Янакуна

...В эту ночь Вайре не спалось. Она сидела на кро­вати и, не мигая, смотрела в темноту. Она побывала в новом мире. Перед нею, как в водовороте, мелькали оживленные лица и праздничные наряды; слышался гул мужских голосов. Лица мужчин были обращены к ней, в ее ушах звучали их похвалы и заигрывания. Голова Вайры слегка кружилась. До сих пор никто не говорил ей, что она красива. Она и сама не знала, так ли это. Ей некогда было любоваться собой. Свое зеркало хо­зяйка держала в сундуке, а в комнате падресито оно висело слишком высоко. Вообще Вайра не привыкла смотреться в зеркало; в селении им не пользовались, да и не было ни у кого этого ненужного предмета роскоши. Ей говорили, что она прекрасная чолита. Но она не чола, она индианка, имилья. Пускай так ее и называют. Неужели они принимают ее за чолу? Чолы — женщины иной крови, они вовсе не похожи на индианок. А вот краснощекий сказал ей, что она самая красивая имилья в долине. Это ей очень понравилось. Ведь она и есть имилья. Жаль, что она его обидела. Вайра совсем не хо­тела этого. Просто она слышала, как на улице точно так же защищалась одна чолита, и повторила ее слова... Все засмеялись, а он обиделся... Вайра старалась восстано­вить в памяти лицо краснощекого парня и не могла. Она уже совсем было погрузилась в сон, когда перед нею вдруг появился старик с морщинистым лицом; но тонкой и стройной, как у молодого, фигурой. Взяв узловатыми пальцами рюмку, он покосился на упругую грудь Вайры и спросил:

- Для кого зреют эти плоды?..

Вайра не нашлась что ответить и промолчала. Откро­венно говоря, она плохо поняла, что сказал старик; на­верно, какую-нибудь глупость. Только теперь смысл его слов дошел до нее, и ей стало стыдно. Мужчины просто чудаки и чем они старше, тем глупее. Они смотрят или в глаза, или на грудь. Посмотрели бы они на шрамы, которые, как браслеты, обвили ее щиколотки.

Однажды под вечер Вайра пошла с каким-то поручением в дом коррехидора и уже возвращалась обратно, когда перед нею, как из-под земли, вырос тот краснощекий. Его лицо исказил гнев.

- Грязная индейская свинья! Сейчас ты мне за­платишь!.. Вот тебе за «прекрасные глаза»! — и он дал ей такую пощечину, что она отлетела к стене.

Не оглядываясь, юноша быстро зашагал дальше. Вайра, никогда не прощавшая побоев своим хозяевам, на этот раз, к своему удивлению, не испытала никакой обиды. Она постояла на месте, держась за щеку и рас­ширенными глазами глядя перед собой, а потом как ни в чем не бывало пошла своей дорогой. Она пони­мала, что получила по заслугам: нечего было насме­хаться над парнем...

По возвращении домой она очень удивилась, увидев краснощекого, который сидел с падресито в большой комнате и о чем-то с ним беседовал. Гостя оставили обедать, и, прислуживая, Вайра слышала, как хозяева шутливо называли его Валайчито⁸⁰[80], а он их — «дядя» и «тетя». Еще Вайра заметила, что на нее он смотрит без всякой злости, даже наоборот, с вниманием, словно хочет заговорить. После обеда он задержался в две­рях кухни и сказал:

-Я не должен был бить тебя, прости меня, имилья! Не сердись! — Бросив на нее пристальный взгляд, юноша ушел.

С тех пор Валайчито раза два-три в неделю обяза­тельно появлялся в доме. Его встречали приветливо, он обычно или вел длительные беседы с доном Энкарно или заводил богословские споры с падресито. Парень, кажется, не отличался особым благочестием. Вайра не раз слышала, как падресито порицал его за это. Однако в нем было что-то такое, что привлекало Вайру, а уж он не упускал случая мимоходом сказать ей несколько слов. Вайра слушала его молча, опустив голову, не отважи­ваясь поднять глаз, и не могла понять, почему дрожит, как только почувствует на себе его взгляд. Вайра ста­ралась поскорее убежать от него, часто даже не дослу­шав до конца. Однажды она, выйдя из кухни, столкну­лась с ним лицом к лицу.

- Добрый вечер, сеньор Валайчито, — пролепетала она, потупив взор и прижавшись к стене.

- Черт возьми, имилья! Почему ты убегаешь каждый раз, когда я с тобой разговариваю? — спросил он с уп­реком.

Она затрепетала и еще ниже опустила голову.

- Ну ничего, когда-нибудь ты мне ответишь... — и, сильно ущипнув ее повыше локтя, он удалился. Она не ощутила боли, сердце ее сладостно билось. Он опять назвал ее имильей! Как хорошо! Она и не желала быть никем другим.

Потом, как только они оказывались вдвоем, он, огля­девшись по сторонам, щипал ее. Вайра не протестовала против этих заигрываний, но и не выражала удовольствия. Это лишь подзадоривало его. Он стал щипать ее чаще и сильнее. Нельзя сказать, чтобы ей не было больно. Если бы кто-нибудь другой попробовал так ущипнуть ее, она выцарапала бы ему глаза. Но в Валайчито было что-то такое, что внушало ей покорность. Его железные пальцы, как щипцы, впивались в ее тело; она еле удер­живалась, чтобы не вскрикнуть. На том месте, куда впи­вались ногти Валайчито, оставался синяк, но Вайра терпела...

