Янакуна

Красавица жена родила Кантито только четверых детей: двух мальчиков и двух девочек. И хотя Кантито был довольно равнодушен к детям, он без колебаний заявил, что к младшему сыну испытывает особую при­вязанность. Иногда, оставив на минутку бесчисленные дела, он подходил к спящему в люльке ребенку, и ему казалось, что он видит себя в детстве — настолько, по мнению Кантито, малыш походил на него.

- Мы с ним похожи, как две половинки одной карто­фелины!..— удовлетворенно говорил Кантито. — Ну про­сто мой портрет!

Мальчик родился на праздник Святого Канделярио, поэтому при крещении ему дали имя Канделярио, кото­рое, как было принято, превратилось в Кандито. Но необыкновенное сходство с отцом привело к тому, что вскоре «д» уступило место «т».

Мальчишка рос очень сообразительным и подвижным. От матери он унаследовал красивые глаза, был поры­вист, но ловок. Молодой Кантито слыл хитрецом и за­дирой — где бы он ни появился, там обязательно завя­зывалась потасовка. Мальчик не был силен, но никто из сверстников не мог одолеть его в драке, он умел нано­сить неожиданные удары и уклоняться от кулаков про­тивника. Естественно, что побежденные искали малей­шего повода отомстить за унижение. Некоторые маль­чишки отпускали шуточки по адресу первого Ботадо, обнаруживая такую осведомленность о его подвигах, словно были очевидцами проделок этого ветреника. Подробности из биографии деда оказывали на Кантито младшего странное действие: он сразу падал духом, и его наступательный пыл угасал, на глазах Кантито вы­ступали слезы. Потом мальчишки брались за отца Кан­тито и, наконец за него самого. Да-да, именно его нашли на пороге дома. Недаром же у него такая фамилия. А если нет, то почему его зовут Ботадо? Пусть он объ­яснит!

Подобные насмешки окончательно лишали Кан­тито самообладания. Он выкрикивал что-то бессмыслен­ное, швырял в обидчиков камнями, а потом, рыдая, бе­жал жаловаться отцу. Надо сказать, что и Ботадо Кантито старший не оставался равнодушным к выходкам нагле­цов, и, если дрянные мальчишки учились в школе, он отправлялся к директору и в самых решительных выра­жениях требовал их немедленного исключения; если же маленькие негодяи не учились, он обращался в полицию. Был даже случай, когда он подал в суд.

Но не всегда Кантито одерживал победу. Иной раз мальчишки, окружив его тесным кольцом, бросали ему в лицо оскорбления одно гнуснее другого, пока он не начинал реветь, а потом бежали за ним следом, выкри­кивая ехидные шуточки.

Кантито младший горько сетовал на свою судьбу. Происхождение деда он считал несмываемым позором не только для семьи, но и для себя лично, словно он, Кан­тито, совершил тяжкое преступление. Одна лишь мысль об этом лишала его аппетита и сна. Почему жизнь обо­шлась с ним так несправедливо? Ведь могли же у него быть вполне приличные предки. Он не требователен: пусть бы его дед происходил из средней, зажи­точной семьи, был бы землевладельцем, например. Он хотел, чтобы его отец не носил черной куртки и этой проклятой фамилии, чтобы он был адвокатом или инженером.

Иной раз его мысли покидали горькую действитель­ность и уносились вдаль, туда, где нет обид и огорчений, которыми так богата жизнь. Тогда он переделывал на свой манер услышанную где-нибудь сказку и превращал отца в короля, мать в королеву, сестер в инфант, а сам становился благородным принцем. Он видел себя бешено мчащимся на лихом скакуне, рассекающем голубые про­сторы неба в поисках таинственного звездного замка, подвалы которого хранят бесчисленные сокровища. Ино­гда необузданная фантазия нашептывала ему, что басни об их семействе продиктованы завистью. Разве не при­ходилось ему неоднократно слышать разговоры домашних о том, что все ненавидят их, потому что завидуют их богатству? Нет, его дед не был кожевником, а тем более подкидышем, он происходил из благородной семьи... И перед глазами юного Кантито вставал образ деда с яс­ным лицом, обрамленным длинной бородой, образ, пол­ный мужества и достоинства. Однажды Кантито, вооду­шевленный мечтами, рассказал товарищам во время пе­ремены о деде и прибавил:

- У нас в семье хранится его портрет.

Но кто-то из мальчишек тут же изрек очередную па­кость, и бедный Кантито залился слезами...

Идти с матерью по улицам города было для него настоящей пыткой. Он весь покрывался холодным потом от страха встретить одноклассников и мысленно молил всех святых, чтобы никто из ребят не попался навстречу. Если же святые оставались глухими к его мольбам и посылали ему навстречу кого-нибудь из одноклассников, и тот потом отпускал шуточки по поводу юбки его ма­тери, Кантито, не моргнув, заявлял:

— Это была наша служанка. Моя мать не носит та­ких пестрых юбок.

Он решил повлиять на мать, чтобы она отказалась от компрометировавших его простонародных привычек, и обратился за помощью к сестрам. Те поддержали Кан­тито. Сами они учились в Американском институте и одевались, как подобает благородным девушкам, так пусть и родители выглядят прилично. В первую очередь они атаковали отца, требуя, чтобы он снял старомодную короткую куртку. Старик оказался понятливым и уже через неделю вышел из дому в современном хорошо сши­том костюме, выгодно менявшем его внешность, а следо­вательно, и положение в обществе. Однако в матери, когда они обратились к ней с подобной просьбой, заго­ворили сила традиции и гордость чолы. Она с негодо­ванием отвергла предложение детей.

- Я не хочу выглядеть, как ньякай нинья¹²⁶ [126], — ска­зала она. — Я чола и останусь чолой до гроба!

Но дочери не сдавались и устраивали ей такие кон­церты, что она скрепя сердце рассталась с тканями невероятно пестрых расцветок, из которых чолы шьют себе юбки, и сменила их на тонкую шерсть нежных то­нов, какую предпочитают изысканные дамы. Это было известным достижением, хотя новые туалеты сеньоры Ботадо вызывали иронические улыбки у жителей квар­тала.

Достигнув возраста, когда у молодых людей режутся зубы мудрости, Ботадо Кантито, казалось, стал более уравновешенным. Однако его фантазия оставалась по-прежнему пылкой. Книги и кино неудержимо влекли его. Вымышленные герои сказок сменились теперь ге­роями романов и истории. Чтение биографий великих людей сделалось его любимым занятием. Если отец отка­зывал ему в приобретении новых книг, он шел в город­скую библиотеку; если ему не давали денег на кино, он проникал туда без билета. Под влиянием чтения в нем зарождалась наклонность к литературному творчеству, он любил придумывать героев, сталкивать их в острых конфликтах, изобретать сложные, запутанные сюжеты и интриги. Но особенно ему удалась написанная в старина ном стиле биография прапрадеда, начинавшаяся с ро­ждения под сенью дворянского герба и кончавшаяся героической смертью предка в Пятилетней войне¹²⁷[127].

И если теперь при нем проезжались насчет Подки­дыша, Кантито всего передергивало, и лицо его искажа­лось лютой ненавистью.

Увлечение литературой быстро перешло во всепогло­щающую страсть к поэзии. Он смаковал стихи, как са­мые утонченные кушанья, его библиотека пополнялась произведениями все новых и новых поэтов. Он исписывал стихами толстые альбомы, вырезал их из газет и журна­лов и, если находил на улице клочок бумаги с каким-нибудь стихотворением, подбирал затоптанную бумажку и бережно, как драгоценность, прятал в карманы. Неуди­вительно, что при такой любви к поэзии он вскоре почувствовал, что в нем рождается поэт. Да, у него в груди тоже билось благородное и отзывчивое сердце. Однажды в книжном магазине ему попалась книга под названием «Как научиться слагать стихи». Кантито не­медленно купил ее. Книга словно для него была напи­сана. Дни и ночи он изучал тайны стихосложения, в ре­зультате чего появилась поэма, которую он тотчас же прочитал сестрам. Они наградили его аплодисментами. Затем он иногда читал свои стихи на переменах в кол­ледже, и товарищи стали смотреть на него иными гла­зами, считая его существом необыкновенным, ведь не каждый может сочинять стихи, Ботадо Кантито Младший вызывал восхищение не только в среде сверстников, но и у преподавателей. Как-то к празднику ему поручили написать стихи, которые воспевали бы память героев прошлого.

Окончив колледж, Кантито поступил в университет на юридический факультет. Но покрытые пылью ко­дексы и своды законов не интересовали его.

- Здесь я только зря время провожу, — говорил он приятелям. — Я хочу стать поэтом.

Он мечтал о музах, посвящая пламенные строки каждой из них. Он мечтал о времени, когда все будут зачитываться его стихами, учить их наизусть, мечтал, как издательства и журналы. будут оспаривать друг у друга право напечатать его творения. Он видел моло­дых: читательниц из аристократических семейств, пла­чущих над его стихами и посылающих ему восторженные письма, полные преклонения и даже любви. Да, он счи­тал, что время его наступило, пора, пора! Кантито пере­писал свои наиболее удачные стихотворения и послал в редакции всех городских журналов, ни одно не было опубликовано.

— Это ничего не значит, — сказал он сестрам. — Просто они меня не понимают.

Когда был объявлен конкурс на лучшую поэму, Кан­тито долго, терпеливо и вдохновенно трудился, но пре­мии не получил. Однако неудача его не обескуражила.

- Рано или поздно я завоюю мир, — повторял он.

Ни один конкурс на лучшее стихотворение не обхо­дился без его участия, но жюри ни разу не признало его победителем.

Как-то прогуливаясь по улицам соседнего квар­тала, Кантито встретил музу. Она была смуглой девушкой из плоти и крови, но ему она показалась чудесным воплощением Эрато¹²⁸ [128]. Никогда еще юный поэт не видел женщины столь прекрасной и в то же время так бедно одетой. Кантито с первого взгляда влюбился в нее с пыл­костью, на которую были способны лишь поэты тех вре­мен. Он хранил ее чистый образ в своем сердце, и ни разу туда не проникло низменное чувство или земное же­лание. Он бредил ею и воспевал свою богиню в бесчис­ленных стихах. Два раза в день он навещал ее, и бед­ность, в которой жил его ангел, только усиливала любовь юноши. Он помогал девушке чем мог, он не останавли­вался даже перед тем, чтобы красть по мелочам у роди­телей.

В тот вечер, когда он решился просить ее руки, у дома возлюбленной его встретила толпа. Девушка лежала на кровати без малейших признаков жизни. Никогда потом Кантито не переживал удара столь неожиданного и столь жестокого. Он пришел в себя, когда девушку уже укла­дывали в белый гроб. Кантито проливал горькие слезы, но это не помешало ему создать превосходную элегию. «Кто убил ее? — спрашивал себя юноша. — Почему, зачем она умерла?..» И только на следующий день газеты от­ветили ему. Несчастная отравилась. Тоном благодушного сострадания сообщалось, что некий молодой человек из высшего общества соблазнил ее и бросил, когда она за­беременела. Газетные строки заплясали перед глазами поэта, он чуть не потерял сознание, отчаяние и ненависть овладели юношей. Будь проклят соблазнитель, растоп­тавший молодость и красоту его богини! Он не успо­коился, пока не написал взволнованную, идущую из са­мого сердца элегию.

На этот раз он узнал успех. Его элегия была опу­бликована во многих газетах на самом видном месте.

Появление элегии в печати доставило ему невырази­мое наслаждение и не только потому, что он мог сколько угодно любоваться своим творением и своим именем, на­бранным жирным шрифтом, но прежде всего потому, что получил надушенное тонкими духами письмо от неизве­стной женщины. «Наконец-то, наконец-то осуще­ствляются мои мечты», — взволнованно шептал Кантито. Незнакомка писала, как тронула ее искренность его чувств, глубина его переживаний. Сделав несколько лест­ных комплиментов совершенству формы, она заканчивала письмо заманчивым приглашением. Кантито не сомне­вался, что ему пишет красивая женщина, молодая и романтичная, которая часто являлась в его юношеских снах, поэтому в назначенный день он минута в минуту пришел к дверям старого особняка. Просторный дом был обставлен с необыкновенной пышностью, роскошная мебель и тяжелые шторы показались Кантито великолеп­ными. Да, это, безусловно, первая ступень лестницы, по которой он пойдет к славе, а может быть, и к любви. Однако вместо красавицы, которой он собирался «сердце, как коврик, под ноги бросить», к нему вышла изящная, со вкусом одетая дама отнюдь не первой молодости, и красавицей ее никак нельзя было назвать.

Впрочем, первое неприятное впечатление скоро из­гладилось благодаря светским манерам дамы и ее уме­нию поддерживать беседу. Дама оказалась очень раз­витой и начитанной, она хорошо разбиралась в поэзии, едва ли не лучше, чем сам начинающий поэт. Она при­зналась, что ей надоели слезливые романтики, зато восхищалась Рубеном Дарио, Нерво, Хименесом и другими модными авторами. Но больше всего она любила французов. Бодлер, Банвиль, Верлен!.. Помните «Бедную Ли­лиан» и «Осеннюю песню»? Кантито внимательно слушал ее и не переставал удивляться, что под такой непривлекательной внешностью кроется поистине пре­красная душа. Прощаясь, она сказала своим мелодич­ным голосом:

- Приходите поскорей, сеньор поэт, и не забудьте принести свои стихи.

Эти слова целую неделю звучали в его ушах. Он сгорал от нетерпения познакомить ее со своими неиздан­ными творениями, которые, после того как он окончил Американский институт, некому было показывать. Това­рищи юристы были далеки от поэзии и ничего не пони­мали в стихах. Он выждал неделю — срок, по его мнению, вполне достаточный — и отправился к новой знакомой.

«Таинственная нимфа», как он восхищенно называл про себя даму, приняла его с той же простотой и непри­нужденностью, что и в первый раз. Из вежливости он не­которое время поговорил о французских поэтах, а затем начал читать свои стихи. Дама пришла в восторг, она дала блестящую оценку каждому стихотворению. Все, все без исключения были превосходно написаны и безу­словно интересны.

Молодой Кантито имел все основания гордиться своим новым другом. И если он любил когда-то поговорить о подвигах своих предков, то теперь единственной темой его разговоров стала эта необыкновенная женщина. Правда, его несколько смущало ее неблагозвучное имя — Марселина Атанасия, он находил его недостаточно поэ­тичным. Она была достойна имени более музыкального и изысканного, в его устах она превратилась в Марсель Атала.

