра!» — и она сейчас же откликалась. Од­нажды падресито сделал попытку убедить своих родите­лей отказаться от нового имени.

- Индейцам трудно произносить имя святой Гвада­лупе, — сказал он. — Они так коверкают его, что по­лучается «Вайра». Ведь это в конце концов, одно и то же.

Но родители не желали терпеть в своем доме ничего индейского. Хватит с них ее вшей. Однако их старания переименовать Вайру были тщетны. Она не желала ни­чего знать. Она просто не слышала, когда ее называли другим именем. Она Вайра — и все. Так ее звали и мать, и покойный отец, так, и только так, ее звали брат и се­стренки, так ее звали все ребята в горах. Это имя вошло в нее вместе с молоком матери, вместе с приятно хру­стящими зернами поджаренного маиса, с вкусными ле­пешками и холодной водой из глубокого колодца. Почему же это имя решили теперь изменить? Нет. Пусть ее бьют, словно глупое животное, она от своего имени не отка­жется. Когда-нибудь они поймут это.

Время шло, а обязанностей у Вайры прибавлялось. Кроме уборки комнат и двора, кроме чистки хлева, к ней постепенно перешла работа, которая раньше лежала на донье Элоте. Вайре становилось все труднее, и, вспоми­ная свои первые дни у хозяев, она убеждалась, что про­шлое было совсем не таким страшным. Если не считать побоев, то жаловаться было почти не на что. А когда хо­зяйка гнала чичу, было совсем хорошо. В ту пору Вайра ела досыта. Чего же еще? Впрочем, и теперь, когда гото­вилась чича, девочке кое-что перепадало. Донья Элота только руководила, а мелкими делами ведала Вайра, и своего она не упускала. Вайра блаженствовала, она вы­пивала несколько тутумов⁵⁶[56] пенки с прокипевшей барды, сосала ханчхи⁵⁷[57], пока у нее не сводило челюсти, и наеда­лась кхеты⁵⁸[58]. Как только котлы закипали, Вайра долж­на была накладывать кхету в кулечки из маисовых листьев! К сожалению, донья Элота не была слепой, однажды она обнаружила запасы кхеты между ба­раньими шкурами, на которых спала Вайра, и страшно избила ее. С тех пор девочка стала очень осторожной.

Но если запрещалось делать запасы, то при изготов­лении чичи Вайра вполне могла полакомиться таким вкусным блюдом, как кхайма кхета⁵⁹[59], которой остается много. Дети обожают ее, кроме того, кхайма кхета идет на корм свиньям. Как только по улице разносился чудес­ный аромат кхеты, к дверям, как мухи на мед, слетались тощие и оборванные ребятишки бедняков с давно не мы­тыми кувшинами в грязных ручонках. Донья Элота раз­давала кхету только тем, кого знала в лицо, приберегая большую часть для свиней. Вайра же, если хозяйки не было дома, давала кхету всем, кто пришел. «Пусть лучше люди едят», — думала она, наполняя кувшины детей. Понятно, ей не поздоровилось, когда донья Элота одна­жды поймала ее за этим занятием.

- Ишь, какая добрая!.. — закричала она, хватая Вайру за волосы. — Твоя, что ли, кхета?.. Вот я тебе по­кажу!

Ребятишки кинулись врассыпную, но Вайра, хоть и плакала от боли, не раскаивалась в своей доброте.

Донья Элота разрешала пить кхету целых два дня после-того, как чича была готова. И Вайра вместе с обо­ими ниньо поглощала тутуму за тутумой. Но на третий день счастье кончалось: наступала очередь свиней.

Пока кхеты было вдоволь, Вайра не подбирала объ­едков с хозяйских тарелок и не вылизывала горшков пе­ред тем, как их мыть, она даже не ела своей порции, при­прятывая ее на черный день. Но порции были так малы, что, после того как кхета переходила к свиньям, голод опять начинал мучить Вайру и она снова принималась вылизывать тарелки и чугуны. На полдник мальчикам выдавали по куску хлеба, который Вайра покупала в пе­карне, служанке хлеба не полагалось. Приходилось тер­петь до ужина. Вайра, бывало, не могла удержаться, чтобы не отщипнуть хотя бы крошечку от порций Фансито и Хуанорсито, а они, обнаружив это, ревели и бежали жа­ловаться. Тогда свершался акт правосудия. Появлялась хозяйка с кнутом и, хлестая Вайру, приговаривала:

- Не смей жрать то, что приготовлено для хозяев, обжора!.. Не воруй, как голодная собака. Я и так кор­млю тебя целый день с утра до ночи!..