А по вечерам она по-прежнему ходила на уроки к падресито, который проявил поистине францисканское терпение, посвятив себя занятиям с маленькой дикар­кой. Большие препятствия пришлось ему преодолеть и побороть немало трудностей, прежде чем он вбил хри­стианское вероучение в ее упрямую голову. Не могло не вызвать восхищения трудолюбие священника, не жалев­шего сил, чтобы служанка научилась говорить и читать вслух по-испански. Ее произношение было безупречным, она не коверкала слов, как большинство индейцев, испанский язык которых всегда вызывает смех. С са­мого начала падресито внушал Вайре, что надо говорить не «ёс», а «дьос⁸¹»[81], не «Хисукристу», а «Хесус Кристо», не «пагринухтру» а «падре нуэстро⁸²» [82]. Теперь священ­ник заслуженно пожинал богатый урожай. Вайра без единой ошибки наизусть читала большие куски катехи­зиса, бесчисленное множество молитв и даже литанию пресвятой деве на латинском языке.

Поскольку с катехизисом было покончено, падресито перешел к занятиям по священной истории, обладающей ни с чем не сравнимым очарованием. Воображению Вайры открылся новый мир, она словно вступила в дев­ственный лес. Падресито был увлекательным рассказ­чиком, и его уроки Вайра слушала теперь, как волшеб­ную сказку, где всемогущество бога ежеминутно всту­пает в борьбу с упорством мужчин и красотой женщин. Непокорный, мятежный по своей природе человек не уставал грешить. Адам, наш праотец, согрешил в раю. Царь Давид согрешил с женой Урии. Мудрый Соломон согрешил с царицей Савской, и даже Юдифь, прежде чем убить Олоферна, принадлежала ему... Женщина в священной истории всегда выступала в роли соблазни­тельницы, пользуясь своей греховной красотой. Ева уго­ворила Адама вкусить от запретного плода. Жена Пентефрия соблазняла Иосифа Прекрасного. Наконец, Руфь пленила Вооза своим трудолюбием... Каждое занятие доставляло Вайре истинное наслаждение. Разве можно сравнить нудное однообразие катехизиса с бессмысли­цей его торжественных вопросов и ответов или монотон­ное заучивание слов и бесконечное повторение правил грамматики со священной историей? Она звучала сказ­кой, и Вайра впитывала в себя поэтические легенды, как сухая земля впитывает воду. А по окончании урока падресито каждый вечер давал ей несколько реалов. На прощанье, отечески потрепав Вайру по щеке, он го­ворил:

- Твоя мать нуждается. В воскресенье отнеси ей это в подарок.

Глубоко взволнованная Вайра прятала реалы в ко­шелек, приседала, как сеньорита, и, выражая свою бла­годарность, почтительно припадала к руке падресито, а потом, счастливая, отправлялась к себе в чулан.

Всякий срок оканчивается — всякий долг оплачивается

Как-то, вернувшись с вечерней службы, падресито увидел, как мать, громко ругаясь и брызгая слюной, била Вайру. Прежде он оставался безучастным к подоб­ным сценам, но на этот раз вмешался. Он взял Вайру за руку и увел к себе. Девушка, которая была виновата только в том, что какая-то индианка не вернула донье Элоте долга, не могла успокоиться. Она рыдала так горько, что глубоко растроганный священник положил ей обе руки на плечи и сказал:

- Успокойся, агница... Перестань плакать... Больше никто тебя не ударит. Я сумею защитить тебя...

Вайра, не привыкшая к ласке, расплакалась еще сильнее. Смеркалось. Священник сел в кресло, привлек Вайру к себе и посадил на колени. Нежно обняв де­вушку за талию, он гладил ей голову и плечи, сжимая в объятиях ее молодое стройное тело. Вайра тихо вздра­гивала, все еще всхлипывая, но постепенно успокоилась. Тогда он поцеловал ее в лоб, в глаза, потом стал цело­вать в губы. Вайра, взволнованная незнакомым ощуще­нием, не сопротивлялась. Не отпуская девушку от себя, священник начал рассказывать старинную индейскую легенду, которую слышал еще в детстве и которая, по его мнению, больше подходила к случаю, чем суровые и нравоучительные легенды священной истории.

Большой, сильный и пылкий хукумари⁸³[83] полюбил красивую индейскую девушку, похитил ее, и они по­селились в неприступной горной пещере. Зверь трога­тельно привязался к своей жене, нежно ухаживал за ней, а уходя на охоту, заваливал вход в пещеру огром­ным камнем, чтобы с женой ничего не случилось. Вскоре у них родился сын, который всем походил на людей, но обладал нечеловеческой силой. Когда он подрос, он об­учился многим ремеслам и стал искусным охотником. Однажды в отсутствие отца юноша оттащил камень, за­крывавший вход в пещеру, и, преодолев невероятные трудности и поборов всех врагов, вместе с матерью вер­нулся к людям.

Легенда произвела на Вайру неизгладимое впечатле­ние. Тогда священник рассказал другую легенду, об Оллантае, которую помнил плохо, но все же ему удалось поразить воображение Вайры сказанием о любви, по­беждающей не только людей и время, но и саму смерть. И последней священник вполголоса рассказал страшную легенду о Манчай Пуиту.