Вечерние визиты в пустынный особняк очень скоро вошли у Кантито в привычку. Он не знал большего удо­вольствия, чем называть ее другом, этим нежным и вол­нующим словом. Несколько пугала поэта мысль о зна­комстве с матерью Марсель Атала — старой вдовой, придерживавшейся крайне консервативных взглядов и с глубочайшим презрением относившейся к выскочкам без рода и без грамоты о дворянстве. Пылкое вообра­жение поэта наделило старуху чертами необычными, для него она была персонажем из древнего сказания. Он за­ранее проникся к ней уважением, поскольку все еще не был представлен, и участил визиты к дочери, которые становились раз от разу длинней.

- Почему вы до сих пор не посвятили мне стихов? — спросила однажды вечером Марсель Атала.

Юноша смутился. Он, правда, восхищался своей Таин­ственной нимфой, но ему и в голову никогда не прихо­дило воспевать ее в стихах. Тем не менее он счел необхо­димым ответить:

- Сеньорита, только скромность удерживала меня...

Но когда Кантито взялся за перо, он почувствовал себя в весьма затруднительном положении. Разве можно говорить о молодости и красоте женщине, лишенной этих достоинств? Он написал стихотворение, восхваляв­шее ее ум и благородство, но оно вышло натянутым, и юноша разорвал его в клочья. После долгих и мучитель­ных поисков темы Кантито все же запутался в любов­ных сетях; надо сказать, что нежные чувства всегда вдохновляли его перо.

Хотя намеки на страсть и были легче утреннего зе­фира, однако, прочитав стихотворение, Марсель Атала затрепетала, словно над нею распростерлись крылья ар­хангела Гавриила. Таинственная нимфа залилась крас­кой, вся вспыхнула, но все же пролепетала:

— Я никогда не давала повода для подобных наме­ков...

Его самолюбие было уязвлено, однако, не желая сда­вать позиций, он взял обе ее руки в свои и взволно­ванно спросил:

- Вы считаете, что я недостоин вашей любви?

Резким движением она вырвала руки и смерила его презрительным взглядом, как и подобает каждой благо­разумной женщине. Сраженный ее негодованием, Кантито неуклюже раскланялся и вышел, проклиная свою не­ловкость. Он не спал несколько ночей подряд, его терзала мысль о том, что он так глупо лишился столь возвышен­ной дружбы. Кантито чувствовал себя поистине несчаст­ным, в сердце его было пусто и тоскливо. Желая хоть немного облегчить свою тоску, он по нескольку раз в день прохаживался мимо особняка таинственной нимфы. Однажды вечером он увидел ее на балконе, она улыбнулась ему, мир был восстановлен.

Теперь молодой поэт знал, чего добивался. Нет, не­даром он говорил себе, что здесь его ожидает любовь.

Пускай Лицо ее было равнодушным, тело ее дышало соблазном, и вообще она не походила на холодную, бес­чувственную женщину. В один из; вечеров она была осо­бенно трогательна и нежна, словно беззащитная голубка. Как хищный коршун, бросился он на свою жертву.

С той поры не проходило ни одной встречи, чтобы Таинственная нимфа не превращалась в голубку, а мо­лодой поэт в хищного коршуна, пока наконец со сле­зами на глазах нимфа не сказала, что беременна. В тот вечер и коршуну и голубке было не до ласк. Выдержав целую бурю, поэт удалился, он решил больше не возвра­щаться. У него не хватало мужества выносить ее горькие упреки. Он не любил ее и раскаивался в том, что заста­вил ее страдать.

Но через некоторое время Ботадо Кантито старшему нанес визит некий важный господин, очень элегантный и с безукоризненными манерами. В зале, куда его про­вели, казалось, взошло солнце, и сразу стала заметна невзрачность пыльной комнаты.

Увидев гостя, бедный поэт чуть не умер от страха, он хотел одного: чтобы земля расступилась и поглотила его. Но каково было удивление юноши, когда, проводив посетителя, отец стремительно вбежал к нему в комнату и радостно раскрыл объятия.

- Спасибо, сын! — восторженно восклицал он. — Спасибо! Ты возвысил наш род!

Отец еще долго не мог успокоиться. Его глаза бле­стели. Он задыхался от волнения.

- Но что случилось, отец? — выдавил из себя Кан­тито.

- Теперь все в порядке... Ты должен немедленно жениться, чтобы спасти честь сеньориты... Дядя сказал, у нее не только знатное имя, но и богатое приданое... Да, живой или мертвый, но ты на ней женишься! Мы пород­нимся с древнейшим дворянским родом!..

Ботадо Кантито старший не поскупился. Город еще никогда не видел такой богатой свадьбы. Банкет на ты­сячу персон состоялся в самом фешенебельном клубе. Шампанское лилось рекой. Пробил знаменательный час в истории семьи Ботадо.

Но молодого супруга ожидал сюрприз: уже в первые дни брака он столкнулся с бедностью, граничившей с нищетой, которая царила в благородном семействе.

Знаменитый особняк был заложен и перезаложен, а долги давно превысили его стоимость. Роскошная мебель была взята напрокат, и за нее тоже задолжали. И дочь и мать существовали на щедроты богатого дяди, кото­рый произвел такое неизгладимое впечатление на Кантито-отца.

Однажды мать поэта пришла в гости к новобрачным, разодетая, как настоящая сеньора. В ее туалете, пожа­луй, не было ничего, что могло бы вызвать улыбку, но Кантито удивился, и не столько ее платью, которое еще недавно она ни за что не согласилась бы надеть, сколько ее жеманству, ее жалким усилиям не уступить аристократической родственнице. Нельзя сказать, чтобы бедная чола свободно говорила по-испански, и невестка, как бы желая подчеркнуть расстояние, разделявшее их, употребляла в беседе нарочито изысканные и трудные обороты. Кантито чувствовал, что слезы выступают у него на глазах — совсем как в детстве, когда, доведенный до отчаяния насмешками мальчишек, он бежал жаловаться отцу.

Как-то утром Марсель Атала небрежно сообщила своему супругу, что дядя отказался помогать им и что у нее не осталось денег даже на продукты. Еще одна приятная неожиданность! Молодой муж кинулся на улицу Подкидышей.

- Я не затем тратился на твою свадьбу, чтобы потом кормить тебя, — заявил отец. — Ты должен оставить уни­верситет и открыть юридическую контору. А не хочешь — живи как знаешь, — закончил он, вручая сыну пачку банкнот.

Но не надо думать, что брак принес Кантито млад­шему одни разочарования. С некоторых пор перед ним, как перед мужем высокопоставленной дамы, открылись двери самых аристократических домов города. Здоро­ваясь с ним, важные господа снимали шляпы и вели­чали его доном Кантито, а многие даже осведомлялись о его здоровье, о здоровье глубокоуважаемой супруги, не забывая также и достопочтенную тещу. Клуб «Сосиаль» гостеприимно распахнул перед ним свои двери, и вскоре начинающего поэта пригласили выступить с его поэмой «Вступление в жизнь» на одном из благотвори­тельных вечеров. Он был награжден бурными аплоди­сментами, ему рукоплескали известные артисты и литераторы. Кантито стал гвоздем программы подобных ве­черов. Ободренный признанием знатоков, он решил опу­бликовать свои стихи, но, когда пришел к отцу просить денег, тот категорически отказал:

- Стихи — это не кожа. Я никогда не вмешиваюсь в дело, которого не знаю,

Он не слушал доводов, приводимых сыном; на него не подействовало и то, что громкое имя поэта Ботадо может прославить всю семью.

- Какое такое имя? — упорствовал старик. — Ничего не понимаю! Лучше бы ты занимался делом, открыл бы контору... и почему ты никак не кончишь учиться?..

Книга так и не вышла. Но Марсель Атала помогла мужу устроиться в редакцию газеты. Ему поручили от­дел происшествий и юмора. С подлинным блеском всту­пил он на журналистское поприще, озаглавив свою по­лосу «Политические безделушки». Вот где развернулся его талант, его незаурядные способности и зародились стремления, впоследствии поднявшие его на вершины, о которых он и не мечтал. Его основным занятием было щекотать самолюбие политических деятелей, и, надо сказать, это ему удавалось, к большому удовольствию читателей. Кантито пользовался популярностью и вскоре стал политическим комментатором, однако еще больший успех ждал его впереди: его пригласили редактировать правительственную газету. Так никому неизвестный поэт вырос в настолько крупную фигуру, что оппозици­онные журналисты, для которых он представлял опас­ность, обратились к его прошлому, связанному с улицей Подкидышей. Кантито храбро защищался, он даже пару раз дрался на дуэли, чтобы закрыть рот неунимавшимся злопыхателям.

- Они завидуют моему таланту и моей славе, — уве­ренно говорил он.

Редактор правительственной газеты вскоре был из­бран депутатом. В то время одна горнорудная монопо­лия очень нуждалась в лидере, и бывший поэт подошел как нельзя лучше. В политическом мире Кантито при­обрел известность как «депутат Ботадо», он относился к числу тех, кто подливал масла в огонь войны в Чако¹²⁹[129]. Эта война была для нашего депутата поистине даром небес, казалось, она и началась только для того, чтобы он стал министром. Честолюбивый Кантито потребовал, чтобы его называли доктором. Страна поняла, что вто­рого такого министра финансов еще никогда не было; его операции отличались потрясающей тонкостью, и к моменту перемирия доктор Кантито буквально ку­пался в золоте.

Аристократическая супруга министра родила пятерых детей, последними на свет появились двое близнецов. Старшую дочь нарекли Рут-Иселой, она была миниатюр­ной копией матери. С юных лет Рут-Иселу привлекали цер­ковные обряды и служба, она состояла членом многих ка­толических обществ и большую часть времени проводила в храме. За ней следовал Архюр-Рэмбо, славный малый, любивший развлечения гораздо больше поэзии. Следую­щей была Мабель-Наусика, грациозная девушка и большая кокетка. По настоятельной просьбе матери, которую уже никто не звал иначе, как Марсель Атала, пожелав­шей дать близнецам имя деда, мальчика нарекли Данте-Исидро, а девочку Саир-Исидра, Первые части этих имен, разумеется, отражали вкус Таинственной нимфы.

Надо ли говорить, что мальчики из такого приличного дома учились в привилегированной школе «Ла Салье», а девочки в английском католическом колледже.

Кантито, как когда-то его отец, любовался своим сы­ном, столь же похожим на него, как и он сам на стар­шего Кантито. Только Данте-Исидро не качался в га­маке, он разъезжал на роликах или возился с заводным автомобилем. Он действительно очень походил на отца.

- Он унаследует мой характер и мой талант, — повторял счастливый отец. — Только в нем я вижу своего преемника.

Кантито не знал, что готовят ему время и судьба.

Видя, что мальчик растет бойким и непослушным, дон Кантито с гордостью говорил:

- Я был точно таким же.

Отец поощрял наклонности сына, он рассказывал о хитростях и уловках, которые помогали ему в детстве избегать опасных ударов и побеждать противников. В результате этих вдохновляющих рассказов ни одна драка, будь то на улице или в колледже, не обходилась без участия Данте-Исидро.

[…параграф потерян…]

И вот в одно прекрасное утро юный герой решил выйти навстречу своей судьбе. Ему не стоило больших трудов раздобыть все необходимое для опасного путешествия. Пистолет, винтовку и деньги он взял у отца. Наняв такси, Данте-Исидро поехал за город, уверенный, что именно там его поджидают увлекательные похожде­ния. Однако ничего сногсшибательного не происходило, и наш герой заскучал. Вдруг его осенила блестящая мысль.

- Останови машину, или я уложу тебя на месте! — закричал искатель приключений, приложив пистолет к за­тылку шофера. Тот засмеялся и повернулся лицом к мальчишке.

- В чем дело, парень? — весело спросил он.

Но поскольку пистолет щекотал ему нос, он вырвал оружие и бросил его на сидение.

Вне себя от бешенства Данте-Исидро схватил лежав­шую рядом с ним винтовку. Услышав, как щелкнул за­твор, шофер остановил машину и выскочил. Он соби­рался бежать, когда раздался выстрел, и бедняга упал, смертельно раненный в голову. Данте-Исидро спрашивал себя, как в подобных случаях действуют герои фильмов. Он решил оттащить труп в кювет. Это оказалось нелегким делом, и мальчишке пришлось попотеть. Данте-Исидро умел водить машину, но, хотя ему и удалось тронуть ее с места, проехав несколько километров, юный убийца свалился в канаву. Он немного пострадал, зато все шло совсем как в ковбойских фильмах!

[…параграф потерян…]

Несколько позже Данте-Исидро убил товарища по колледжу, желая возродить лучшие традиции детектив­ных романов в огородах Калакалы. На этот раз герой угодил в тюрьму. Правда, только на один день, ибо док­тор Кантито умел приводить в действие пружины не только политики, но и юриспруденции. Суд не мог оправдать убийцу, он приговорил его к пяти годам изгнания, которое надлежало отбывать в имении отца в предгорьях Кордильер.

Беглый набросок портрета юного хозяина

Там, где раскинулось необозримое поместье «Ла Кон­кордия», когда-то были расположены две усадьбы — «Сан-Исидро» и «Санто-Эспириту». Между владельцами этих усадеб существовала застаревшая непримиримая вражда. Каждый из них, не стесняясь в средствах, ста­рался оттянуть себе побольше земли, выбрать участок получше. Между соседями шла непрерывная война, целью которой было причинить противнику как можно больший вред. И вот настал момент, когда враги решили взяться за оружие. Они положили палец на курок, однако вы­стрелить никто из них еще не решался. Наконец прозву­чал первый выстрел, и первая жертва пала с пулей в груди. Убийца остался неизвестным. Рана, правда, была неопасной, но с тех пор началась борьба не на жизнь, а на смерть. Теперь воевали не только владельцы имений, но и их дети, и даже пеоны. Вражда между последними вспыхивала с необыкновенной силой особенно в дни праздников святых, покровителей той или другой асьенды.

Обычно в самый разгар гулянья, когда пеоны опо­рожняли кувшины с чичей, внезапно появлялись против­ники и завязывалась потасовка. Сторона, подвергшаяся нападению, немного отступив, восстанавливала свои ряды и вооружалась пращами. Драка принимала опас­ный оборот, на поле боя оставались раненые, а иногда и убитые.

Но подобные кровопролития не были единственным способом борьбы, борьба велась и в судах. И вот в один прекрасный день хозяин асьенды «Сан-Исидро», подав­ший когда-то в суд на своего соседа жалобу по весьма незначительному поводу, понял, что встал на скользкий путь, ибо дело блуждало по инстанциям, а расходы по нему принимали угрожающие размеры.