Чем меньше кормили Вайру, тем больше загружали работой. Раньше за водой к источнику (вода из колодца была солоноватой) хозяйка ходила сама. Теперь Вайра по нескольку раз в день бегала с большим тяжелым кувшином, который становился еще тяжелее, когда она набирала воду. Раньше донья Элота помогала ей напол­нять котлы, когда гнали чичу, теперь Вайра делала это одна. Даже пищу, правда под бдительным присмотром хозяйки, готовила теперь служанка, и плохо ей прихо­дилось, если обед оказывался невкусным или не таким обильным, как рассчитывала донья Элота.

Жизнь Вайры немного скрашивалась только тогда, когда в доме поселялась очередная невеста, слушавшая перед свадьбой наставления священника, который учил ее закону божию и беседовал с ней перед таинством брака. На несколько дней Вайра обзаводилась подругой, помогавшей ей в работе и проводившей с ней все время, кроме часов, отведенных для беседы со священ­ником. Вайра делилась с каждой из них своими горестями и обидами и не чувствовала себя так одиноко. Но срок проходил, подруга покидала дом священника и выходила замуж, а Вайра снова оставалась одна, постоянно голод­ная и замученная непосильным трудом.

Голод был невыносимым, ведь Вайра росла и к тому же работала, как взрослая. Однажды, когда бедняжка, глотая слюни, смотрела, как мальчики едят вкусный хлеб из пекарни, у нее от обиды и зависти выступили слезы. Донья Элота, от глаз которой ничто не могло укрыться, спросила, чего она хнычет.

- Я очень хочу есть, — созналась Вайра.

- Стыда у тебя нет, обжора! — закричала хозяйка. — Вы только послушайте: она голодная! Вон валяется сви­ной навоз, который ты не убрала. Иди сожри его, если проголодалась...

Как-то раз Вайра не выдержала и вытащила из чу­гуна, в котором готовился ужин, кусочек мяса и несколько картофелин. Донья Элота — она была поистине ясновидящей — разумеется, заметила это. Вайру не стали бить. Ее наказали похуже. На ночь ее отправили в хлев, не позволив захватить с собой подстилки, а на следую­щий день вообще не кормили. Хозяйка объявила, что для искупления такого страшного греха Вайра должна по­ститься целые сутки.

- Надо ее как следует помучить, — сказала донья Элота мужу. — Иначе она так начнет воровать, что нам нечего будет есть.

- Татай ячан!.. — прохрипел дон Энкарно. — Вору надо сразу отрубить руку...

Именно тогда на семейном совете было решено окон­чательно приобщить служанку к католической вере. Надо сказать, что последнее время падресито забросил занятия с Вайрой и катехизис, по которому они занима­лись, покрылся пылью. За год Вайра еле-еле выучила «Отче наш». Дальше продвигаться падресито не мог, потому что Вайра не понимала испанского, а он не знал кечуа.

Теперь, после грехопадения Вайры, решили од­новременно обучать ее и катехизису и испанскому языку. По вечерам, когда Вайра кончала работу, она шла к па­дресито. Если девочка внимательно слушала й хорошо отвечала, священник давал ей в виде поощрения горстку конфет. Вайре очень нравился подарок, а потому нрави­лись и уроки и сам добрый тата священник. Во время занятий он никогда не драл ее за уши, говорил мягко и ласково, это тоже нравилось Вайре. Но лучше всего были, конечно, конфеты. Вайра изо всех сил старалась зарабо­тать их. Каждый день она с нетерпением ждала захода солнца, а заслышав голос священника, вернувшегося с ве­черней службы, чуть не прыгала от радости. Понятно, что теперь занятия шли гораздо успешнее, чем раньше, и тата священник нашел возможным увеличить порцию конфет, а потом выдавал их уже постоянно.

Но увы, конфеты не заглушали голода. Даже наобо­рот, после них есть хотелось еще больше. Во сне Вайра видела только еду, часто просыпалась и долго не могла заснуть. Все ее мысли были направлены к одному: как бы раздобыть еды. Ее часто посылали в пекарню, где она платила по одной монете за целую булку. Так Вайра узнала, что деньги могут накормить...