Вайра была потрясена; в сердце ее звучала странная рыдающая музыка, а перед глазами стоял грозный об­раз получеловека, полудьявола, служащего перед алта­рем. Когда Вайра, уходя, поцеловала руку священника, ей на минуту стало страшно. В темноте девушке показа­лось, что падресито чем-то похож на Манчай Пуиту, ей почудилось, что холодные, вздрогнувшие под ее губами пальцы сейчас схватят ее за горло и задушат. Она вскрик­нула и убежала к себе. Но в постели ее охватило рас­каяние, она почувствовала себя виноватой перед падре­сито. Он заступился за нее, избавил ее от побоев, так ласково обошелся с нею, целый час держал ее на коле­нях, хотя она очень тяжелая, а она, глупая, убежала и даже не поблагодарила его. Вайра ругала себя за то, что была непочтительна по отношению к падресито. Он ведь ее молодой хозяин, а кроме того, священник. Та­кой поступок — большой грех. Девушка заснула, уверен­ная, что падресито уже никогда не станет защищать ее, неблагодарную индианку. Во сне она видела страшного священнослужителя из легенды, но у него было лицо падресито. Он схватил ее за горло, повалил и начал душить...

После того вечера у Вайры несколько дней не было уроков. Священник был занят на слете молодых фалан­гистов округа. Как основатель и руководитель окружной организации, он председательствовал на собраниях, на­блюдал за дискуссией своих единомышленников и вел се­минары по религии, морали и политике. За время этих неожиданных каникул Вайра понемногу забыла страш­ную легенду.

Когда слет закрылся, занятия священной историей возобновились. Вайра слушала очень внимательно и все ловила на лету, поэтому уроки проходили успешно, и, кроме священной истории, падресито рассказывал жития наиболее известных святых. Как и раньше, по окончании каждого урока священник давал Вайре несколько мел­ких монет, нежно трепал ее по щеке, а иногда обнимал. Постепенно Вайра привыкла к ласкам священника, и они больше не удивляли ее. А падресито с каждым разом становился нежнее, дольше задерживал руку на талии, крепче прижимал к себе и горячее целовал в губы. Как-то по окончании урока он с жаром заговорил о распущенности современной молодежи и о великой добродетели — целомудрии. Закончив проповедь, он до­стал из ящика стола коробочку и, вынув оттуда ма­ленький золотой перстенек, надел его на безымянный па­лец девушки. Вайра так разволновалась, что не могла ска­зать ни слова. Какой тата священник добрый! Она даже не мечтала о таком подарке. Вайра поцеловала ему руку, но он тихо привлек ее к себе и долго-долго целовал в губы. Вайра не понимала, что с ней происходит, го­лова приятно кружилась. По окончании следующего урока священник вложил ей в руку пачку денег и опять обнял. Чувствуя, что девушка не сопротивляется, он сжал ее сильнее и шепнул:

- Эту ночь ты будешь спать у меня...

В тот же миг перед Вайрой промелькнул священник из легенды, вытаскивающий из могилы скелет своей возлюбленной. Вайра вырвалась из рук падресито. и кинулась к двери, но она была заперта. В отчаянии Вайра закричала:

- О падресито! Я ведь простая девчонка, а вы слу­житель божий! Что вы хотите сделать со мной?.. Я буду кричать! Помогите! Помогите!..

Священник испугался и открыл дверь. Вайра швыр­нула кольцо и деньги на письменный стол и в слезах выскочила из комнаты.

Временно уроки прекратились. Священник под пред­логом неотложных дел в течение нескольких дней почти не бывал дома. Если Вайре случалось его увидеть, она дрожала от страха. С тех пор как он предложил ей провести ночь в его постели, Вайра смертельно его боя­лась: ее учитель и священник из легенды, ставший слу­гой дьявола, слились в один образ злого и могуществен­ного врага. После долгих колебаний Вайра решила по­делиться своими страхами с доньей Элотой и рассказала ей о домогательствах падресито. Но эта откровенность вышла ей боком. Донья Элота влепила девушке звонкую пощечину.

- Дерзкая индианка! Как ты смеешь так говорить о священнике!.. Вытри сначала сопли!

Всхлипывая, Вайра продолжала настаивать на своем, тогда донья Элота ударила ее еще сильнее.

- Потаскуха! Ты, верно, задумала соблазнить его, похотливая индианка!..

В последнее время Вайра совсем не видела сеньора Валайчито и почти не вспоминала о нем. Но однажды утром он пришел вместе с доном Энкарно. Когда Вайра подавала им завтрак, до нее долетали обрывки разго­вора о каких-то торговых делах, которые принесли убы­ток, Дон Энкарно был мрачен и разговаривал с сеньо­ром Валайчито далеко не так приветливо, как обычно. Вайра слышала, как они кончили завтракать, и, пови­нуясь непонятному чувству, вышла из кухни как раз в тот момент, когда молодой человек появился во дворе. Одним прыжком он очутился около Вайры и прижал ее к стене корраля. Сначала он гладил ее руки и плечи, потом своими горячими пальцами коснулся груди. Вайра рванулась, но он удержал ее.

- Что ты делаешь? — простонала она.

- А вот что... — нетерпеливо сказал сеньор Валай­чито и, обняв девушку за шею, поцеловал так крепко, будто целовал не в губы, а в самое сердце. Вайра по­чувствовала, как горячая волна счастья захлестнула ее. Они не заметили, как на пороге дома пока­зался священник и тут же бесшумно скрылся. Через мгновение во двор выскочили дон Энкарно и донья Элота с палками в руках.

- Татай ячан!.. — ревел дон Энкарно. — Негодяй! Вава ханукха⁸⁴!.. [84] Развратник!