Кроме того, помещик был человеком добрым и смо­трел сквозь пальцы на мотовство жены и детей, считая, что доходы имения покроют их расточительность. Однако, сделав кое-какие подсчеты, он убедился, что разорен пол­ностью. Судебная тяжба по делу, которое яйца выеден­ного не стоило, поглотила все его средства и оставила нищим. Имение и вся недвижимость были заложены, громадные долги тяготели над поместьем.

Как раз в это время в асьенде появился доктор Кан­тито, известный политический деятель, очень богатый и удостоенный многих наград, пожелавший сменить пар­ламентские бои на тихую сельскую жизнь в скромном домике. Он так и заявил в своей беседе с хозяином разоренного имения. В результате длительных переговоров, окончившихся уже в городе, доктор Кантито стал владельцем асьенды.

Хозяину же асьенды «Санто-Эспириту» борьба не на­несла такого большого ущерба. У него, правда, тоже были кое-какие долги, однако он вполне мог с ними раз­делаться. К тому же его сыновья сражались в Чако, что еще выше поднимало его в собственных глазах, — словом, этот человек знал себе цену. Отпраздновав долж­ным образом гибель противника, он прибыл на новоселье своего блистательного соседа, ревностно исполнявшего все обряды этой торжественной церемонии. Празднество началось приношением даров Пачамаме. По земле имения разбрасывались кушанья, пашню обильно полили чичей. Затем отслужили мессу, и хозяин в сопровождении гостей вышел в поле. Там он, как того требовал обычай, вырвал пучок сорной травы и хлестнул плетью пеона. Эти обряды, бывшие символами власти, соверша­лись в присутствии судей, прокуроров и других пригла­шенных.

Однако аппетит доктора Кантито не был удовлетво­рен. «Санто-Эспириту» обладало значительно большими земельными угодьями, и пеонов там было больше, но, главное, там выращивали превосходный картофель. При первом удобном случае бывший депутат намекнул со­седу, что хотел бы приобрести его поместье. Тот только рассмеялся в ответ и рассказал о минувших сражениях. С уст старого поэта, все еще хранившего страсть к сти­хам, слетела выразительная, хотя и не совсем изыскан­ная строка:

Но это прихоть моя...

С тех пор не проходило ни одной встречи, чтобы один сосед не возвращался вновь и вновь к своему предло­жению, а другой не принимался за свой скучный и беско­нечный рассказ о славных боях прошлого. Опытный стратег политических битв, доктор Кантито пере­шел к тактике подарков и подношений, не останавли­ваясь перед затратами, однако сосед оставался непоко­лебимым.

Приобретение «Санто-Эспириту» не было для Кан­тито пустым капризом, оно позволило бы объединить два поместья в одно громадное имение, равных которому не было бы во всей Кочабамбе. Это имение обеспечило бы безбедную жизнь семейству Кантито даже после того, как он отправится к праотцам. Очень часто все Ботадо, собравшись за столом, обсуждали эту волнующую тему. Однажды доктор Кантито, чем-то очень озабоченный, сказал:

- Этот орешек так просто не раскусишь.

- Все чоло упрямы, как ослы — изрек Артюр-Рэмбо.

- Choliviris nunquam bonus¹³⁰ [130], так говорили в мое время, — пошутила Марсель Атала.

- Et si bonus, — вставила Рут-Исела, — nunquam perfectus¹³¹ [131].

— Et si perfectus, — подхватила самая младшая дочь, — semper choliviris¹³² [132].

- Да, — убежденно сказал глава семьи, — нет ни­кого хуже чоло.

Однако слова жены ему запомнились. После обсу­ждения вопроса на домашней ассамблее доктор Кантито взял разрешение задачи на себя.

В тот год к дню святого Исидро готовились особенно тщательно. Но традиционное побоище принесло асьенде «Сан-Исидро» крайне неутешительные результаты: двое убитых и несколько раненых. Противники из «Санто-Эспириту» пировали всю ночь, празднуя победу в хозяй­ском доме. На следующий день туда нагрянул корре­хидор и арестовал помещика. Прокурор, уже успевший каким-то образом подробно изучить обстоятельства про­исшедшего, обвинил владельца «Санто-Эспириту» в под­стрекательстве к убийству и соучастии в преступлении, на основании чего и передал дело в суд. Вскоре несчастного засадили в тюрьму, тогда он пустил в ход все свои связи и истратил немало денег. Надо сказать, что свалив­шуюся на него беду он встретил как нечто неизбежное и стал разрабатывать планы мести. Однако его подсте­регала еще одна неожиданность: оказывается, он обви­нялся также и в агитации среди индейцев, которая якобы выражалась в призывах к выступлению против помещи­ков. Он и опомниться не успел, как был приговорен к ссылке в места, где свирепствовала тропическая маля­рия.

Болезнь сделала свое дело, но в груди жертвы кома­риных укусов загорелась страсть к политике. Изгнанник согласился баллотироваться в депутаты. Выборы отняли у него солидную сумму, но принесли лишь горькое разо­чарование. Он провалился. «Это потому, что я нахожусь в оппозиции к правительству», — утешал себя неудачник. Однако положение оппозиционера навлекло на бывшего помещика новые неприятности. Убедившись, что поли­тическая карьера не для него, он решил вернуться во­свояси, но здесь, на сцену выступили настойчивые и не­умолимые кредиторы. Состоялся аукцион, в разгар которого появился доктор Кантито. «Сан-Исидро» и «Санто-Эспириту» слились навеки.

Объединение двух имений, однако, не принесло мира враждовавшим лагерям. Доктор Кантито прекрасно понимал, что горячие сражения влекут за собой только убытки. Он отнюдь не намеревался поощрять бои, идущие вразрез его интересам, поэтому на первом же церковном празднике объявил, что обе асьенды объеди­няются под общим названием «Ла Конкордия». Статуи двух святых были помещены в одном храме, и Кантито с пылом искушенного парламентария заявил, что схватки отныне запрещаются. В тот же вечер произошло ожесто­ченное побоище, с обеих сторон были убитые и раненые.

Тогда Кантито прибег к крайней мере: он объявил, что впредь покровителем поместья будет только Сан-Исидро, надеясь, что индейский сброд, получив раз и навсегда единого духовного вождя, прекратит свою ду­рацкую вражду. Но не тут-то было. Сторонники Санто- Эспириту подняли настоящий мятеж. Они ворвались в часовню, набросились на статую хозяйского фаворита и разнесли ее в куски. Изображение Санто-Эспириту они благоговейно доставили на прежнее место. Лишь только весть о кощунственном разрушении статуи святого Исидро распространилась среди его почитателей, объ­ятые жаждой мести, они ринулись к храму противника и успокоились только тогда, когда увидели, что пламя пожирает развалины обиталища Санто-Эспириту. С на­ступлением темноты угомонились борцы за веру. Поистине свет еще не видел столь обильных жертвоприно­шений и таких страшных кровопролитий.

Доктор Кантито сообщил о разрушении храма во время обеда. Рут-Исела, оскорбленная в своих религиоз­ных чувствах, зарыдала в голос. Артюр-Рэмбо выска­зался за отмену церковных праздников.

Самое благоразумное предложение, как всегда, внесла Марсель Атала. День святого духа и день святого Исидро празднуются почти одновременно, так почему бы не празд­новать их вместе? Тогда эти дикари убедятся, что их по­кровителям в один и тот же день воздаются равные почести, и, несомненно, успокоятся. Для начала восста­новили статуи святых, разумеется, за счет разрушителей. Через некоторое время святых, как двух лучших друзей, несли во главе праздничного шествия, и распрям был положен конец.

Как раз в те дни Данте-Исидро приговорили к ссылке — решение, поистине достойное того, чтобы войти в анналы боливийского правосудия. Весть о прибытии младшего сына хозяина вызвала бурю радости среди пеонов. Они давно мечтали, чтобы кто-нибудь из господ­ской семьи постоянно жил в имении и мог бы собствен­ными глазами видеть, что там творится. Прежде, когда пеоны отправлялись в город с какой-нибудь жалобой, у доктора Кантито не находилось времени принять их, а если они и добирались до хозяина, то слышали полу­шутливый, полувозмущенный ответ:

- Не ходите ко мне с такой ерундой.

Другое дело теперь — приезжает ньу¹³³ [133] Исику.

Не многие могли похвастать знакомством с молодым хозяином. Тот, кто побывал в услужении у хозяев или сопровождал обозы с продуктами, видел его мельком. Крестьяне не хотели ничего выдумывать, но, может быть, именно поэтому в их воображении хозяйский сын рисо­вался добрым и великодушным, наделенным необыкно­венными достоинствами и в то же время неумолимым и решительным. Наивные индейцы заранее представляли себе, как молодой хозяин, услышав об их муках, о же­стокости и несправедливости управляющего, в гневе под­нимет хлыст и под его ударами ненасытный злодей сразу поникнет и с плачем станет молить о пощаде. Он еще узнает, как издеваться над пеонами, как грабить их, как насиловать их жен и дочерей.

В обоих селениях не было ни одной хижины, где бы не ждали молодого хозяина, где бы не готовили ему подарков. В день его приезда все индейцы, кроме боль­ных и дряхлых стариков, с подарками в руках собрались у господского дома и двинулись по дороге навстречу сыну хозяина. Они не успели уйти далеко, когда услы­шали колокольный звон. Индейцы сразу узнали голос своей церкви, возвещавшей о прибытии молодого госпо­дина. Видно, он приехал другим путем.

Запыленная толпа стала умолять управляющего, чтобы он попросил ньу Исику выйти. Тот вскоре по­явился, дал хилякатам¹³⁴ [134] поцеловать руку, принял от них подарки и, зевнув, скрылся в доме. Опечаленные индейцы сложили к ногам управляющего кур, корзины с яйцами и ягнят — словом, все дары, которые они припасли к приезду хозяина.

Ньу Исику прибыл в ссылку, до зубов вооруженный напутствиями и наставлениями, но не привез с собой ни ножа, ни пистолета. Отец был неумолим. Он не позволил сыну взять даже перочинный ножик или увлекательный полицейский роман из только что выпущенных серий, зато снабдил его книгами Вихиля, Мардена и других подобных авторов. Данте-Исидро свалил эти опусы в одну кучу в чулане и целыми днями лазал по самым глубоким ущельям, взбирался на самые высокие утесы. Вскоре он подружился с дождями, солнцем и ветрами, стал выносливее, но в то же время еще жестче и грубее. Дикая красота гор обогатила его фантазию. В каждой скале он видел спящего циклопа, а в бесформенных, на­громожденных друг на друга обломках — воинов, ока­меневших по воле волшебника. Тогда он воображал себя титаном, вступающим в бой со злыми силами. Он про­буждал циклопов, они вскакивали на коней и мчались сражаться. Данте-Исидро вспоминал прочитанные ле­генды, перед его взором разыгрывались сказочные битвы, и он сам, оседлав оживший и превратившийся в горячего коня камень, скакал впереди своего верного войска.

Управляющего и пеонов он считал людьми совсем другого, жалкого мира. Эти нищие духом пигмеи, как трава, стелются по земле, они не могут подняться на высокие скалы, и он не желает их видеть. Он здесь один, совсем один, как гордый орел, среди неприступных седых гор. И когда, карабкаясь по вершинам, он до­бирался до линии вечных снегов, он чувствовал себя владыкой безбрежного простора, царем природы.

Он сражался один на один со злыми духами, брал их в плен, и они беспрекословно исполняли малейший его каприз. Потом он спускался в долину, и здесь начи­нались захватывающие приключения. Выступали на сцену неуловимые преступники и опытные сыщики. Ин­дейцы для таких похождений не подходили. Не подхо­дил и управляющий. Они были просто идиотами, они и не догадывались, что на свете существуют необыкновенно смелые люди, о которых он столько читал, которым по­свящались целые фильмы. Разве может индеец превра­титься в гангстера с внешностью миллионера, проникнуть в дом банкира и вскрыть там несгораемый шкаф? Разве захочется такому герою, как ньу Исику, похитить даже самую молоденькую и хорошенькую индианку и сделать ее своей наложницей? Нет, он грубо схватит ее, бро­сит на седло и поскачет в далекую Калифорнию.

Так в битвах с гигантами и в увлекательных похож­дениях проходило время. Юному Данте-Исидро оно представлялось тоскливой сменой дней и ночей.

С поразительной настойчивостью в одно и то же время на том же самом небе появлялись те же звезды и то же солнце. Только изредка эту монотонность нарушал короткий ливень, выводивший из берегов скуки затерян­ный в бесконечных просторах клочок земли. Вскоре от­важные герои и хитрые сыщики приелись юноше, его фантазия зашла в тупик, ничего нового он не мог изо­брести.

Герои совершали те же подвиги, а злодеи те же пре­ступления, да и для себя он уже был не в состоянии придумывать новые развлечения. Данте-Исидро устал от этого однообразия, часто зевал, мог спать мертвым сном в любое время суток.

Вот если бы у него была винтовка или пистолет! Он бы позабавился охотой. В горах он часто видел вигоней¹³⁵[135], издалека чуявших его приближение и зорко на­блюдавших за каждым его шагом. Миг — и они бес­следно исчезали среди скал. Много попадалось и вискачей, они резвились, согретые утренним солнцем, и при малейшем шорохе скрывались в своих норках. Но обидней всего бывало, когда стая куропаток тяжело взлетала прямо из-под ног и удалялась, оглушительно хлопая крыльями.

Дали бы ему хотя бы ружье! Но об этом не могло быть и речи. Еще в день приезда Данте-Исидро заме­тил, что, из кобуры управляющего торчит рукоятка пре­восходного револьвера, а в углу его комнаты красуется новехонькое ружье. Однако уже на следующее утро и револьвер и ружье исчезли, словно их и не бывало, управляющий наотрез отказался сказать, где они. На­прасно ему в этой дыре не давали оружия. Ну, кого он станет здесь убивать? Управляющего или, может, индейцев? Подумаешь, как интересно! Он лучше будет охотиться. Вот зачем ему нужно ружье.