Донья Элота хранила деньги, вырученные за чичу, в глиняных пробках, которыми затыкались кувшины, эти пробки служили ей копилками. Как только одна копилка наполнялась, донья Элота опускала деньги во вторую, потом в третью и открывала их только после того, как кончался весь запас чичи. Вынув деньги из всех копилок, она пересчитывала их, уточняла расходы и подсчитывала прибыль. Подобным образом хранила выручку еще ее мать, и Элота привыкла к такой бухгалтерии, она каза­лась ей самой простой и удобной, а главное, вполне на­дежной.

Обучая Вайру закону божию, священник не забывал об интересах семьи, особенно много времени он уделял одной из десяти заповедей, а именно «не укради». Надо думать, он не столько следовал правилам христианской морали, сколько наставлениям матери.

- Не укради — так учил сам бог, — Повторял он. — Грешно завидовать чужому богатству... Воздержание в еде похвально, а обжорство большой грех. Лень тоже грех, ей надо противопоставлять усердие... Смирение — главная добродетель христианина...

Излишне говорить, что подобное рвение священника, не жалевшего своих сил и драгоценного времени, объяс­нялось вмешательством его благочестивых родителей.

- Лучше предупредить болезнь, чем потом лечить ее, — наставляла падресито мать.

- Учи, учи девчонку закону божьему... Татай ячан!.. А то у нее отрастут длинные когти... — приговаривал отец.

Вайра постепенно усваивала то, что преподавал ей священник, и его поучения все глубже западали ей в душу.

Но однажды, когда ей очень хотелось есть, она наткну­лась на одну из копилок доньи Элоты, полную монет. Сколько денег! И сколько на эти деньги можно купить хлеба! Много, очень много хлеба! Можно было бы на­есться досыта... Монеты притягивали девочку к себе с той силой, с какой взор змеи притягивает лягушонка... Но тут в комнату вошла донья Элота, и Вайра, схватив кувшин, убежала. Однако мысли о кучке монет, которую она только что видела, не покидали ее. Сколько хлеба, сколь­ко вкусного хлеба! Заповедь гласит «не укради», но их так много, этих блестящих монет. Можно скупить весь хлеб в пекарне... «Нельзя предаваться излишествам в еде», — звучал в ушах Вайры голос священника, а перед глазами стояла огромная корзина с множеством булок, пирогов и других вкусных вещей, которые пекут в пекар­не, и аппетитный запах, исходивший от этой корзины, вызывал у Вайры головокружение. «Воровство — это смертный грех», «тот, кто украл, попадет в ад», — угро­жал голос священника, но слабый тоненький голосок перебивал его: «Хочется есть, ах, как хочется... хорошо бы поесть, хорошо бы поесть...» Так Вайра узнала, что значит бесовское искушение. Перебивая друг друга, все громче спорили между собой два голоса. «Красть нельзя, красть грешно...» — говорил один. «Только одну монетку, только одну-единственную...» — умолял другой.

Едва стемнело, Вайра, вся дрожа, подобралась к ко­пилке и своими хрупкими пальчиками без труда выта­щила монетку. Ночью она почти не спала, боясь выпу­стить из рук свое сокровище. Вот бы избила ее хозяйка, если бы нашла у нее деньги! Нет, больше она никогда ни одной монеты не возьмет...

Днем она получила в пекарне в обмен на монетку це­лую булку. Она побоялась есть на улице, спрятала булку до вечера под овчину, на которой спала, и съела ночью в темноте. Как она была счастлива!..

После мучительных сомнений и колебаний Вайра че­рез некоторое время опять вытащила из копилки монетку. Затем еще одну и еще... Понемногу она привыкла брать по одной монете каждый день и каждую ночь съе­дать по булке. Потом она крепко засыпала, а выспав­шись, работала лучше. Вайра заметно повеселела. Она становилась сильнее и выносливее, работала охот­нее и больше успевала сделать. Хозяева не могли нара­доваться на нее. Христианское воспитание приносило свои плоды. Служанкам очень полезно познакомиться с вероучением католической церкви. Никогда побоями не достигнешь того, чего достигнешь молитвой.