И увесистая палка дона Энкарно, преисполненного справедливым гневом, заплясала по спине Валайчито, которому с трудом удалось забраться на крышу корраля. Дон Энкарно изловчился и ударил его как следует по пяткам, а Валайчито, пробежав по стене, спрыгнул на пустырь.

Донья Элота тем временем вымещала свою ярость на несчастной служанке, сопровождая наказание грязной руганью.

- Супайпа вачаскан! Килюча⁸⁵!.. [85] Уже начала пу­таться с мужчинами!.. Так кто тебя соблазняет, падресито или этот поганый монтекучи⁸⁶?.. [86] Вот тебе! Вот тебе!.. Потаскуха! Чтоб тебе вниз головой в ад идти!

Вайра просидела в чулане до самого обеда. Ее так избили, что одна мысль о Валайчито вызывала у нее жгучую ненависть. За что, спрашивается, ее побили? Валайчито прижал ее к корралю и поцеловал, а она при чем? Он-то сбежал, а ей попало...

Почти каждый день донья Элота в назидание Вайре рассказывала, какой ужасный парень этот Валайчито, и о том, как он волочится за женщинами. Выходило, что он очень испорченный молодой человек, из тех, у кого, что называется, нет ни стыда, ни совести, отъ­явленный мошенник и соблазнитель. Но чем больше бранила его донья Элота, тем нежнее думала о нем Вайра, тем чаще вспоминала она юношу. Но встречала его очень редко, и, если на улице никого не было, он опять сжимал ее в объятиях, щипал до синяков и цело­вал.

Наконец он назначил ей свидание на пустыре около дома священника. Однако судьба решила иначе. Бли­зился праздник святой Гвадалупе, и тата священник дома ежевечерне творил ей молитву. Занятая мыслями о предстоящем свидании, Вайра, вторя падресито, не­сколько раз сбилась. Учитель рассердился и увел ее к себе в комнату, чтобы рассеянная ученица повторила молитву сначала. Но по мере приближения часа встречи Вайра ошибалась все чаще, и чем больше она ошиба­лась, тем дольше задерживал ее падресито. Когда она наконец вышла из комнаты, было уже поздно. Сердце ее бешено колотилось в груди: а вдруг сеньор Валай­чито уже ушел? В довершение всех несчастий Вайра увидела, что тата священник не собирается ложиться спать и дверь в его комнату все еще открыта. Когда же дверь закрылась, свет в комнате погас и бедная Вайра по­бежала на пустырь, там уже никого не было. Немое молчание темной ночи встретило ее...

Последующие дни у Вайры не было ни минуты сво­бодного времени. Не только тата священник и его семья, но и все селение готовилось к празднику святой Гвада­лупе. Тата священник привез на своей машине из города все необходимое для того, чтобы достойно отметить торжественный день. На улице перед домом повисли гирлянды бумажных фонариков, ворота украсили цветами, а в большой комнате перед домашним алтарем самые благочестивые женщины и девушки селения с утра рас­певали гимны во славу святой. В праздничное утро тата священник подарил Вайре чулки, туфли, еще один кусо­чек душистого мыла и хорошенький полный денег коше­лек, который собственноручно повесил ей на пояс.

- Ты сегодня именинница. Это твой день, твой и святой Гвадалупе. Сегодня тебе исполнилось ровно шестнадцать лет — я проверил церковные книги.

Он обнял Вайру, и она заметила, что он бледен и дрожит от возбуждения.

- Спасибо, падре, спасибо, — шептала Вайра, робко освобождаясь из его объятий.

Этот день в доме священника отпраздновали очень пышно: пригласили музыкантов, запускали фейерверк и танцевали до упаду. Тата священник сам принимал го­стей. Никогда еще не был он таким внимательным и сердечным. Всем своим видом он, казалось, говорил: «Это я постарался, веселитесь же и помните обо мне...» По случаю торжества падресито даже протанцевал куэку с одной из самых, почтенных прихожанок.

К вечеру, когда большинство гостей уже разошлось, а оставшиеся порядком захмелели, ибо выпито было немало, кто-то крикнул, что молоденькая индианка се­годня именинница и надо выпить за ее здоровье. Вы­пили все, даже хозяева, и Вайра, чокнувшись с каждым, тоже выпила. Потом тот самый старик, который еще на освящении автомобиля таты священника заглядывался на Вайру, потребовал, не сводя глаз с ее груди, чтобы она выпила с ним отдельно. Дон Энкарно со смехом разрешил.

- Ну, до дна, имилья, — сказал старик и залпом осушил свою рюмку.

Вайре пришлось последовать его примеру. После двух рюмок в голове у нее зашумело; все вокруг кру­жилось в веселом вихре, а пол под ногами то подни­мался, то опускался, как дно лодки.

Священник был особенно учтив со своими родите­лями. Он сам подливал им вина, сам подносил закуски и следил, чтобы они не сидели во время танцев. Дон Энкарно и донья Элота не могли нарадоваться на сына и выпили больше обычного. Когда Вайра, веки которой уже слипались, помогла им улечься, священник пригла­сил ее к себе в комнату прочитать перед сном благодар­ственную молитву. Вайра наотрез отказалась, заявив, что у нее болит голова и ей очень хочется спать. Но падре­сито взял ее под руку и провел к себе. Увидев, что он запирает за собой дверь, Вайра схватила со стола чер­нильницу и приготовилась к защите.

- За что ты меня обижаешь? — кричала она. — Не бери на себя грех! Ты ведь служитель божий...

- Молчи, дочь моя, — тихо сказал священник. — Успокойся и присядь.