От скуки Данте-Исидро часами спал где-нибудь в тени гор, поэтому ночью его мучила бессонница. Он не смыкал глаз до рассвета, а утром забывался в тяжелом сне без сновидений. Просыпался очень поздно в мрач­ном настроении и, когда обходил поместье, срывал злобу на ком придется. Чаще всего его можно было видеть на птичьем дворе. Управляющий увлекался петушиными боями и разводил бойцовых петухов. У него была целая коллекция этих забияк, за которыми он тщательно уха­живал, оттачивал им шпоры, подстригал перья на шее, для тренировки стравливал, друг с другом, кормил по расписанию и держал в разных загонах, чтобы они не передрались. Несколько раз в году, отобрав самых зади­ристых и сильных, управляющий отвозил их в город и выпускал на боях, всегда выигрывая крупные пари. В остальное время горластые бойцы, лишенные возмож­ности сцепиться, оглашали поместье непрерывными воин­ственными криками.

Скотный двор находился за господским домом. Док­тор Кантито закупал породистых коров и быков целыми партиями на ярмарках в Ла-Пасе. Стадо насчитывало около ста коров и шесть производителей. Данте-Исидро обычно приходил на скотный двор, когда доили коров, его забавляла борьба между телятами и пеонами, кото­рая завязывалась в это время. Телята рвались к мате­ринскому вымени, а пеоны отталкивали их.

- Вот проклятые! — ругались пеоны, шлепая телят по влажным мордочкам.

- My-y-y — жалобно мычали в ответ малыши.

А глупые коровы равнодушно взирали на муки своих детей.

Как-то управляющий с озабоченным видом задер­жался у одного стойла. Он испытующе оглядел корову со всех сторон.

- Еще вчера я заметил, — проговорил он, не сводя глаз с коровы, — что она готова, Тапачаки! — позвал управляющий.

Индеец подбежал к нему.

- Не видишь, что ей бык нужен? Зачем только вас здесь держат? Не могу же я разрываться на части, чтобы за всем усмотреть!

Хотя виденное на скотном дворе не заинтересовало юношу, но сохранилось в каком-то уголке памяти и на­стойчиво стучало в двери сознания Данте-Исидро. Его стали тревожить непонятные сны.

Вскоре произошел случай, поразивший Данте-Исидро. Было уже за полночь, но ему не спалось. Неожиданно тишину погруженного в сон дома прорезал женский крик. Он прозвучал опять и опять. Данте-Исидро вско­чил. Что такое? Может быть, это начало какого-нибудь необычайного приключения? Юноша выбежал в коридор. Вопли, сопровождавшиеся бормотанием и не­внятными проклятиями, доносились из кухни. Он бро­сился туда, забыв обо всех полицейских романах, но споткнулся и упал. Пока он поднимался, дверь кухни скрипнула, чья-то тень мелькнула и растворилась в тем­ноте. Из кухни все еще раздавался приглушенный жен­ский плач. Данте-Исидро чиркнул спичкой и увидел митани¹³⁶ [136].

- В чем дело? — спросил он.

- Твой управляющий, ниньуй, хотел меня изнаси­ловать...

— Вот гнусная тварь! Я покажу этой жирной свинье!..

Задыхаясь от бешенства, Данте-Исидро вернулся к себе. Он так и не заснул в ту ночь, ожидая утра, чтобы расправиться с негодяем. Едва рассвело, как Данте-Исидро уже был на ногах.

- Что ты делал ночью на кухне, сволочь? — грозно спросил он управляющего.

- Кто, сеньоритой? Я? На кухне? Я с вечера не выходил из дому. Вот и жена может подтвердить...

- Ты врешь!

- Я не вру, ньу Исикуй! Клянусь всеми святыми! Пусть я умру на этом месте!

Данте-Исидро приказал позвать митани. Она пришла, дрожа от страха, низко опустив голову. Управляющий, не мигая, уставился на нее своими зелеными кошачьими глазами. На все вопросы молодого хозяина служанка отвечала молчанием. Тогда он решил привести ее в чув­ство и залепил ей пощечину.

— Это был не он, ниньуй... — пролепетала она,

- Почему же вчера ты говорила, что он?

- Я ошиблась, ниньуй...

— Вот видите, ньу Исикуй, — вставил управляю­щий. — Эти грязные индейцы всегда рады оклеветать меня.

Чтобы немного успокоиться, Данте-Исидро отправился в горы. Он карабкался на высокую вершину, пока не выбился из сил. Каменные гиганты безмолвно об­ступили юношу. Но крик женщины не замолкал в его ушах. Конечно, он свалял дурака. Надо было неслышно подкрасться к двери в кухню, тогда бы он поймал эту скотину на месте преступления... Тогда бы он от него не ушел...

Стоял ясный весенний день. Горный воздух, как вино, ударял в голову, и Данте-Исидро чувствовал, что где-то в тайниках его существа растет непонятное и мучитель­ное желание. Оно звало его куда-то, куда-то неудержимо влекло. Он уже не был мальчишкой и понимал, что ему нужна женщина, но здесь, в этой глуши, куда его за­гнали, их не было, ибо грязных индианок он не считал за женщин. Они не волновали его. Ах, если бы его от­пустили в город хотя бы на неделю.

Бежали дни, желание росло, становилось все неот­ступнее, юноша уже ни о чем другом не мог думать. Он мечтал о женщинах, о роскошных красавицах, герои­нях голливудских фильмов и детективных романов. Воображение рисовало запутанные любовные похождения с этими красавицами, где главная роль всегда принад­лежала ему. Однако вскоре он убедился, что его позна­ния об отношениях между мужчиной и женщиной весьма поверхностны. Правда, ему приходилось кое-что наблю­дать, но он был лишь зрителем и еще не испытал ощущения, которое дает обладание женщиной. Он сго­рал от любопытства, неумолимо толкавшего его к жен­щине. Но вот проклятье! В этой глуши и женщин-то нет, разве только жена управляющего. А индианки? Он тут же отбрасывал эту мысль. Он принадлежал к дру­гому, цивилизованному миру, в жилах его текла благо­родная кровь, у него были иные привычки. Родителя твердили ему об этом буквально с колыбели. Однако его мучения становились непереносимыми, и инстинкт побе­дил наставления родителей. В конце концов жена управ­ляющего не так уж дурна, хотя и толстовата. Она была беременна, но когда проходила мимо юноши, тот, каза­лось, слышал молчаливый призыв ее тела. Данте-Исидро стал чаще попадаться ей на глаза. С утра, едва ее муж уезжал на поля, и до вечера он не отходил от нее. Он, не умолкая, болтал о ковбоях и сыщиках, рассказывал о необыкновенных приключениях. Но как только пере­ходил к действиям, наталкивался на полное непонимание и испуг.

Однажды, будто желая помочь молодому хозяину, управляющий уехал в город на несколько дней. Данте-Исидро разработал план ночной атаки. В первую ночь дверь в спальню оказалась запертой изнутри. На следую­щую он обнаружил, что окно приоткрыто. Он влез на подоконник и, подбадривая себя, спрыгнул в комнату. Жена управляющего подняла страшный визг, сзывая слуг на помощь. Данте-Исидро проворно выскочил в окно, и, хотя никто из слуг его не видел, он больше ни разу не подошел к глупой толстухе.

После этой неудачи Данте-Исидро, позабыв о своем превосходстве, начал думать о митани. Днем она была занята сотней дел: хлопотала по дому, помогала чоле, стирала, готовила. Значит, оставалась ночь... Но и на этот раз дверь была заперта изнутри и окно тоже. Опять поражение! Наутро он пошел в горы, раздосадованный преследовавшим его невезением. Назавтра Данте-Исидро опять был в горах и повстречал там девочку индианку лет двенадцати, она пасла овец. «Эта от меня не уде­рет», — сказал он себе. Напрасно девочка надрывалась в плаче, призывая на помощь святых, напрасно умоляла пощадить ее. Ее нежное, еще детское тело судорожно вздрагивало... Некоторое время спустя молодой хозяин ушел, он походил на ястреба, пресытившегося своей до­бычей.

Вечером господский дом огласился жалобными сто­нами. Семья пастушки заполнила кухню. Женщины, за­хлебываясь в слезах, кричали, что девочке нет еще и двенадцати и что они оставили ее в очень тяжелом состоянии. Мужчины с мрачными, словно высеченными из гранита лицами, прислонившись к стене, молча же­вали коку, не поднимая глаз от земли. К чему слова? В плаче женщины звучало проклятие, а молчание мужчин, которому они научились за четыре века беспросветных унижений, было немым призывом к мести. Молодой насильник не первым совершил свое страшное престу­пление, ставшее для индейцев символом слепого могу­щества белых.

Сначала Данте-Исидро испугался. У него мелькнула мысль, что эти люди пришли его убить. Их было много, а он один. Он заперся у себя и обливался холодным потом каждый раз, когда стучали в дверь, но поняв, что дальше жалоб они не пойдут, юноша схватил хлыст, повернул ключ и сильным ударом ноги распахнул дверь в кухню.

- Что тут за вой? Умер кто-нибудь?

- Никто не умер, папасуй, — залепетала какая-то старуха. — Но девочка... С ней несчастье...

- Какая еще девочка? Какое несчастье? Убирай­тесь-ка вы к дьяволу!

Он взмахнул кнутом, и индейцы, преследуемые уда­рами молодого хозяина, покинули кухню.

Приключение с пастушкой оставило у Данте-Исидро чувство какой-то неудовлетворенности, которое станови­лось день ото дня острее, словно юношу только раздраз­нили заманчивыми обещаниями. Он жаждал полного, всепоглощающего наслаждения, которое овладеет им без остатка, даст наконец ощущение покоя, пресытит. И Данте-Исидро бросился на поиски. Но пастушки отнюдь не походили на спокойных самок вискачей. Они чуяли опасность издалека и исчезали в горах, едва завидев молодого хозяина. Но он был не из тех, кто отступает перед трудностями. Он раздобыл бинокль и, вооружив­шись им, целыми днями изучал места, где пасутся овцы. Наконец ему удалось обнаружить уединенное место, куда два дня подряд пригоняла овец какая-то девочка. На третий день он до рассвета отправился в горы, гонимый неуемным желанием. Какая удача! Он наткнулся на пе­щеру, вход в которую был закрыт кустарником. В пе­щере можно было спрятаться и выжидать сколько угодно. Вскоре невдалеке раздалось тихое блеяние. Потом пока­зались первые овцы, карабкавшиеся в гору. Ньу Исику дрожал от нетерпения, у него пересохло во рту. Вот по­слышалось пение еще невидимой пастушки. Ветер отно­сил ее голос, и иногда ему начинало казаться, что она удаляется, но он заставлял себя ждать. И вот он увидел ее сквозь ветви кустарника. Она села около самого входа в пещеру и принялась складывать пирамиду из камеш­ков. Пора! Девочка упала, не издав ни единого звука, даже не пытаясь защититься, и затихла, словно ягненок в лапах лисы. Но тут откуда ни возьмись вылетел гро­мадный лохматый пес, стороживший отару, и, не теряя времени, вцепился зубами в ляжку молодого негодяя. Так печально окончилась и эта авантюра Данте-Иси­дро. Мрачнее тучи возвратился он домой. Хорошо хоть вечером, как в первый раз, не заявились индейцы. Однако с тех пор даже в бинокль он не мог обнаружить в горах ни одной пастушки.

Хмурый и унылый слонялся Данте-Исидро по двору. Но вот в доме появилась красивая и молоденькая митани. Данте-Исидро решил встать на путь обольщения. Он опутывал девушку паутиной лести и комплиментов. Сначала она будто не понимала, чего он от нее хочет, а когда он стал настойчивее, оказала неожиданное со­противление.

Прошла неделя. Данте-Исидро изменил тактику. Он осыпал подарками родителей девушки, уже старых, ни­когда не знавших отдыха индейцев. Наконец молодой хозяин предложил нечто неслыханное: он освободит их от всех работ в асьенде, если Робуста останется у него в доме кухаркой.

- Одна Робуста может мне угодить, — уговаривал он стариков. — Другие митани кормят меня, как со­баку.

У девушки был жених, но, желая облегчить жизнь родителей, она ему отказала и осталась в господском доме.

Первое время молодой хозяин был с ней очень ласков. Но потом он резко переменился, стал грубым и цинич­ным. Он приставал к ней даже днем, а по ночам пугал ее своим бесстыдством. Девушка была не в силах пере­носить унижения, она начинала отчаянно рыдать. Тогда он в бешенстве бросался на нее и зверски избивал. Однажды Робуста узнала, что ее отца снова заставили работать; когда они ложились спать, она, собравшись с духом, спросила, правда ли это.

- Ну да, — ответил он. — Так я приказал. Ты ду­маешь, если я с тобой сплю, так ты не должна платить за то, что жрешь мой хлеб?

- Ах, так! — с внезапной смелостью сказала Робуста. — Тогда поищи суку под стать себе. Меня рвет от тебя! Пусть я грязная индианка, но ты в сто раз грязнее меня!..

Эти слова не очень разозлили Данте-Исидро, но, чтобы образумить взбесившуюся девку, он нанес ей не­сколько умелых ударов, которыми славился когда-то. Ро­буста без чувств упала на кровать. Им овладело желание раздеть ее. Он никогда не видел Робусту обнаженной. Прекрасное, дивное, ослепительно-чистое, смуглое тело. Она пришла в себя и, как львица, бросилась на своего палача. Напрасно! Сильный удар опять свалил ее с ног. Тогда он схватил кнут. Тело девушки покрылось крово­точившими рубцами. Несчастная не двигалась. От ее кожи исходил одуряющий запах крови, от которого опья­нел Данте-Исидро. Он почувствовал, как его охватывает низменное желание, и, дрожащими руками сбросив с себя одежду, накинулся на жертву. Когда Робуста очнулась и поняла, что над ней было совершено самое гнусное насилие, она схватила юбку и метнулась к двери.

- Эта юбка не твоя, она сшита на мои деньги... — услышала она угрожающий голос Данте-Исидро.

Робуста закуталась в темный плащ ночи и вышла на дорогу, ведущую к родной хижине.

Немного спустя, в день рождения сына, асьенду посе­тил доктор Кантито. Он привез великолепные подарки: чистокровного андалузского коня с серебряной сбруей, полный костюм ковбоя — точно такой, какой носят гол­ливудские красавцы, пистолет с запасом патронов, ящик полицейских романов и фалангистский билет.

- Мне сообщили, что ты хорошо вел себя все это время, — сказал доктор Кантито. — Я приехал поздра­вить тебя и привез тебе подарки. Возможно, ты оста­нешься хозяином в этой асьенде... Нашего управляющего надо уволить, он слишком много ворует. Недавно он купил себе в городе прекрасный дом. Я не хочу больше дер­жать его...