Однажды утром по дороге к источнику Вайра встре­тила мать. И хотя это случилось впервые после побега, они не испытали особой радости при встрече. Разговор не получался, как будто, они виделись не дальше, чем вчера. А ведь еще недавно Вайре, когда ее разлучили с матерью, с хижиной, где она родилась, и с друзьями, казалось, что ее, как ветку, отламывают от родного дерева. И вот она разговаривает с матерью спокойно, она не обрадовалась, не разволновалась, не заплакала. Куда девалась, куда ушла черная тоска, терзавшая ее когда-то...

- Ты так выросла... — сказала мать равнодушно.

— Брат и сестры тоже, наверное, подросли? — спро­сила Вайра так, словно речь шла о посторонних.

Они постояли недолго и разошлись молча, без лишних слов, как настоящие индианки.

Отойдя немного, Вайра, повинуясь бессознательному инстинктивному чувству, оглянулась и увидела, что мать смотрит ей вслед глазами, полными слез. Вайра подбе­жала к ней и, вынув из-за пазухи несколько мелких мо­нет, которые скопила за последние дни, протянула их ма­тери.

- Где ты взяла это? — испугалась Сабаста, отталки­вая руку дочери.

- Мне подарил тата священник, — не задумываясь, ответила Вайра.

- А ты не украла? — сурово спросила Сабаста.

- Нет, мама, что ты! — сердито возразила Вайра. — Я же теперь знаю десять заповедей! Возьми. Деньги мне не нужны.

Сабаста поверила. Она осторожно собрала монеты с ладони дочери. Видно, сам господь послал ей милость, а дочка только передала этот дар в ее руки.

-Благословен господь! — воскликнула она, подни­мая глаза к небу. — Он вовремя вспомнил про нас. Сего­дня нам совсем нечего есть...

Возвращаясь с полным кувшином, Вайра уже не ду­мала о матери — она думала о том, что ей наверняка попадет за то, что она так долго ходила к источнику. И действительно, дома ее ждала встреча далеко не из при­ятных. Падресито захотел умыться, а в доме нет ни кап­ли воды. А эта бездельница ушла и где-то шляется. У-у! Проклятущая!.. Не обращая внимания на брань хозяйки, привыкшая к скандалам, Вайра задумалась. Как по­худела и постарела мать! Просто на себя не похожа. Как истрепалась и выцвела ее юбка. И ходит она теперь все­гда босиком. Потрескавшиеся ноги с огрубевшей кожей, казалось, жаловались на беспощадную, жесткую землю, по которой они ступали. Но тяжелее всего было видеть лицо матери. Когда Вайра оглянулась, оно выражало такую безысходную боль. Потом мать подняла глаза к небу и поблагодарила бога за краденые монетки... Вайра не испытывала ни малейшего угрызения совести из-за того, что обманула ее. Иначе мать настояла бы, чтобы она положила деньги обратно. Вайра даже гордилась, что помогла матери и малышам, ведь они голодали.

Вайру опять потянуло домой. Пусть там нечего есть, пусть угнали корову, овец и птицу и малыши плачут от голода, но, кроме Вайры, им никто не поможет. Поэтому она и должна вернуться. Она умеет сучить шерсть, гото­вить мукху и гнать чичу, она теперь многое умеет. Она могла бы стать чичерой, как тетя Сипина и тетя Вайкхула, тогда бы малыши не плакали от голода. Вайра не жалела бы сил, и маме было бы легче. Но как вернуться? Хозяева отдали за нее много денег и столько раз напоминали ей об этом.

- Ты моя рабыня, я купил тебя... — говорил ей дон Энкарно. — Ты мне дорого обошлась!..

- Если бы твоя мать вернула нам деньги, я сразу вышвырнула бы тебя вон! — кричала донья Элота, когда выходила из себя.

Но где взять деньги? Где их взять?.. Ах, какая она глупая!.. Да ведь они же здесь, рядом. Надо только быть осторожной и найти куда их спрятать, вот и все. Когда она соберет столько денег, сколько надо на выкуп, она отдаст их матери, а та заплатит за нее и возьмет ее до­мой. Пусть пройдет много времени — месяц, два месяца, год, но она вернется домой. Она вернется.