- Что ты хочешь сделать со мной? Я не люблю тебя, я люблю только сеньора Валайчито!..

- О Вайра, Вайра! Я знаю это. Знаю, что ты избе­гаешь меня из-за этого жалкого мошенника. А знаешь ли ты, что он за человек? У него нет денег. Он бездель­ник и бродяга. Он нигде не работает и сидит на шее у матери. Ты хочешь стать его женой? Он уморит тебя голодом. Он насладится тобой, ты забеременеешь, и он выгонит тебя на улицу. Кто будет тогда тебя кормить? Кто придет тебе на помощь? Никто. Бог и люди отвер­нутся от тебя потому, что ты не выполнила воли бога. А воля бога — это моя воля. Все, к чему я прикасаюсь и что я делаю, — свято. Я беседую с богом, когда читаю молитвы и когда служу мессу. Я вкушаю тело бога и пью его кровь... рука, которой я благословляю, спо­собна усмирить молнию и остановить град. Я освящаю воду, и она исцеляет болезни. Все, что я люблю, любит бог, все, чего я пожелаю, он мне посылает. Ты, Вайра, лю­бима мною и любима богом и избрана им для меня. Бог послал мне твою душу и твое тело, и ты не можешь противиться его велению, иначе будешь наказана в жизни земной и в жизни вечной...

Вайра слушала его и в ответ на каждый довод шеп­тала:

-Нет... нет... нет... Я люблю только сеньора Валай­чито. Я хочу быть женой сеньора Валайчито...

Священник замолчал. Воспользовавшись этим, Вайра закричала:

- Я буду его женой! Я не хочу, чтобы меня назы­вали святой ослицей! Люди говорят, что женщинам, ко­торые свяжутся со священником, не миновать ада… Я не хочу в ад!..

Падресито стал успокаивать девушку. Люди говорят неправду. Женщина, которая отдается священнику, при­носит жертву богу, как если бы она украсила церковь, поставила свечу или вышила покрывало на аналой. По­добными жертвами можно купить себе вечное блажен­ство. Но Вайра возразила:

- Пускай так поступают женщины, а я молоденькая девушка. Я не невеста, как Анакила и прочие, которых вы уговорили, и я не важная сеньора, как донья Па­сеса, что частенько к вам бегает по ночам...

- Откуда ты знаешь? — забеспокоился священник, стараясь сохранить самообладание.

- Я сама видела... И Анакила мне рассказывала... и другие невесты...

«Э-э, да она, кажется, влюблена в меня, — подумал падресито, — и из ревности следила за мной».

Ему на память пришла одна девушка, которая сна­чала сопротивлялась, как Вайра, а потом оказалась такой страстной, совсем голову потеряла. Священник с новым пылом принялся убеждать Вайру, что она един­ственная в мире женщина, которую он действительно любит, говорил, что донья Пасеса, а тем более невесты не затронули его сердца.

- Ты помнишь легенду о Манчай Пуиту? Тебе, как и той девушке, нет равных по красоте. Я тоже растил и воспитывал тебя столько лет, чтобы любить и ласкать. Но не бойся, ты не умрешь такой молодой, как она, и я не превращу твою смерть в музыку. Я буду жить с то­бой до старости, мы будем счастливы...

Охваченный неукротимым желанием, он обещал ей драгоценности какие только она пожелает, даже авто­мобиль, шелковые юбки и шерстяные шали, денег для матери и денег для нее, много денег — сколько она по­требует. Он обещал ей свою любовь, обещал навечно. Он обожает маленькую Вайру. Он не станет и вспоминать о донье Пасесе. Зачем она ему? Он попросит у епи­скопа приход в городе и возьмет ее с собой. Там они будут жить вдвоем, там не будет доньи Элоты....

Слова священника, казалось, одурманили Вайру. Она смотрела на него пристальным, немигающим взглядом, как мышонок в пасть змеи. Но, когда он схватил ее за руки и с силой притянул к себе, она закричала:

- Нет! Нет!.. На помощь! Сюда!.. Сеньор Валай- чито-о-о!..

Но дверь была заперта на ключ, и в доме никого не было. А священник, помедлив немного, снова заго­ворил:

- Сеньор Валайчито?! Ну, нет, этому не бывать, этого я не допущу. Я оберегал тебя, как колон маисовое поле. Я тебя растил для себя... а не для сеньора Валай­чито! Я выращивал плод не для того, чтобы первый про­хожий срывал его. Нет! Ты рождена для меня, и никто, кроме меня, не насладится тобой, потому что прежде всего я мужчина, а уже потом священник!

И подняв Вайру на руки, он понес ее за ширму. Горя нетерпением, как новобрачный, он положил де­вушку на свою кровать и любовался ее смущением и страхом.

- Как ты хороша! Как ты прекрасна, невинная овечка, ожидающая заклания!..

Он набросился на нее, но Вайра продолжала бо­роться. Она билась и вырывалась, а когда поняла, что это не поможет, вся сжалась, как пружина. Священ­ник действовал и лаской, и силой, но все было тщетно. Тогда он решился на крайнее средство и ударил Вайру кулаком в висок. В глазах у нее потемнело, сознание помутилось. Когда она пришла в себя, было уже поздно... Тело ее безжизненно покоилось в объятиях священ­ника... Его пылающие губы впились в ее рот...

Поздно, поздно... Отвращение, отчаяние и злоба охва­тили Вайру. Вдруг ее осенило: у нее же есть оружие — зубы. И она укусила его раз, другой, третий, пока он не вскрикнул и, схватившись рукой за окровавленное лицо, не выпустил ее.