Данте-Исидро исполнилось девятнадцать лет, и срок его добровольной ссылки подходил к концу, однако отец заявил тоном, не допускавшим возражений:

- Тебе не следует возвращаться в город, сынок.

Участь, которой не избегли многие в асьенде "Ла Конкордия"

Легкий утренний ветер неслышно пробежал под на­весом, как первое дыхание пробуждавшегося дня. Сквозь окно, разгоняя ночные тени, в домик пробивались блед­ные солнечные лучи. Во дворе отчаянно закричал петух, отвечая на боевой призыв далекого соперника. В загоне, проснувшись, дружно заблеяли овцы, со стороны ущелья доносилось веселое щебетание птиц, засевших в зарослях кустарника.

Вайра одевалась, напевая что-то себе под нос.

Наступившие холода и пронзительные ветры заста­вили ее сменить короткое городское платье и тонкую шаль на байковую длинную юбку и. толстую льихлью. Теперь она ничем не отличалась от женщин селения. Вайра, как и они, покрывала голову широким плат­ком, наподобие капюшона, и, отказавшись от туфель на высоких каблуках, носила охотас из прочной бычьей кожи.

Дети еще крепко спали в своем углу, а Симу уже проснулся и сладко потягивался в постели. Вайра от­крыла дверь. Утро выдалось на редкость тихое и свежее. Обычно холодный ветер хлестал лицо, как кнут, который гонит на тяжелую работу. А сегодня он теплый и ласко­вый, словно добрый хозяин. Впрочем, небо по-прежнему было сплошь закрыто тяжелыми облаками, покоивши­мися на снежных вершинах. По долине медленно, будто во сне, плыл голубовато-белый туман. Навстречу Вайре, приветливо повизгивая, выскочила лохматая Тилья.

- Опять будет дождь, — сказала Вайра и вошла в кухню.

Симу привстал в постели, посмотрел через открытую дверь на небо и подтвердил:

- Да, будет дождь.

Взяв кувшин, Вайра пошла по тропинке, ведущей к источнику. За хижиной простиралось поле, засажен­ное картофелем и перцем, за полем вздымались огром­ные, величественные горы. Тропинка упиралась в гро­мадную, причудливой формы скалу. Скала напоминала замок, созданный гениальным зодчим — неприступный и суровый, он возвышался над соседними горами. В центре скалы виднелись трещины, которые казались полузакрытыми глазами. Из них тонкими струйками со­чилась прозрачная холодная вода, как слезы, текла она по каменной щеке скалы и падала в большую чашу, образовавшуюся в течение веков. Переливаясь через край, вода бежала дальше по склону.

Индейцы обожествляли источник и называли его Инкавакхана. С древних времен они поклонялись ему. Подходя к источнику, они обязательно приносили дары: мужчины клали горсточку коки в отверстие, выдолблен­ное рядом с чашей, а женщины бросали в воду лесной цветок.

Об этом источнике люди рассказывали легенды. Когда-то, давным-давно, здесь не было воды, не было селений, но неподалеку от скалы проходила дорога, про­ложенная Инкой¹³⁷ [137]. Однажды откуда-то издалека при­шли злые духи, изрыгавшие огонь, они пленили Инка. Один aпу¹³⁸ [138] стал ходить по стране, чтобы собрать золото и серебро для выкупа высокого пленника. Повсюду на­род снимал украшения со стен дворцов и храмов, про­мывал золотой песок, спускался в шахты, чтобы добыть побольше серебра. Нагруженные драгоценными метал­лами караваны один за другим сходились к Кахамарке¹³⁹[139]. С одним из последних прибыл aпу, ведя мно­жество нагруженных золотом и серебром ванаку¹⁴⁰ [140]. По дороге он узнал, что демоны, изрыгавшие огонь, умерт­вили великого вождя. Сраженный горем, aпу пал ниц, умоляя всесильного бога — само сияющее Солнце — на­казать убийц. Но, когда он захотел встать, оказалось, что ноги его не слушаются. С тех пор его уделом были слезы, и солнце не успевало за день высушить их, а по ночам выплывала луна и плакала вместе с апу. Тогда богиня Пачамама, тоже горевавшая о смерти последнего Инка, построила для aпу каменный дворец и сказала ему:

- Сын мой, укройся за высокими стенами и оплакивай своего господина, пока не сгинут демоны, извергающие пламя.

В этом замке и теперь плачет aпу, и слезы его текут по скале. А ванаку, которых он пригнал тогда в Кахамарку, бродят по горам и каждую первую ночь новолу­ния приходят испить чистых слез своего хозяина. Так обычно кончали легенду рассказчики.

Тата Тимуку уверял Вайру, что его отец встретил как-то в горах ванаку, груженного серебром. Понятно, старик попытался овладеть его драгоценной ношей. Он приблизился к ванаку и уже протянул руку, но тот по­чуял опасность и стремительно убежал в горы.

Вайра сорвала цветок ката¹⁴¹[141], благоговейно поцело­вала его и бросила в чашу. Потом она поставила кув­шин под самую широкую струю; брать воду из чаши не разрешалось, чтобы не осквернять владений Вакхи. Возвращаясь, Вайра издали заметила Симу, который с серпом в руке отправился на поиски корма для скота.

Пройдя через картофельное поле, Симу обогнул грядки с бобами, расположенные немного ниже. Среди темной зелени виднелись крупные, мясистые стручки. Наконец он подошел к участку, засеянному овсом. Уча­сток был невелик, и половина овса уже была сжата, поэтому Симу беспокоился, останется ли хоть немного на семена. В эту пору с волами и старой лошаденкой приходилось туго — их целый день держали на привязи, так как ньу Исику запрещал пасти скот в своих владе­ниях, а подножного корма уже не было.

Ветер усилился. Лицо секли холодные струи дождя. Симу заторопился. Равномерными, взмахами он срезал пучки зеленого овса и вязал их в снопы. Затем сложил снопы вместе и скрутил их веревкой. Ноша была тяже­лой, и Симу, покачнувшись, с трудом взвалил ее на плечи. Вдруг ветер донес яростный лай Тильи. Ускорив шаг, Симу поднялся в гору и увидел, что тата Тимуку, заки­нув пончо за плечи, камнями отбивается от яростно пры­гавшей вокруг него собаки.

- Что случилось, татай? — спросил Симу, отгоняя собаку. — Почему ты поднялся в такую рань?

— Не спится мне, Симу...—отвечал старик, жалобно вздыхая.

- Что, опять живот болит?

- Да, немного... Но если бы ты дал мне капельку каньясо, думаю, боль прошла бы.

- Конечно, дам. У меня есть чудесный каньясо.

Дело в том, что Вайра верила в целебные свойства крепкого напитка, и старик превратился в ярого сто­ронника этого лекарства. А тут дождь зарядил. Что же еще делать в такую погоду? Гостя ввели в хижину. Вайра достала из ниши в стене запыленную бутылку, обтерла ее подолом юбки и вручила старику.

- Почти полная!.. — обрадовался тата Тимуку и хлебнул из горлышка.

- Она давно у нас стоит, — сказала, улыбаясь, Вайра. Старик от удовольствия прищелкнул языком. — Нам дала ее одна женщина в обмен на зерно.

- И до сих пор вы к ней не прикоснулись? А меня угощаете... Ну, раз дали, так я ее прикончу.

- Пей, татай, пей, — ласково угощала Вайра.

Тата Тимуку не заставил себя уговаривать. Он глот­нул еще раз, и второй, и третий. Вайра оставила старика завтракать. Скоро мама Катира крикнула из кухни, что лава поспела. Неутомимый ветер бросал о крышу тяже­лые капли дождя. В двери заглянули мокрые физионо­мии Сисы и Пилуку; увидев тату Тимуку, дети смути­лись и повернули было обратно. Маленький Анакилу заплакал в кроватке. Тут мама Катира внесла горшок с лавой. Сиса, расставив на полу деревянные миски, скромно уселась, в уголке. А Пилуку, продолжая стоять в дверях, ревниво наблюдал, как мать раскладывает лаву по мискам, но, боясь, что ему не достанется, про­шмыгнул в угол к сестренке.

- Ну вот, я и вылечился, — сказал тата Тимуку, с аппетитом поглощая кушанье.

После лавы Вайра подала тушеные бобы и большой кусок овечьего сыра. Старик ел за троих, мама Катира не отставала от него. Когда кончили завтракать, тата Ти­муку попросил у Симу мотыгу, закинул ее за плечо, и они отправились в поле. Влажное лицо старика расплы­валось в довольной улыбке.

Идти нужно было далеко. Картофельные поля асьенды раскинулись по ту сторону горы, так что приходилось карабкаться по крутому склону, на котором даже тро­пинки не было. Ноги скользили по мокрому голому камню, путались в цепких стеблях ползучих расте­ний. Когда индейцы добрались до вершины, дождь уже перестал.

Та часть горы, где простирались поля хозяина, вы­глядела совсем по-иному. Здесь не было бесплодных ка­менных глыб. Земля будто укуталась в светло-корич­невый плащ пахоты. Только кое-где виднелись пологие овраги, поросшие густым кустарником, да, как стороже­вые вышки, поднимались к небу мрачные одинокие скалы. Далеко внизу склон переходил в узкую долину. Рядом возвышалась гора, хребет которой был словно перело­ман. Долину изумрудным ковром покрывал колосив­шийся ячмень, повсюду голубели цветы дикой репы. В зелень полей врывались невозделанные клочки ярко- желтой породы.

Окучивание картофеля подходило к концу. Осталось еще несколько участков у самой вершины. Большинство пеонов уже собралось. Сидя на земле в ожидании на­чала работы, они жевали коку, ньу Исику кричал на какого-то пеона, отступавшего под натиском хозяйской лошади. Тата Тимуку ускорил шаг.

- Мы, кажется, немного припозднились, — сказал он с опаской.

Лошадь ньу Исику повалила провинившегося пеона, хозяин осадил ее и, склонившись к земле, схватил ин­дейца за волосы. Быстрый рывок — и пеон опять встал на ноги.

- Становись! — скомандовал Данте-Исидро.

Работники, перестав жевать коку, выстроились в ряд, плечом к плечу. Провинившийся, боясь нового наказа­ния, тоже побежал в строй. Тата Тимуку и Симу все же опоздали. Старику повезло; на его долю достались только ругательства, зато Симу угодил под копыта лошади.

- Чего валяешься? — звонко закричал ньу Исику и тем же испытанным приемом поставил Симу на ноги. Хмурый Симу и тата Тимуку заняли свои места в строю. Молодой хозяин повернулся к шеренге пеонов и, высоко подняв вытянутую правую руку, торжественно провоз­гласил:

- За Боливию!

- За Вулевию! — хором повторили индейцы, и каж­дый пошел к своей борозде.

Данте-Исидро, как мы уже убедились, был челове­ком во многих отношениях выдающимся. В асьенде ни­когда не было такого хозяина — точная копия голливуд­ского ковбоя, от шляпы до сапог. Он обвязывал шею ярким клетчатым платком, а на пояс вешал тяжелый кольт. Его конь, прежде чем пуститься вскачь, обяза­тельно поднимался на дыбы, совсем как кони в приклю­ченческих фильмах. Данте-Исидро стрелял без промаха. Он попадал в летящую птицу. Его любимым занятием было стрелять в подброшенный кверху клубень карто­феля, а потом он швырял его пеонам, чтобы они убеди­лись в меткости хозяина. Не хуже ковбоя владел он лассо, и полудикие индейские лошади служили превос­ходной мишенью для его упражнений. Молодой хозяин или смотрел за пеонами, или сломя голову скакал по го­рам, других дел у него не было.

Доктор Кантито после бесплодных попыток найти подходящего управляющего остановился на любимом сыне. Для Данте-Исидро началась привольная жизнь. Выпивки и табака сколько угодно. Он просыпался с пти­цами. Если ему случалось быть в поле, когда пеоны от­дыхали, он с часами в руках следил, чтобы они не заси­делись. И плохо приходилось тому, кто не принимался вовремя за работу, — его валил на землю хозяйский конь. Та же участь ожидала и тех, кто трудился недостаточно прилежно либо сваливался от усталости или сраженный болезнью. Ньу Исику восстановил повинности, отменен­ные временем или законом, и ввел новые, еще более тя­желые. Доходы от имения возросли, и доктор Кантито с гордостью говорил, что они не уступают доходам с оло­вянных рудников.

Другой особенностью ньу Исику была его способ­ность появляться там, где его не ждали. Если у кого-нибудь из жителей селения кончался корм и он отправ­лялся ночью с серпом в хозяйское поле; если индеец, доведенный голодом до отчаяния, запускал руку в хо­зяйский картофель или рубил дрова в хозяйском лесу, чтобы продать их на рынке, — ньу Исику захватывал несчастных на месте преступления, и их мольбы и слезы - никогда не смягчали его сердце. У ньу Исику были свои меры наказания. Так как в большинстве случаев провинившиеся работали в асьенде, то для возмещения убыт­ков, причиненных хозяину, их жены и дочери должны были трудиться на него до тех пор, пока трудом своим не искупят преступления.

Являясь полновластным господином имения, ньу Исику не любил, чтобы его пеоны обращались за по­мощью к коррехидору. По воскресеньям он лично раз­бирал их жалобы. Желая придать церемонии официаль­ный характер, молодой хозяин усаживался за массивный стол, на котором стояло распятие с двумя свечами по бокам. Свечи зажигались, как только ньу Исику при­ступал к разбору жалобы, и гасились после оглашения приговора. Приговор был окончательным и обжалова­нию не подлежал. Если кто-нибудь пытался возражать, он тут же получал умелый удар в челюсть.

Тата Тимуку никак не мог разделаться с первой бо­роздой. Ноги дрожали и подкашивались, руки с трудом поднимали мотыгу. Боли в животе стали еще сильней, чем утром, и тата Тимуку решил, что ему так плохо потому, что он не успел пожевать коки. Они опоздали сегодня, до того ли было... Только бы скорее перерыв, тогда ему сразу полегчает, в этом старик не сомневался. А теперь надо работать изо всех сил, чтобы хоть немного догнать остальных. Он с трудом дотянул до перерыва, набил рот кокой и начал жадно жевать, переворачивая ее языком, чтобы выделялось больше сока. Отдохнув, он почувствовал себя увереннее. Однако боль не проходила, с каждой минутой она усиливалась, на лбу вы­ступил холодный Пот. Силы оставили старика, он вы­ронил мотыгу и опустился на землю. Ньу Исику, неко­торое время уже наблюдавший за старым пеоном, при­шпорил коня. Стремительно подскакав к тате Тимуку, хозяин не смог сдержать коня, и тот передними ногами встал на грудь старику. Индеец потерял сознание, и, когда хозяин, прибегнув к своему излюбленному спо­собу, схватил его за волосы, он упал на борозду без малейших признаков жизни. Пеоны продолжали ра­ботать, будто не видели происходившего. Они зна­ли, что прийти на помощь другу и даже просто посмо­треть в его сторону значило навлечь на себя гнев хозяина,

- Смотрите-ка, кажется, эта неженка подыхает! — ироническая улыбка искривила губы Данте-Исидро.