Правда, не каждый день, но как только подворачи­вался удобный случай, Вайра запускала руку в копилки доньи Элоты и вытаскивала уже не одну, а четыре или даже шесть монеток; иногда ей попадались и кредитки, но она брала только новенькие. Украденные деньги Вайра клала в узелок и прятала его за пазуху, а ночью относила деньги «в кассу». Кассой она называла ямку, которую вырыла в дальнем углу корраля и прикрывала камнями, лежавшими здесь еще со времен постройки дома. Деньги, аккуратно завернутые в тряпку, были на­дежно спрятаны. Вайра старалась не оставлять никаких следов, зная, что у хозяйки собачий нюх.

С тех пор, как Вайра начала собирать деньги на вы­куп, она перестала покупать хлеб. Теперь она уже не так страдала от голода, ее согревала мысль о возвра­щении домой.

Дорога к совершенству

Как-то раз, когда чича не удалась и раскупали ее хуже обычного, Вайра обнаружила, что в копилке почти ничего нет. Там лежало не больше десяти медных монет и несколько истрепанных бумажек. Но Вайра, хотя и понимала, что сейчас брать деньги опасно, так как кража будет слишком заметной, не могла совладать с собой и взяла все медяки, не тронув, однако, бумаж­ных денег.

Донья Элота сразу обнаружила кражу. Трудно опи­сать, какая буря поднялась в ее душе. Остолбеневшую чолу чуть не хватил удар. У нее, у доньи Элоты, украли всю дневную выручку, не считая каких-то паршивых бу­мажек!.. Нет, этого она так не оставит. Она найдет вора, пусть даже придется обыскивать всех жителей селения.

- Я верну эти деньги!.. — гремела чола так, что стены дрожали. — Я верну их, или не зовите больше меня доньей Элотой!.. Я своими руками схвачу вора за горло!

Падресито, дон Энкарно и Вайра прибежали на ее хриплый крик. Они стояли вокруг большого кувшина с чичей с таким сокрушенным видом, словно находились у ложа умирающего. Случилось нечто страшное: кто-то украл деньги!..

Когда первый приступ гнева прошел, донья Элота принялась соображать. Постойте-постойте! Унесли одни медяки... Очень странно. Какой дурак возьмет мелочь, когда есть кредитки? Э, да ведь в сосуде нет ни крупинки соли...

- Саламандра⁶⁰!.. [60] — взвизгнула донья Элота не своим голосом. — Это саламандра!

- Мама, ну подумайте, что вы говорите! Как она может утащить деньги? —успокаивал мать священник.

- А я говорю саламандра! Я, дура, забыла насыпать соли на деньги, и саламандра их утащила! Она не властна над бумажными деньгами, поэтому забрала одни медяки...

Падресито хотел доказать матери нелепость ее пред­положения, но, пока он подыскивал слова, все услы­шали, как Вайра бормочет себе под нос, будто сомнам­була:

- Мамита Элота, я видела... Может, это и была она... Я так испугалась, мамита Элота... Я думала, это бесовское наваждение... Мамита Элота... Может, оно и было то самое...

- Да говори толком, несчастная! — заорала чола. — Что ты там лепечешь?

- Я видела... вчера... когда вечером возвращалась из пекарни... смотрю за углом... один за другим, как це­почка... реалы. Они подпрыгивали и звенели... Я хотела поймать их, но не смогла... Я испугалась... Думала, бес соблазняет... и закрыла лицо руками... Потом посмот­рела, а они уже пропали...

— Вот! Что я говорила! — торжествующе закричала донья Элота. — Правильно! Это и была саламандра!.. Что ж ты мне сразу не сказала, дура! Скотина негодная!

- Мамита Элота, я думала, это бес... Я так испугалась... Мне и вспомнить страшно об этих реалах.

Священник понял, что спорить бесполезно, и, махнув рукой, ушел к себе.

Всю ночь донья Элота не могла заснуть, перебирая в уме всех женщин селения и стараясь угадать, которая из них саламандра. Вайра говорила, что реалы катились к реке. Кто там живет? Кого из тамошних женщин можно заподозрить? Это, без сомнения, женщина, покупаю­щая у нее чичу. Но ни одна из них не пользуется дурной славой... Может, Аснайча?.. Или Ютха?.. А, может быть, Корикенти?.. Под утро, поняв, что выявить сала­мандру невозможно, донья Элота примирилась с про­пажей.