Ничего не видя и чувствуя только ненависть к этому зверю с кровоточащим ртом, отчаянно рыдая, она вы­бежала из комнаты, как выбегала когда-то Анакила и многие другие женщины.

Вайра проплакала до рассвета, а когда рассвело, она взяла кувшин и, сказав, что пойдет к источнику, отпра­вилась искать сеньора Валайчито. Она хотела увидеть его, чтобы поделиться своим горем, попросить о помощи. Вайра надеялась, что он отомстит за нее.

Валайчито, увидев измученное лицо девушки и ее бессильно опущенные руки, сначала испугался, но, услы­шав в чем дело, пришел в ярость, однако это была не та ярость, которой ждала Вайра.

— Рогатая ослица! Распутница! И ты не постыди­лась рассказать мне все это!..

В бешенстве топнув ногой, он повернулся и, не ска­зав больше ни слова, ушел.

Укус строптивой индианки внес некоторые осложне­ния в мирную жизнь служителя божия. С распухшей губой нельзя было появиться на улице, не говоря уже о церкви, в противном случае имя священника неиз­бежно попалось бы на язычок местным кумушкам, умев­шим так незаметно и прочно вторгаться в чужую жизнь, невзирая на двери и запоры. Но, хотя двери дома свя­щенника были плотно закрыты, вскоре стало известно, что падресито болен и не может отслужить даже самую короткую мессу. Священник не пожелал показаться ме­стному лекарю и вверил заботы о своем здоровье в руки матери. Но, увы, она не сумела предупредить инфекцию, и через несколько дней его губа напоминала сардельку. Пришлось поехать в город.

Когда падресито уехал, донья Элота, избив непокор­ную служанку и поплакав с досады, приступила к распространению по возможности правдоподобных слухов. Она начала с того, что рассказала ближайшим родствен­никам тщательно продуманную версию, которая оправ­дывала случившееся, но слух этот покатился не дальше, чем фальшивая монета.

В то же время по селению ходили сплетни, распространявшиеся с поразительной быстротой, они создава­лись другим заинтересованным лицом, а именно сеньором Валайчито. Эти сведения передавались из уст в уста, и еще до возвращения священника в селении не было ни одного взрослого человека, который не знал бы во всех подробностях о романтическом, приключении падресито.

Вайра ничего не подозревала об этих разговорах и все же решила бежать. Завязав в узелок новую одежду и спрятав на груди деньги и перстенек, она ожидала подходящей для побега ночи. И вот она наступила, во дворе дрожали серебряные блики, стрекотали цикады и неумолчно квакали лягушки. Но Вайру охватило сомне­ние. Не может быть, чтобы сеньор Валайчито всерьез рассердился на нее, ведь она ни в чем не виновата... Он простит ее и увезет отсюда куда-нибудь далеко-далеко… И она решила ждать свидания с ним.

Городскому хирургу недолго пришлось возиться с губой священника, он быстро ликвидировал инфекцию, но не смог устранить шрама, который так и остался на губе падресито. Этот шрам, естественно, служил постоян­ным источником весьма неприятных догадок.

Когда священник возвратился домой, дон Энкарно, взглянув на лицо сына, разразился по своему обыкнове­нию проклятиями и, едва Вайра подвернулась ему под руку, одним ударом свалил ее с ног. Донья Элота, увидев свою жертву поверженной, схватила плеть и избивала Вайру до тех пор, пока не устала. Падресито при этом не проронил ни слова, он лишь кротко посмотрел на де­вушку, как бы говоря: «Вот что ты наделала...»

Вайру угнетал этот взгляд, и она была готова упасть на колени и просить прощения у строгого падресито, лицо которого навсегда изуродовал ее укус. А ведь это было лицо священника, наместника бога на земле, священника, который беседовал с господом, служил ему, не щадя живота. Ночью, когда она мысленно уже умоля­ла священника не сердиться на нее, дверь чулана со скри­пом отворилась и темная фигура метнулась к ее постели.

Охваченная ужасом, она выскочила во двор и бро­силась и а кухню. Вайра едва успела схватить палку и приготовиться к защите, как была смята беспощадной, неодолимой силой. На следующую ночь она не смогла убежать и молча терпела грубые ласки ненасытного падресито,

В те дни из города на каникулы приехали студенты. Селение наводнила молодежь. Часть ее принадлежала к почтенным семьям, но большинство было детьми со­стоятельных чоло. И если первые исчезли за воротами богатых домов, то остальные, как стаи птиц, перелетали с улицы на улицу, заполняя их беззаботным весельем.

Жители селения не обижались на шум и легкомыс­ленные забавы студентов. Молодежь приехала отды­хать— пусть позабавится, поразвлечется немного. Можно и потерпеть. Молодость всегда надежда, надежда на более счастливые времена.

Неугомонно бродя по улицам селения, студенты сы­пали ядовитыми насмешками по адресу каждого встреч­ного. Тата священник один из первых попался им на язык, острый, как бритва. Виной этому был, конечно, злополучный шрам. Сначала они довольствовались ту­манными намеками, потом перешли к довольно недву­смысленным и нескромным шуткам. Постепенно вы­плыли факты, почерпнутые из рассказов Валайчито. Молодежь без конца смаковала интересную и пикантную тему.