Тата Тимуку дышал хрипло и прерывистому него не было сил пошевелиться. Изредка из его рта вырывался еле слышный стон. Ньу Исику подозвал четверых пео­нов и приказал им отнести старика домой. Они сходили в ущелье, нарубили веток, сняли со старика пончо и соорудили носилки.

Пеоны стали спускаться с горы, носилки раскачива­лись в такт их нестройным шагам, и тата Тимуку от­крыл глаза. Он опять ощутил режущую мучитель­ную боль в животе, его ноги свела судорога. Старик тихо застонал, не разжимая зубов.

Дома несчастному не стало легче, не помогли ему и лекарства Вайры. Казалось, от них он почувствовал себя еще хуже. К вечеру родственники старика решили пригласить ханпири — последнее, что они могли сделать для больного. Но и ханпири оказался бессильным. Тата Тимуку больше не стонал и не жаловался, и, прежде чем взошло солнце, Вайра закрыла ему глаза и скрестила руки на груди. Мама Томаса проплакала всю ночь, а когда увидела, что муж перестал дышать, упала на его тело, долго и безутешно рыдая.

Утром около покойника собрались родственники и соседи. Пришел и Симу. Женщины горючими слезами орошали уже остывший труп старика. Мужчины сидели вдоль стены на корточках и вспоминали жизнь покой­ного, особенно много они говорили о несчастье, погу­бившем старика. Во всех подробностях очевидцы рас­сказывали, как ньу Исику налетел на тату Тимуку и растоптал его своим конем. Кто-то предположил, что именно поэтому и скончался тата Тимуку... Да разве не случилось то же самое и с татой Лукасу?

- Нет, — спокойно сказал пожилой пеон. — Тогда ньу Исику просто убил тату Лукасу, конь переломил ему шейный позвонок.

Вскоре мужчины один за другим ушли на работу, а женщины начали готовиться к похоронам. Мама То­маса никак не могла успокоиться. Слезы ее иссякли, но охрипшим голосом она продолжала горько сетовать на несправедливую судьбу. Кто теперь будет ей помогать? Дочь умерла. Зять тоже умер. Они оставили ей двух внуков. Кто теперь их накормит? Она броса­лась к мертвецу, хватала его костлявыми руками за плечи и трясла, умоляя подняться. Почему он не встает? Уже наступило утро!

— Ты один был моей опорой, моей надеждой! — кри­чала она. — Ты кормил и одевал нас! Что теперь будет с нами? Кто нас накормит и согреет?!

Пышный праздник, устроенный хозяином асьенды

Праздник, который ежегодно устраивал хозяин для своих пеонов, был целым событием в монотонной жизни индейцев. Он лежал в основе местного летоисчисле­ния как самая выдающаяся достопримечательность. Уборка картофеля начиналась ровно за два месяца до праздника, а сев — через две недели после него. Такой- то женился на такой-то за полтора месяца до праздника, а какой-то умер три месяца спустя.

Приготовления к знаменательному дню начинались задолго. Особенно старательно готовились девушки, да и юноши тоже. Девушки шили новые платья. Вечерами молодежь собиралась и разучивала танцы и песни. А после праздника разговоров и воспоминаний хватало на многие месяцы, и чем больше случалось драк и ссор, тем дольше не умолкали языки, тем ожив­леннее были пересуды.

Нужно сказать, что хозяева не скупились, чтобы как можно пышнее отметить торжественную дату. Они помнили о каждой мелочи; их кошелек всегда был открыт, лишь бы праздник удался на славу. Заранее на­нятая чичера привозила громадные запасы мукху. Не­сколько дней подряд в кухне господского дома кипели необъятные котлы, а потом ароматный напиток разливался в множество пузатых кувшинов. Из города прибывали ящики с толстыми восковыми свечами, бу­мажными цветами для украшения церкви и вино для мессы, а также объемистые бидоны со спиртом для пео­нов. Чичу пили только хозяева и почетные гости, ин­дейцам же благородный напиток не выдавали. И хотя именно их предки оставили человечеству это бесценное наследство, пеоны должны были довольствоваться глот­ком спирта. Причем угощались лишь мужчины, а их жены и дети не получали даже этой маленькой радости. Спирт стоил дешево и действовал безотказно. Разу­меется, для индейцев покупали неочищенный, но сходил и такой; как известно, они неприхотливы.

Последние перед праздником дни были особенно го­рячими. Понго, митани и старшие слуги буквально с ног сбивались. Приезжали пиротехники, нагруженные ящи­ками и свертками. Управляющий носился, добывая де­нег на праздничные расходы. В господском доме гото­вили комнаты для гостей и наводили чистоту на хозяй­ской половине. Украшали церковь, собирали хворост для костра, который запылает в предпраздничную ночь. Шли последние репетиции танцев, церковный хор надрывался от усердия. Благодарные пеоны готовили для хозяев подарки.

И вот начинали съезжаться гости. Зеркала отражали холеные лица, безукоризненные проборы, пышные при­чески, ароматные цветы в благоухающих руках. В ком­натах раздавались нежные, мелодичные голоса, шуршали роскошные платья. Прибывали существа из другого мира — кхапахкуна.

С тех пор как Митмаяма появилась в селении, чичеру из города не приглашали. Митмаяна, как вскоре выяснилось, знала секрет первоклассной чичи, какую пили только счастливые жители долины. Ее чичу оце­нили по достоинству самые привередливые гости. Она обладала чудесным свойством: чем больше ее пили, тем она казалась вкусней и тем сильнее становилась жажда. Митмаяне, однако, ни разу не удалось отведать своего божественного напитка, так как в день праздника никто о ней не вспоминал. А как ей хотелось принести Симу хоть стаканчик, однако это было почти невозможно. Как- то Вайра решилась и, окончив работу, отлила немного чичи в кувшин. Она собиралась отнести ее к себе в хи­жину, чтобы чича настоялась. Довольная Вайра подни­малась по склону горы и думала, как обрадуются Симу и его старая мать, когда попробуют чичу. Она почти до­бралась до вершины, и вдруг от кустарника отделилась зловещая фигура ньу Исику.

- Что у тебя в кувшине? — спросил он тоном, не предвещавшим ничего доброго.

- Немного кхеты, папасуй, — дрожащим голосом ответила Вайра. — Для ребятишек...

- Ты еще лжешь, воровка! — заорал молодой хозяин и, вырвав из рук женщины кувшин, разбил его о камни.

Но этим дело не кончилось. Ньу Исику был не из тех, кто отпускает виноватого без наказания. Он заста­вил Вайру возвратиться в асьенду, запер ее в погребе и продержал до утра. Когда Вайру выпустили, она по дороге домой поцеловала нательный крест и поклялась, что никогда ни Симу, ни его мать не услышат даже за­паха чичи, приготовленной в асьенде, она сама пригото­вит им такую чичу, которой хозяева никогда не пробо­вали. Не беда, если придется потратиться, да и времени уйдет, наверно, немало.

И вот однажды утром Вайра оседлала лошадь, при­торочила к седлу ягненка и, не отвечая на вопросы Симу, поехала в селение. Вернулась она без ягненка, но с боль­шим мешком превосходной маисовой муки. Вайра тща­тельно выбирала муку, так как от ее качества зависит вкус чичи. Несколько вечеров подряд Вайра, позвав на помощь соседок и подружек, готовила мукху. В сле­дующее воскресенье удивленные прохожие увидели, что Вайра вернулась с новой покупкой, на этот раз она при­везла громадный котел. А наутро перед хижиной мамы Катиры запылал костер, здесь уже заговорили не только соседи, но и жители самых дальних хижин. К заходу солнца во дворе собралась целая толпа девушек и парней. Парни бренчали на своих чаранго, девушки звонко смеялись. Молодежь помогала таскать воду, со­бирать хворост и поддерживать огонь. Прибежали ребя­тишки с тутумами в руках в надежде поживиться ханчхи или кхетой. Вайра невольно вспомнила время, когда она раздавала эти лакомства голодным ребятишкам во дворе доньи Элоты, и сердце ее наполнила тихая грусть. Как сияли их худенькие мордашки! И она старалась, чтобы всем досталось поровну, чтобы все были довольны.

Пока Вайра занималась приготовлением чичи, неза­метно подошел день рождения Симу. Однако чича еще не совсем поспела. Кроме того, нужно было идти на работу. Разве может пеон не выйти в поле? Неприят­ностей потом не оберешься. И гости все равно не при­шли бы. Кто из пеонов осмелится ослушаться хозяина? Решили перенести семейное торжество на ближайшее воскресенье. Первым почетным гостем было солнце, ко­торое приветливо грело своими яркими лучами. Зато ветер, наверно, счел себя обиженным, он дал волю дурному настроению, бушевал в горах, а вниз и не по­думал спуститься. Стараясь смягчить неучтивость ста­рика, младший из его детей—легкий бриз — приятно освежал лицо. Так начался этот веселый день, Вайра суетилась по хозяйству, но радость переполняла ее сердце. В котлах уже варились кролики и куры. Под навесом на перекладине висела разделанная туша барана.

Постепенно собирались разодетые по случаю празд­ника гости. Симу и его мать принимали их и усаживали за стол. Митмаяна разносила чичу. Мужчины прищелки­вали языком от удовольствия, а женщины рассыпались в похвалах. Вот и жаркое подрумянилось. И тут все увидели, что к дому подъехал хиляката Ансельмо. По­дарка он не привез.

- Мы рады тебе, тата Ансельмо, — сказала Митма­яна, протягивая ему кружку чичи. — Твой приезд для нас большая честь.

Хиляката смутился. Он нерешительно озирался, не слезая с лошади, выпил чичу и негромко проговорил:

- Меня прислал ньу Исику... Он хочет попробовать твоей чичи.

Вайра нахмурилась.

- Если ты не исполнишь его желания, пеняй потом на себя, сама знаешь, что будет, — сказал хиляката.

- Слишком хорошо знаю...

Митмаяна пошла в кухню и немного погодя вернулась с полным кувшином. Гости уже успели распра­виться с бараниной, не забывая также про чичу, и по­сматривали на котлы с куриным и кроличьим мясом, когда снова раздался топот коня и над забором появи­лось лицо таты Ансельмо.

- Молодой хозяин не захотел пить твою чичу. Ты смешала ее с кхетой. Как тебе не стыдно!

- Что ты, тата Ансельмо! — возразила Митмаяна. — Разве посмеет индианка обмануть хозяина?

- Попробуй сама. Это не та чича, которой ты меня угощала.

- Нет, это та самая. Зачем ты говоришь неправду?

- Лучше не упрямься и дай мне хорошей чичи для молодого хозяина, а то он рассердится.

Не скрывая насмешливой улыбки, Вайра отправилась наливать новую порцию чичи.

После того как тата Ансельмо уехал, гости опять ожи­вились. За курицей доследовало коко де кови¹⁴² [142]. Гости все чаще обращались к кувшинчикам с чичей. Запели чаранго, начались танцы. Один танец Симу станцевал с матерью, другой с женой. Он чувствовал себя счастли­вым, как никогда, и немного пьяным. Вокруг него разда­вались веселые возгласы, не умолкал смех. Вайра неуто­мимо наполняла стаканы гостей.

Внезапно с громким храпом во двор влетел конь ньу Исику. Все вскочили и испуганно прижались к стенам. Молодой хозяин спрыгнул с коня и глазами поискал Вайру среди присутствующих; наконец он заметил ее под наве­сом, она вычерпывала чичу из большого кувшина.

- Ты что, вздумала шутить со мной? — грозно спросил он, подходя к ней вплотную, и, схватив ее за косы, стал трясти. Кружка, которую держала Вайра, покати­лась по земле.

- Нет, нет, папасуй, — лепетала Митмаяна по-испански. — Это получилось случайно... Простите меня, сеньор!

- На этот раз я тебя прощаю, но только потому, что ты готовишь такую чудесную чичу.

Испуганный Симу дрожащими руками расстелил под навесом коврик. Усевшись по-индийски, ньу Исику од­ним духом осушил кружку, поднесенную Митмаяной. Гости поспешили исчезнуть.

- Куда же они все девались? — пробормотал ньу Исику, оглядывая опустевший двор. И сам себе отве­тил: — Разбежались, будто цыплята при виде коршуна.

Он вынул портсигар и, щелкнув зажигалкой, жадно затянулся ароматным дымом.

- Угощайся, — протягивая портсигар Симу, сказал он небрежно, — закуривай.

- Бог воздаст тебе за твою доброту, папасуй, — по­благодарил индеец, неловкими пальцами беря сигарету.

Ньу Исику не торопясь, медленными глотками сма­ковал чичу, он даже причмокивал и одобрительно пока­чивал головой. Выпив, он возбужденно потер руки и про­говорил:

- Никогда в жизни я не пил такой чичи.

Митмаяна налила еще. Ньу Исику постепенно смяг­чался, а после третьей кружки совсем расчувствовался. Он очень раскаивается, что был таким жестоким. Честное слово, ему до сих пор жаль ту девчонку, которая подвер­нулась ему там, в горах... Но больше он не трогает мало­летних. Сейчас он почти перестал бить женщин и приста­вать к митани... На то у него есть причина... И молодой хозяин опять хлебнул из кружки.

- Пей и ты, — обратился он к Симу. — Почему бы тебе не выпить со мной? В конце концов я всего-навсего внук старого кожевника Ботадо Кантито, крещенного в дубильном чане... Пей, чего там! И жена твоя пусть тоже пьет... Знаешь, она у тебя красивая... и еще совсем молодая. Она нравится мне, очень нравится... Ты уходи, а она пусть придет сюда...

- Ты шутишь, папасуй!.. Я не верю... Ты шутишь...

- Не веришь, глупый индеец? Думаешь, я шучу? — лихорадочно горевшими глазами он смотрел в сторону Вайры.