Некоторое время Вайра вела себя благоразумно и даже близко не подходила к глиняной копилке. Больше того, она усердно работала, чтобы подозрение хозяйки не пало на нее. Чола не могла надивиться на ловкости и старательность Вайры. «Вот что я из нее сделала за год, — думала она с гордостью. —Да, мои труды не пошли прахом. Еще год-два — и я смогу отдохнуть...» Она даже заметила наконец, какая Вайра худая и грязная, стала давать ей больше еды и разрешила купаться в ис­точнике и стирать белье.

Вскоре Вайра снова встретила мать. Когда Сабаста приблизилась к ней, слезы брызнули из глаз девочки. Мать еще больше постарела и была одета в ужасные лохмотья. Сабаста тоже расплакалась. На этот раз обе очень разволновались и между ними завязался долгий разговор. Каждой было что рассказать. Вайра рассказала об ужасном происшествии с саламандрой. Она клялась, что говорит правду, одну правду. Сабаста была поражена, она уже слышала подобные истории; Масика и Сату тоже видели, как реалы цепочкой катились к реке. По­том Вайра расспросила мать о братишке и сестренках. Тили все же отдали в дом управляющего. Сабаста не смогла заплатить за овец, погибших по вине Вайры, поэтому пришлось пожертвовать сыном. Управляющий, правда, приплатил ей немного... Самых младших при­строить пока не удалось: уж слишком они малы. Пользы от них никакой, только едят, а прокормить их нелегко, С торговлей у Сабасты ничего не получилось. Землю возвратили помещику, потому что денег на пеонов не хватало. Из хижины их пока не выгоняют, но за нее нужно вносить арендную плату...

Вайра своим детским умом лишь смутно могла по­стичь размеры нищеты, в которую впала ее семья.

- Мама, можно я вернусь домой? Я теперь многое умею делать. Я бы помогла тебе...

-Нельзя дочка, нельзя. Ты уже не моя.

- Мы бы отдали им деньги.

- За всю жизнь нам не собрать столько!

— Значит, я навсегда останусь рабыней... — просто­нала Вайра.

Они помолчали. Когда Сабаста повернулась, чтобы уходить, Вайра попросила ее прийти завтра.

- У меня есть несколько реалов, — сказала она, — я берегу их для тебя.

- Откуда ты берешь деньги? — встревожилась Са­баста.

- Мне дает тата священник, — не моргнув, объяс­нила Вайра. — Он хорошо ко мне относится. Он учит меня молиться и еще испанскому языку. Когда я хорошо, занимаюсь, он дает мне реал, а иногда и два. Только он предупреждает: «Не говори об этом моей матери, а то она все отберет...»

Сабаста поверила и пришла на другой день, как они уговорились. Девочка высыпала полную горсть монет, сверкавших, будто вода в ручейке. При виде такого ко­личества. денег Сабаста испугалась. Устремив на дочь пристальный взгляд, она сказала:

— Это не твои деньги. Тата священник не может дать глупой девчонке столько монет. Уж не воруешь ли ты? Говори правду, бесстыдница. А не то я сама все узнаю у таты священника...

- Не бойся, мама, я не воровка, — спокойно возра­зила Вайра, и голос ее звучал искренне. — Тата священ­ник каждый вечер рассказывает мне, как плохо воровать. «Тот, кто ворует, при жизни попадет в тюрьму, а после смерти в ад», — всегда говорит он. А я, мама, не хочу ни в тюрьму, ни в ад...

Девочка прочла целую проповедь против воровства и так толково изложила содержание седьмой и десятой заповедей, что Сабаста заслушалась, радуясь тому, как поумнела дочь и сколько она знает. Вайра совсем заго­ворила мать, и та, так и не поняв, откуда взялись день­ги, заторопилась, чтобы поскорее купить мяса и хлеба для детей.

Когда Вайра вернулась в хозяйский дом, настроение у нее упало. Она поняла, что совершила ошибку: не надо было показывать матери столько денег сразу, лучше бы давать понемногу при каждой встрече. Но она не выдер­жала. У матери было такое измученное лицо. А платок! Заплата на заплате, будто он сшит из одних заплат... Теперь все погибло. Мать, наверное, пойдет к тате свя­щеннику. Вайре стало страшно... Хозяйка ни за что не простит ей кражу. Она переломает ей все кости, а потом отправит в тюрьму. Вечером Вайра долго молилась святым, имена которых она знала, чтобы они избавили ее от тюрьмы. Во сне ее преследовали кошмары: вот ей отрубили обе руки, а ноги заковали в кандалы, точно такие, какие были на преступнике Микулу, державшем в страхе всю долину, когда его поймала полиция.