Священник между тем готовился к обороне и даже к контрнаступлению, он развернул работу по сплочению кружков юных фалангистов. В этой организации он видел ту крепость, о которую разобьются мутные волны светского вольнодумства и порожденного им модного безбожия. Общественная деятельность энергичного па­стыря заметно отразилась на церковном строительстве. Путешествия фалангистов по соседним селениям в зна­менитом синем автомобиле и многочисленные проповеди на морально-политические темы отнимали очень много времени, поэтому строительство замерло и рабочие были распущены. Студенты не прошли мимо этого; поползли слухи, что наследство благочестивой старушки истра­чено не по назначению.

Как-то вечером один не в меру разговорчивый студент был избит неподалеку от своего дома какими-то неиз­вестными. На следующий вечер избили другого студента, но тот среди нападавших узнал активнейшего местного фалангиста. Тогда студенты устроили засаду и как следует расправились с шайкой фалангистов. С тех пор ка­ждый вечер в селении происходили ожесточенные столк­новения между группами студентов и местными фалан­гистами. С обеих сторон бывали раненые; однако, не­смотря на численное превосходство, фалангисты терпели в уличных боях поражение за поражением.

Студенты продолжали изощряться в остроумии по поводу романтических похождений священника, украв­шая их весьма правдоподобными подробностями, заим­ствованными из арсенала сеньора Валайчито. В целях прекращения слухов были приняты некоторые контр­меры. Родителей многих студентов посетили наиболее благочестивые прихожанки и оказали на них соответ­ствующее давление, а родители провели надлежащие беседы со своими легкомысленными отпрысками. Одни ограничились увещеваниями, другие прибегли к угрозам. Смысл родительских наставлений сводился к следующему: все обязаны относиться к тате священ­нику с глубоким уважением. Он облечен божественной властью и носит священный сан. Жизнь его проходит, в молитве перед алтарем и в исповедальне. Только там, его и должны видеть миряне. Его частная жизнь никого не касается. Понятно, что подобные рассуждения только подлили масла в огонь, и интерес молодежи к личной жизни священника, точнее, к ее интимной стороне, только увеличился. По селению стали распространяться новые слухи о внимании падресито к некоей молодой и хоро­шенькой прихожанке, супруге высокопоставленного чи­новника, которая была в числе дам, обратившихся к родителям студентов...

Тем временем потерпевшие поражение фалангисты вооружились пистолетами довольно крупных калибров. Хороший пример достоин подражания: у студентов тоже появилось оружие. В один прекрасный вечер на улицах селения завязалась перестрелка, которая, к счастью, обо­шлась без жертв. Когда обе стороны израсходовали скудные запасы патронов, студенты перешли в руко­пашную. Фалангистам уже грозило позорное поражение, когда появился коррехидор в сопровождении своих по­мощников, что и спасло фалангу от неминуемого раз­грома. Тем не менее поклонники Гитлера пали духом. Тогда падресито отправился в город и написал донос на студентов, обвинив их в коммунистической деятельности. Городские власти, всегда чрезвычайно бдительные и бес­пощадные к проискам коммунистов, отдали приказ об аресте двух упомянутых в доносе студентов. Поскольку коррехидор не решался осуществить приказ собствен­ными силами, он по телефону затребовал подкрепления. Прибытие отряда карабинеров вызвало в селении настоящую панику. Люди заперлись в своих домиках: на улицу никто носа не показывал, поэтому патрули кара­бинеров не обнаружили не только ни одного студента, но вообще ни одной живой души. Лишь обнаглевшие лисицы даже днем бегали по опустевшему селению, оглашая окрестности своим визгливым тявканьем. Так как охота на лисиц не входила в обязанности карабинеров, а ни одного из подлежащих задержанию студентов они не нашли, отряд ушел ни с чем, и селение снова ожило. Однако коррехидору все же удалось схватить одного смутьяна, которого со связанными за спиной руками отправили в город. По этому случаю в доме таты свя­щенника состоялась праздничная пирушка, среди при­глашенных были видные фалангисты и самые почтенные прихожане. Но в некоторых домах арест студента вы­звал искреннее негодование. Селение тут же раздели­лось на два враждующих лагеря. Один возглавляли фалангисты, а другой—студенческая молодежь. Страсти разгорались. После каждой мессы священник произно­сил громовые проповеди против юных безбожников, а те в ответ не скупились на рассказы об истинном лице падресито, привлекая в свои ряды новых антиклерикалов.

Вскоре случай пришел на помощь студентам. Уже давно ходили слухи о привидении, бродившем около дома священника. Молодые люди несколько ночей де­журили у ворот и наконец поймали привидение за юбку в тот самый момент, когда оно перелезало через стену. Оказавшись в руках студентов, неизвестная жен­щина громко закричала.

— Чапако! Чапако! — призывала она возлюбленного, но священник не откликнулся. Несчастная упала в об­морок прямо на руки молодым Людям. Когда дама при­шла в себя, студенты весьма галантно проводили ее домой, то есть до дома коррехидора. Так как столь позд­нее возвращение доньи Пасесы со свитой студентов вызвало некоторый шум, дон Седесиас, выпивший не­много меньше обычного, встретил свою супругу на по­роге и впервые избил ее.

На следующий день все селение узнало о случив­шемся, и дон Седесиас отколотил бедняжку Пасесу, не дожидаясь наступления ночи. Вечером он опять избил ее. После этого у доньи Пасесы произошел выкидыш.

Дон Седесиас ввиду доказанного прелюбодеяния выгнал ее из дому и возбудил дело о разводе.