А Вайра уже давно почуяла опасность и совсем не пила. Подавая ньу Исику очередную кружку, она дер­жалась настороже и, когда хозяин бросился на нее, ловко увернулась и выскочила из-под навеса. Спотыкаясь, он погнался за ней. Она выбежала за ограду и со всех ног помчалась к ущелью. Вайра слышала за спиной шумное дыхание ньу Исику, но расстояние между ними увеличи­валось. Преследователь потерял ее из виду и, решив, что она упала, ускорил бег. Оказалось, что она спрыгнула с уступа и скрылась. Бессмысленно было искать ее в ущелье, заросшем густым кустарником. Он побрел обратно к хижине с намерением найти какую-нибудь другую женщину. Но хижина была пуста. Никого. Ни детей, ни старухи, ни этого дурака Симу... Увидев в углу кувшин, он ударил по нему ногой. Кувшин перевернулся, полилась вода. Тогда он принялся швырять и колотить все, что попадало под руку. Потом вышел под навес и перебил там всю посуду. Остатки чичи ручьями растекались по земле. Он почувствовал страшную усталость и сел отдохнуть среди липких луж. Ему захо­телось пить, но всю чичу он расплескал, воды тоже не осталось. Хозяин с трудом взобрался в седло и, огрев коня так, что тот заплясал на месте, поскакал домой.

Ньу Исику прямо озверел от ярости. Какая-то грязная индианка посмеялась над ним, над своим всемогущим господином, — вместо чичи прислала ему кувшин кхеты, будто он ребенок. Ладно, он ей покажет, какой он ребенок. Она еще не раз вспомнит о своей шутке.

Не прошло и недели с этого злополучного дня, как один из хилякатов заметил овечку из отары Митмаяны, спокойно пощипывавшую овес на краю помещичьего поля. Через несколько минут хилякаты уже гнали всю отару в имение. Сиса и Пилуку в слезах прибежали к матери с этой страшной вестью. Митмаяна побледнела. Сначала она накинулась на провинившихся детей, а потом рас­плакалась. Она боялась показаться на глаза хозяину и попросила маму Катиру пойти в асьенду и упасть в ноги ньу Исику, чтобы он вернул овец, но старуха лежала в постели, охала и жаловалась на поясницу.

Ньу Исику принял Митмаяну в конторе и был совер­шенно спокоен.

- За потраву отработаешь у меня неделю, — сказал он по-испански, — тогда получишь своих овец.

Возражать хозяину не полагалось. Индианка опу­стила глаза в знак повиновения. Первый день она прово­зилась на кухне, стараясь приготовить блюда повкуснее и смягчить сурового ньу Исику. Она сама подавала ему. Он поел с удовольствием и похвалил Вайру, сказав, что она готовит лучше Робусты. После ужина хиляката тата Ансельмо отвел женщину в летнюю спальню молодого хозяина и запер ее там. Вайра хорошо знала, что это значит. Так просто сюда женщин не запирали. Посте­пенно, однако, Митмаяна успокоилась. Не впервой ей приходилось защищать себя. Время тянулось мед­ленно. Вот пропели петухи. Застрекотали цикады, послы­шалось томное кваканье лягушек. Потом жалобно за­блеяли голодные овцы. Ее овцы. У Митмаяны от жа­лости сжалось сердце. Потом все смолкло. Только цикады гремели, не умолкая... Было уже поздно. В груди Вайры затеплилась надежда, что хозяин не придет. Щелкнул замок. Дверь открылась и захлопнулась. Мит­маяна слышала его прерывистое дыхание. Чиркнула и зажглась спичка. Она увидела молодого хозяина. Бросив спичку, он налетел на Митмаяну. Но не тут-то было. Она не такая, как другие митани. Она боролась.

Темнота помогала ей. Она была сильна и ловка, а он еще очень молод. Она вырвалась и не дыша притаилась у другой стены. Он зажег вторую спичку, и снова завязалась молчаливая отчаянная борьба. Вайра опять вы­рвалась. Он понял, что в темноте с ней не справиться, и выбежал. Она подумала, что хозяин больше не вернется, но жестоко ошиблась. Он пришел с лампой и кнутом, старым знакомым Вайры. Сильный удар ожег ее тело, потом удары посыпались один за другим. Вайра не про­ронила ни звука, только закрыла лицо руками, как в дет­стве, когда ее избивала донья Элота. Вот кнут обвился вокруг ее руки, и она, не понимая, что делает, схватила его. Напрасно ньу Исику дергал за рукоятку, Митма­яна не выпускала кнута. Он тянул его к себе, она к себе. Неожиданно ньу Исику выпустил кнут, и Вайра, поте­ряв равновесие, упала. Он кинулся к ней. Лежа, она не могла сопротивляться с прежним упорством, молодой хозяин яростно сдавил ее нежную шею. Женщина на­чала задыхаться, силы оставили ее...

Целую неделю промучилась Митмаяна в господском доме. К себе она возвратилась с поредевшей отарой, несколько овец пало от голода. Вечером бедная жен­щина все рассказала Симу. Она горько проплакала всю ночь, но Симу не плакал. Сжимая кулаки, он медленно и глубоко дышал, оцепенев от горя, от сознания соб­ственного бессилия...

А жизнь текла своим чередом. По утрам Симу вместе с другими пеонами шел на работу. Ньу Исику охотился, подстреливая птиц на лету, бил хлыстом недовольных и грудью коня сшибал с ног ленивых. Кончилась посадка картофеля, потом посеяли овес. Пришло время сажать бобы. Только управились с ними, уже пора приниматься за ячмень, а там и за люпин. Кончили сеять люпин — пора начинать уборку ранних культур, а потом и поздние созрели.

Когда идет дождь, солнце не светит. Даже луна от­дыхает, не каждую ночь, она появляется на небе. Но идет ли дождь или сверкает солнце, светит ли луна или черные тучи заволакивают небо, индейцы все равно должны выходить на поля асьенды, должны поливать своим потом чужую землю, наполнять закрома хозяина, оберегать его склады, его сон и покой. Индейцы не знают отдыха, и в награду за это им не дают ничего.

Приближался праздник, который ежегодно устраи­вали хозяева, но на этот раз не могла Митмаяна гото­вить чичу для ньу Исику, на это у нее были весьма веские причины, и она решила сослаться на свое поло­жение. Все в селении знали, что скоро Вайра будет рожать. Хилякате, которого прислали за ней, она пере­числила все свои болезни: мало того, что она на сносях, у нее еще и голова болит, и легкие не в порядке, и желу­док, и почки, и сердце... Она и шагу не может сделать... Хилякату ей удалось убедить, но ньу Исику не был столь легковерным. Он сам явился за ней. Хозяина она убеждала не столько словами, сколько слезами.

- Ты будешь варить чичу, и все тут, — твердо сказал он по-испански. — Иначе нам нечего будет пить. Сама знаешь, что на праздниках мы пьем только твою чичу.

- Пригласите чичеру из города, ньу Исикуй...

- Ну, хватит болтать! Я приехал не для того, чтобы тебя уговаривать, собирайся, поедешь со мной.

- Я не могу, ньу Исикуй... Не могу... Ты же знаешь, раньше я не отказывалась.

- Меня это не касается! — завопил он и полоснул ее хлыстом по лицу.

- Убейте меня, но я не могу! — Вайра вскрикнула и забилась в угол сарая. Двое хилякатов, приехавших е хозяином, соскочили по его знаку с коней и вытащили Митмаяну на середину двора. Они бросили ее на землю и задрали юбки. Не слезая с седла, ньу Исику высек ее кнутом, которому мог позавидовать любой палач. Она молчала. Ни единый стон не сорвался с ее уст.

- Ну, вставай, — сказал наконец ньу Исику. — Мой кнут отделал тебя на славу.

Вайра продолжала молчать и тогда, когда ей связали за спиной руки, но, когда она увидала, что ее обматы­вают лассо, чтобы прикрепить к седлу, она сказала:

- Не тащите меня. Я пойду.

Занятая приготовлением чичи, Вайра не могла даже на ночь возвращаться домой. Встревоженный Симу кру­жил около асьенды. Хозяин даже решил, что он хочет его обокрасть. Ньу Исику распорядился оставить Митмаяну в кухне на все праздники. Даром что ли она была лучшей кухаркой в округе? Лучше Робусты. В летнюю спальню ее больше не запирали, на сей раз ее не для того привели в асьенду. И все же на сердце у Вайры было неспокойно. Правда, над ней не издевались, как тогда, но праздник уже близко, а Сиса без нее не выучит песен для Санто-Эспириту. Ни мама Катира, ни Симу не смогут ей помочь. Кроме того, нарядная льихлья девочки не довязана, и осталось-то совсем немного — да, видно, не придется дочке пощеголять на празднике в новой накидке.

Сиса очень расстроилась, узнав, что к празднику мать не вернется из асьенды. Вместе с матерью она разучивала старинный танец и песенку для выступления на празднике Санто-Эспириту. Что же теперь будет? А льихлья? Впрочем, льихлью довязала мама Катира, и получилось совсем неплохо. А песенку она разучивала сама, как могла, и ее детский голосок лился, будто звон­кий, чистый ручей. Но настроение Сисы сразу порти­лось, даже слезы выступали у нее на глазах, когда она вспоминала, что петь ей придется одной.

Как-то вечером в канун праздника она вместе с отцом отправилась полюбоваться фейерверком и тут ей в го­лову пришла счастливая мысль.

- Татай, — вкрадчиво проговорила девочка, — а ты не хочешь петь вместе со мной?

- Что ты, доченька, я и понятия не имею, что там поют, — со вздохом ответил Симу.

Ночь была на редкость светлой и ясной. Небо укра­силось яркими звездами. Просьба дочери, ее слезы тро­нули Симу, и он решил танцевать с ней. Он стал тихо напевать полузабытые мелодии, чтобы освежить их в па­мяти. Когда-то он знал их, и в год, когда был вынужден уйти в город, выступал на празднике с Робустой. Ка­кой чудесный был тогда день... А потом, после празд­ника, они возвращались в селение, и он затащил Робусту в пещеру, он не мог совладать с собой...

У часовни вспыхнули огромные кучи хвороста. Пламя ревело, как дикий зверь, и раскаленными языками лизало вечернее небо. Высоко взлетали и гасли среди звезд весе­лые искры. Отовсюду к кострам сходились толпы людей. У входа в часовню мелькали какие-то причудливые тени. Но вот, треща и рассыпаясь на множество разноцвет­ных огоньков, взвилась первая ракета. За ней вдогонку полетели другие, блестящие, с большими пышными хво­стами.

Сиса, широко открыв глаза, любовалась чудесным зрелищем, которое можно увидеть раз в году. Вдруг раздался страшный грохот, взметнулся сноп искр, и среди разбегавшейся во все стороны испуганной толпы запрыгали, с шумом разрываясь и обливая людей холодным огнем, пестрые шутихи. Возникшая было паника скоро улеглась, повсюду раздавался смущенный смех, слышались веселые восклицания. В толкучке Сиса поте­ряла отца и теперь никак не могла его разыскать. Пло­щадь перед часовней кишела людьми. Свет костров пля­сал на лицах, превращая их в фантастические, насме­шливые маски. Праздник в асьенде «Ла Конкордия» славился далеко вокруг, на него сходились индейцы из многих окрестных поместий — на площади яблоку было негде упасть.

Сиса обегала всю площадь от часовни до спуска в ущелье, но отца так и не нашла. Ей стало жутко. В это время раздался новый взрыв, его приветствовали радост­ным смехом и одобрительными возгласами. Из толстых трубок с шипеньем вылетали ракеты и взвивались в небо, оставляя за собой красные, желтые, фиолетовые и синие следы.

Сиса продолжала искать отца. Она пыталась звать его, но вокруг стоял невообразимый шум, и девочка сама себя не слышала. Сиса совсем растерялась и тихо, жа­лобно заплакала. Яростно мыча, брыкаясь и мотая го­ловой, на площадь выскочил бычок, на его рогах рвались петарды. Толпа раздалась. Сиса побежала вместе со всеми и с размаху уткнулась в чей-то большой и мягкий живот. Это была Вайра.

- Глупышка! Ты убьешь меня... — ласково упрек­нула она дочку.

- Я потеряла папу, — едва лепетала Сиса, испу­ганно прижимаясь к матери и заливаясь горькими слезами.

Мать успокоила Сису, вытерла ей глаза, и они по­шли к часовне.

- Он, должно быть, там, — уверенно сказала мать.

И в самом деле, Симу ждал их. Он стоял у часовни и держал за руки обоих мальчиков. Семья обогнула часовню; в кустах у задней стены мать припрятала бога­тое угощение: целую миску еды и бутылку чичи. Еда и чича со стола кхапахкуна! Симу вспомнил далекие вре­мена, когда молоденькая кухарка из богатого дома приносила во флигель кушанья для него и для доброго старого понго.

Они сидели на траве и с аппетитом закусывали. Здесь они были одни. По ту сторону часовни продолжали взрываться шутихи и, пугая людей, носились обезумев­шие бычки, а сюда доносился лишь смутный гул голосов. Симу посмотрел на жену. Даже при слабых отблесках разноцветных огней он заметил, как плохо она выглядит. Она говорила каким-то монотонным равнодушным голо­сом, похвалила маму Катиру за то, что она довязала льихлью, и согласилась с Сисой: никто лучше Симу не сможет спеть и станцевать в паре с ней.

Наступило праздничное утро. Мать все еще была в асьенде, и Сиса с рассвета принялась за работу. Она помогала маме Катире на кухне, потом вымыла братьев в источнике Инкавакхана и одела их, как могла. Скоро все были готовы, чтобы идти на праздник. Сиса наряди­лась в новую юбку, надела шляпу так, как ее носят женщины долины, полюбовалась своими бадановыми ботинками и накинула льихлью, связанную руками ма­тери и мамы Катиры. В праздничном наряде девочка была очаровательна.

Площадь перед часовней наполнилась народом. Яркие льихльи, пышные юбки и полосатые пончо перели­вались на солнце пестрыми красками. На усталых зем­листых лицах, как горный цветок на серых мшистых камнях, расцвели радостные улыбки. Толпа глухо гу­дела. Парни заигрывали с девушками, легонько пощи­пывали их и получали в ответ звонкие затрещины. Солнце поднялось уже высоко и заливало площадь горя­чими лучами. В круге, который расчистили при помощи кнутов, люди в масках чертей танцевали фантастические пулипули¹⁴³ [143] под свист пинкильо¹⁴⁴[144]. Звучали грустные старинные мелодии, вздрагивали на затылках танцоров пучки раскрашенных перьев. Другие танцоры, одетые воинами, под звуки круглых антара¹⁴⁵ [145] исполняли танцы, воскрешавшие былую славу древнего народа. Молодые женщины в живописных одеждах, напоминавшие бу­кеты диких цветов, раскачивались в такт музыке. В их глазах и днем таился глубокий мрак ночи, а гибкие тела гнулись, как тростник под дуновением весеннего ветерка.