На следующее утро Вайра немного успокоилась. Она несколько раз подбегала к воротам посмотреть, не идет ли мать. Но Сабаста не пришла, значит, поверила. По­степенно страхи Вайры рассеялись, и она повеселела. Святые, видно, услышали ее молитву. Да, да, услышали, ведь она покаялась...

Во время этих переживаний Вайра старалась не смотреть на копилку доньи Элоты и, молясь святым, дала зарок, что никогда в жизни больше не возьмет ни монетки, хотя бы ребятишки и мать умирали с голоду.

Однажды, когда хозяйки не было дома, Вайра раз­давала кхету столпившимся у ворот детям. Вдруг она увидела, как ее маленькая сестренка Паскита торопливо семенит по улице с кувшинчиком в руках. Почти в ту же минуту Вайра обнаружила, что хозяйка уже возвра­щается. Вайра все же успела разделить между детьми остатки кхеты и шепнуть Паските, чтобы она подождала ее на пустыре по ту сторону дома. Видно, святые, ко­торым в подобных случаях Вайра никогда не забывала помолиться, помогли ей, и донья Элота ничего не заме­тила. Но, когда Вайра с наполненным кхетой кувшинчи­ком подошла к высокой стене, отгораживавшей двор хозяев от пустыря, она поняла, что плохо молилась. Де­вочка хотела на веревке спустить кувшин сестре, однако то ли стена была слишком высока, то ли Вайра слишком мала, но взобраться на стену ей не удалось. Не пить же кхету самой. Подумать только, бедняжка Паскита бе­жала со всех ног, узнав, что у доньи Элоты раздают кхету. Как же быть? Вайра не принадлежала к числу нерешительных. Она не любила долго размышлять и предпочитала действовать. Вайра быстро направилась к корралю, оглянулась по сторонам, затем пошла к своей кассе и вытащила новенькую кредитку. Потом вернулась к стене и, положив в кредитку камешек, пере­бросила его через стену.

- Паскита, — тихо сказала она, — отнеси эту кра­сивую бумажку маме и приходи сюда через неделю.

Но когда Паскита убежала, Вайру охватила преж­няя тревога. А вдруг мать пойдет к хозяевам узнавать, откуда у нее такие деньги? Что сказать тогда? Мама может погубить ее. И Вайра начала молиться про себя. О святые угодники, святые мученики, все святые! Спа­сите меня, спасите!.. Конечно, они спасут... Не бессердеч­ные же они! А если они допустят, чтобы все раскрылось, если они смогут спокойно смотреть, как хозяева будут убивать ее, тогда они не святые. Измученная страхом, Вайра опять твердо решила не прикасаться ни за что на свете не только к копилке, но и к своей кассе. Надо за­быть про нее. Нельзя больше давать деньги семье. Ни реала! Если раскроется кража, Вайра попадет в тюрьму.

А что может быть хуже тюрьмы? Она, наверное, страшнее самой страшной пещеры.

Но когда неделя подошла к концу и Паскита вот-вот должна была прийти, Вайра вновь вспомнила изму­ченное лицо матери, представила себе, как крошка Па­скита и братишка, голодные, забились в угол хижины и плачут. От волнения у Вайры ноги подгибались, даже мамита Элота заметила, что с ней неладно, и закричала:

- Что с тобой, негодница? Ты, видать, совсем обленилась, еле ходишь...

- Как могу, так и хожу! — строптиво ответила Вайра.

- Ах ты, имилья проклятая!.. Ты с кем говоришь! Вот я сейчас поглажу тебя по ребрам!..

Вайра подняла голову и молча посмотрела на хо­зяйку с таким вызовом, что та сейчас же побежала в чи­черию и выскочила оттуда с большой палкой, которой мешают барду. Она бросилась на девочку, как коршун на цыпленка. Посыпались удары, и Вайра не выдержала. Взвизгивая при каждом ударе, прикрыв голову руками и и захлебываясь в слезах, она на коленях стала вымали­вать прощение. Но донья Элота била ее, пока не устала,

- Сегодня... ты... орешь на меня... а завтра руку под­нимешь, проклятая!.. — заключила хозяйка, еле переводя дух и отбрасывая палку.