Но вот шум начал затихать, в воротах часовни пока­залась процессия. На площади загрохотали петарды, на колокольне зазвонили колокола. Над толпой плыл Санто- Эспириту, а за ним Сан-Исидро.

Санто-Эспириту был изображен могучим стариком с розовыми щеками и волнистыми седыми кудрями, обрамлявшими желтоватую блестящую плешь. Он вели­чественно восседал, и холеная борода цвета морской пены лежала у него на коленях. Над головой святого неподвижно парил белоснежный голубь. Однако Сан-Исидро выглядел еще более внушительно, и глаза всех присутствующих сразу обратились к нему. Поистине он был великолепен! Как живой, плыл он над восхищен­ными людьми, его божественные черты дышали совер­шенством, а глаза светились неземным огнем. Казалось, он вот-вот заговорит. Святой был одет в роскошный костюм для верховой езды. На ногах красовались кожа­ные ботинки со шпорами и лакированными крагами. Накрахмаленная манишка, как панцирь, закрывала его грудь. Шею стягивал белый воротничок, какой носят с фраком. Вокруг горла святого был обмотан вигоневый шарф. Голову покрывала защитного цвета фетровая шляпа с необъятными круглыми полями, совсем как у бойскаутов. На поясе Сан-Исидро висел индейский вязаный мешочек для коки. В правой руке он держал связку ячменных колосьев, отлитых из золота, а в ле­вой— искусно сделанный маленький плужок. Не только индейцы, но и кхапахкуна восторгались туалетом свя­того; один господин все время наводил на него фотоап­парат и щелкал без конца.

Когда процессия кончила свой путь, Санто-Эспи­риту мирно возвратился в часовню, а Сан-Исидро повел в свои владения музыкантов, хозяйских гостей и толпу индейцев. Носилки со святым остановились на ближай­шей вершине, откуда он благосклонно взирал на окрест­ности из-под полей бойскаутской шляпы. Чуть пониже отмахивалась от мух упряжка волов, их рога были украшены букетиками цветов, а на ярме трепетали ма­ленькие национальные флаги. Доктор Кантито, будто со­вершая священный обряд, эффектным жестом взялся за рукояти плуга и с грехом пополам провел кривую борозду. Его сменил тата священник, потом кто-то из высокопоставленных гостей, затем настала очередь Данте-Исидро, а за ними и хилякатов. Староста ходил за плугом, разбрасывая удобрения, а его супруга кидала в борозду семена. Певчие, расположившись вокруг ста­туи Сан-Исидро, без передышки пели хвалебные гимны.

По окончании обряда освещения сева хозяева и их гости поклонились фигуре святого, и он в окружении индейцев тронулся в обратный путь. Воцарилась обыч­ная на всех праздниках сутолока. Тут Сиса напомнила отцу, что пора начинать. У входа в часовню Симу купил две свечи. Несколько пар уже пели и танцевали перед изображением Санто-Эспириту. Коленопреклоненные женщины, сложив руки на груди, с тихим плачем изли­вали ему свои жалобы. У одной украли ягненка, у дру­гой в прошедшую ночь кто-то выкопал весь картофель, у третьей сын, не выдержав жестокостей ньу Исику, убежал неизвестно куда... Симу зажег свечи, отдал одну дочери, взял Сису за руку, и они запели:

Крысы нос тебе отгрызли,

За спиною горб торчит.

Сиса изящно и легко танцевала в такт песенке. Девочка всем существом отдавалась ритму мелодии, низкий голос Симу вторил ей будто издалека.

Их голоса сливались с голосами других пар, с бор­мотанием молившихся женщин. Но Сиса слышала только свой голос, видела только святого.

Ты закрой свой рот слюнявый,

К деньгам руку не тяни.

Девочке казалось, что старик на холсте внимал ей с благосклонным сочувствием. Чуть заметная улыбка тронула его тонкие губы; казалось, еще минута — и он протянет ей руки. Голос девочки звучал сильнее, движе­ния становились изящнее:

Правое ухо твое разодрано,

Морда мышиная будто обглодана,

Ты как лиса с хвостом ободранным,

Э-гей, Эспириту, святой старичок.

Ты как старый осел упрямый,

Твой левый глаз вытекает, дырявый,

Вот какой ты противный, корявый.

Э-гей, Эспириту, святой старичок!

Санто-Эспириту по-прежнему не сводил с Сисы одоб­рительного взгляда. Еще бы! Никто не пел и не танце­вал лучше ее, она была уверена в этом. Недаром он ей улыбнулся. Да, он потихоньку улыбнулся ей одной...

Солнце садилось. С гор веял ласковый вечерний вете­рок. Пеоны со своими семьями постепенно сходились в круг перед господским домом. Симу с детьми тоже при­шел. Посередине двора на грудах тлеющих углей жари­лись туши лам. Приятно пахло подгоревшим мясом. Индейцы из соседних поместий, с завистью оглядываясь, потянулись по горным тропам к своим далеким хижинам, Хилякаты, ловко орудуя ножами, делили туши, выдавай каждому по равной порции мяса. Тут из кухни выбежал взволнованный понго, он громко звал Симу, и тотчас же его крик подхватили все индейцы. Симу, расталкивая людей, бросился к кухне. Сиса и мальчики с плачем по­бежали вслед за ним. На пороге кухни его встретили жалобные стоны. Он сразу понял, в чем дело. Она и тогда стонала так же... Там, на городском тротуаре, родился Пилуку. А сейчас роды начались на кухне у кхапахкуна...

Горький путь

Конец зимы в том году выдался на редкость суро­вый. За две последние недели не было ни одного солнеч­ного дня. Небо застилали лохматые свинцовые тучи. По утрам свирепый ветер гнал густой туман, окутывавший склоны, и он прятался в долинах, но неумолимые порывы влекли его все выше и выше. В горах беспрерывно тлел снег, а в долине — холодный, ледяной дождь. Снег по­крывал все окрестности вплоть до источника Инкавакханы. Зловещие, хриплые завывания ветра не давали покоя ни днем, ни ночью.

Дети спали целыми днями, и родители не будили их, чтобы отправить с овцами на пастбище. Быки, лошади и овцы по-братски делили остатки овса. Даже Вайра позволяла себе понежиться в постели дольше обычного. К утру источник Инкавакхана замерзал настолько, что приходилось камнем разбивать лед, чтобы добраться до воды. Симу теперь мог опаздывать на работу, так как холод и дождь умерили хозяйственный пыл ньу Исику. Случалось, что молодой хозяин вовсе не вылезал из кровати, и понго все время подкладывал раскаленные угли в жаровню, стоявшую в спальне.

Не удивительно, что все с нетерпением ждали прихода весны. Ее встретили, как долгожданный праздник. Небо очистилось от туч, стало ярко-голубым и необъятным. Солнце ласкало всех своими жаркими лучами, словно вернулось из долгого странствия. Горы сбросили снеж­ный покров и оделись в темную зелень картофельных полей. Вода лилась по уступам, распевая звонкую, призыв­ную песню, как невеста, бегущая навстречу возлюб­ленному. Стада весело разбрелись по молодой траве пастбищ. Вискачи резвились среди скал, радуясь солнцу. Настроение ветра переменилось, он разгуливал задумчиво и беспечно, как бродячий музыкант.

Но Вайра не чувствовала себя счастливой. Она боя­лась за дочь. Сиса каждый день уходила с овцами да­леко в горы. Что, если она повстречает там ньу Исику? Он страшный человек, среди индейцев он пользовался дурной славой. О нем ходили такие невероятные слухи. Да и сама она кое-что видела, а кое-что ей пришлось испытать самой. Их с Симу еще не было здесь, когда ньу Исику, тогда еще мальчишка, изнасиловал две­надцатилетнюю девочку. Однако с некоторых пор де­вочки ему, очевидно, надоели, в последнее время его жертвами стали молоденькие девушки. По крайней мере так казалось пеонам, и они спокойно отпускали своих малолетних дочерей в горы. Но Вайра тревожилась даже тогда, когда Пилуку, который уже подрос, уходил пасти овец вместе с сестрой. Опасения Вайры особенно усили­лись после появления последнего сынишки, родившегося в день праздника и названного в честь святого Исидро. Эта счастливая мысль пришла крестному тате Панчу. Более подходящего имени не сыскать. К тому же так звали хозяина, значит, они и ему оказывали почтение. Мама Катира поддержала тату Панчу. Но ньу Исику отнюдь не был польщен, он расценил это как вопиющую дерзость и гнусный намек. Он возненавидел всю семью. Симу с тех пор он посылал только на самые тяжелые работы и только на самые отдаленные участки. Маме Катире он не позволил больше бесплатно жить в хи­жине, в качестве оплаты она должна была три дня в неделю нанимать пеона для работы на хозяйских полях и, кроме того, два раза в году отбывать повинность митани. Напрасно они унижались, хозяин не изменил своего ре­шения. Вайра от постоянного страха не знала покоя ни днем, ни ночью. Если бы было можно, она бы не отпускала Сису от себя ни на шаг. Но Пилуку еще слишком мал, чтобы посылать его одного в горы с такой большой отарой...

Однажды Пилуку вернулся домой грустный, с крас­ными глазами и пожаловался, что у него болит голова. Ночью он беспокойно метался, а утром не смог встать, его тело пылало. Овцы жалобно блеяли в загоне. Сисе пришлось самой гнать их на пастбище. Ничего пло­хого, однако, с ней не случилось. Без Пилуку она даже поднялась гораздо выше обычного и нашла чудесный луг. Овцы щипали траву, а девочка взобралась на скалу и пела, сердце ее замирало от счастья, и ветер ласково трепал ее длинные волосы.

На другой день на теле Пилуку выступили большие красные пятна. Вайра поняла, что за болезнь у сына, и облегченно вздохнула. Она знала, что краснуха выле­чивается в два-три дня, если поить больного настоем из Цветов бузины. Вайра тотчас же отправилась в асьенду, только там росло это растение. Но ньу Исику и на этот раз остался верен себе. Мало того, что он издевался над родителями, он сорвал свою злобу и на больном ни в чем не повинном ребенке. Бедняжка поплатился за проступки отца и матери. Хозяин вихрем пронесся мимо Митмаяны, которая рвала цветы с его деревьев, и стегнул ее изо всех сил по спине. Вайра со слезами на глазах, стоя на коленях, как о милости, молила ньу Исику разрешить ей нарвать хотя бы горсточку бузины для больного сынишки. Ньу Исику был глух к ее мольбам, он лишь щелкнул кнутом и не сказал ни слова в ответ.

-Малыш может умереть, сеньор, — сказала Вайра, твердо решившая не возвращаться домой без бузины.

- Что ж, одним поросенком станет меньше, — со злобной усмешкой ответил хозяин.

Она так и ушла ни с чем. Но цветы бузины были необходимы для лечения, и Симу нарвал их ночью. Не­сколько дней Пилуку провел в постели; он уже начал поправляться. Под вечер Сиса пригоняла овец с пастбища. Она приносила матери букетики диких ду­шистых цветов, а братьям красивые разноцветные ка­мешки.

- Лежи, лежи, — говорила она Пилуку. — Поправ­ляйся как следует. Мне без тебя в горах веселей. Ты мне только мешаешь, за тобой нужно смотреть.

Но Пилуку уже надоело лежать, ему хотелось в горы,

- Мама, я хочу пойти с Сисой, — хныкал он.

- Нет, — возражала Вайра, — еще денек подожди, а то потом будет хуже.

Однажды Сиса не вернулась в обычное время. За­нятая хлопотами по дому, Вайра не сразу хватилась ее. Вот пришел с работы Симу, но девочка не выбежала его встречать. Мама Катира, услышав, что Сисы до сих пор нет, подняла крик. Испуганные Вайра и Симу бро­сились на поиски. Ночь была светлая, но разве легко отыскать в лабиринте ущелий и пропастей маленькую де­вочку? К тому же ни Симу, ни Вайра не знали точно, куда Сиса гоняла овец. Они шли наугад, как слепые, спотыкаясь о камни и кружа вокруг одних и тех же мест.

- Ты иди в ту сторону, — вдруг сказала Вайра, — а я пойду сюда. Если найдешь ее, разводи костер.

Они разошлись. Вайра слышала лишь завывание ветра в горах. Глаза звезд мигали, словно не хотели ви­деть похожий на кладбище, пустынный мир скал и те­ней. Вайра протяжным, стонущим голосом звала дочь. Горы подхватывали и повторяли ее призыв стоголосым эхом до тех пор, пока он не терялся в бесконечной ночи. Но ответа не было. Прошло много времени, а Симу не зажигал огня. Вайра, подавляя рыдания, обратилась к помощи святых. «Где вы, Сан-Исидро и Санто-Эспириту? Осветите горы, укажите мне путь, по которому я должна идти, чтобы найти свою дочь. Ведь для вас нет ничего невозможного». Так думала Вайра, опять и опять призы­вая свою дорогую девочку.

Потом она уже не кричала, а только тихо всхлипы­вала. Юбка ее была разорвана, ноги кровоточили. Мино­вала полночь. Вайра оступилась и упала. Она сильно ударилась и не сразу смогла встать. С отчаянием всмат­ривалась она в далекие звезды и вопрошала небо, за что оно так жестоко к ней. Наконец ей удалось выбраться из пропасти, и в тот момент, когда отчаяние совсем овладело бедной женщиной, она увидела свет костра, «Симу нашел девочку», — промелькнуло у нее в голове. Она побежала на огонь.

Симу держал на руках неподвижную, завернутую в пончо Сису. Мать бросилась к дочери со страшными, полными отчаяния криками.

- Не пугайся, не пугайся, — спокойно сказал Симу. — Она жива, только спит...

Вайра засыпала его вопросами, она спрашивала опять и опять, не дожидаясь ответа, и Симу не знал, что от­вечать.

- Успокойся, слышишь, успокойся, — говорил Симу жене. — Девочка будет жить... Не трогай ее. Не развора­чивай, ей холодно, она совсем замерзла.

Симу начал осторожно спускаться. Вайра шла рядом, горько плача и продолжая задавать свои бесконечные вопросы. Она тревожно глядела в лицо дочери. Потом немного успокоилась и смогла выслушать Симу, кото­рый рассказал, что нашел Сису у одной из скал. Девочка была без сознания.