Затем студенты совершили еще одно не менее сен­сационное открытие. Выяснилось, что из церкви чудесным образом исчезли все старинные картины, написанные на библейские сюжеты. Среди них были полотна Переса Ольгина и других художников примитивной школы Куско. На месте этих музейных ценностей висела кол­лекция дешевых олеографий. Не менее удивительным показалось и то, что вместо золотой чаши и золотой дарохранительницы, украшенных драгоценными камнями, при богослужении пользовались латунными подделками. В селении сначала не верили этим слухам, считая их очередной выдумкой молодых бездельников, но первый же любопытный, пожелавший убедиться собственными глазами, признал, что студенты правы.

Падресито чувствовал, что над его головой сгущаются черные тучи, и перед лицом неминуемой опасности ре­шил направить свой огонь на Валайчито. Он вручил толстую пачку денег одному из самых надежных фа­лангистов, снабдил его двумя пистолетами и выслал на бой с еретиком.

- Тут пять тысяч, — сказал священник. — Кроме того, я беру на себя все судебные издержки.

Фалангист справился с деликатным поручением не лучше барана, который боднул бешеного быка. Из пяти пуль в Валайчито попала только одна, и та лишь оца­рапала его. Зато Валайчито в долгу не остался, его могучие кулаки обрушились на противника, и тот еле унес ноги. Узнав о неудаче, падресито пришел в бешен­ство, схватил свой винчестер и во главе группы горевших местью фалангистов бросился на розыски врага. Но тот бесследно исчез. Тогда кровожадная орда обстреляла дом Валайчито, в результате чего была ранена его ста­рая мать. Суд занялся этим делом, но письмо епископа и молитвы благочестивых дам помогли падресито и его сообщникам выйти сухими из воды.

Однако чаша терпения прихожан переполнилась. На стене церкви появился листок, написанный от руки. Кто-то его сорвал. На следующий день на том же месте появился другой, написанный более крупными буквами. Вскоре заборы и стены домов селения покрылись стиш­ками, в которых имя священника фигурировало наряду с довольно обширным списком его любовниц. В некоторых воззваниях недвусмысленно звучал вопрос, куда де­вались старинные картины и сколько стоит синий авто­мобиль. У самого входа в церковь кто-то приклеил бумажку следующего содержания:

Утварь церковная

Чистого золота

Вдруг потускнела слегка.

Стала не ярче

Медного молота,

Блеск потеряв на века.

В других местах обыватели со смехом читали такую песенку:

Прекрасны ослицы Чапако,

И все они нежны в любви,

Под ним они резвы, однако

Кусают его до крови.

Гарцуют и скачут занятно

И все хороши под седлом.

На самой строптивой приятно

И мне прокатиться верхом.

Когда стемнело, у дома священника группа неизвест­ных распевала эту песенку. Но на следующий вечер серенада была прервана бандой вооруженных фаланги­стов. Произошла серьезная стычка, и нападавшие отсту­пили, унося с собой раненого.

Надписи на заборах и стенах продолжали появляться. По ночам фалангисты стирали их, срывали листки, но утром они снова красовались на своих местах, собирая около себя толпы прохожих, с интересом читавших остроумные памфлеты.

Незадолго до конца каникул во время воскресной мессы священник, увидев, что церковь полна, произнес проповедь. Падресито угрожал и предостерегал. В своем справедливом гневе он напоминал пророка Исайю, а об­личительная сила его слов, когда он обрушился на по­клонников золотого тельца, могла сравниться с силой пророчеств Моисея. В начале проповеди священник го­ворил о беспредельном могуществе бога, о его великодушном снисхождении к верующим и грозной непримиримости к еретикам. Весьма красноречиво он пояснил присутствующим, кого в селении следует считать верующими и кого еретиками, и набросился на студентов. Кто они, как не враги Христа, эти фарисеи, ставящие под со­мнение добродетели его верного слуги и посланца на греш­ной земле? Все разговоры и толки о поведении священно­служителя рождаются и ведутся по наущению дья­вола, а потому, как всякая клевета, оскорбляют боже­ственное провидение. Верующие должны покарать эту шайку коммунистов, а родителям следует примерно на­казать непочтительных детей; они не имеют права тра­тить средства на то, чтобы получали образование хули­тели церкви; лучше их обучить ремеслу. Труд ремеслен­ника воспитывает в человеке христианское смирение, тогда как университет подрывает нравственность моло­дежи, воспитывает в ней гордыню и подготавливает тем самым коммунистов, отрицающих частную собственность и нарушающих общественный порядок... Еще и еще раз он напоминает, что мирянин не смеет судить священно­служителя, которого будет судить небесный суд. Сам. Христос сказал: «Царство мое не от мира сего...», — сле­довательно, его служитель не может судиться земным су­дом. Он предстанет перед высшим судом, перед пресвя­той троицей! Там он отчитается в своих грехах, когда настанет час воли божьей...

Голос священника дрожал и прерывался от благород­ного негодования. Кончив, он опустился на колени и, склонив голову, зашептал молитву.

Он надеялся, что притихшая паства под влиянием столь блистательной речи бросится сейчас к выходу и устремится по селению на расправу с еретиками, этими безбожными студентами... Он произнес «аминь», встал с колен и, открыв глаза, поднял руку для благословения... Тут ему показалось, что амвон уходит у него из-под ног: люди с холодным враждебным молчанием неторопливо направились к дверям.

С упавшим сердцем он воздел руки и, обратив взор к куполу, произнес:

- Vox clamantis in deserto⁸⁷![87]

После проповеди количество надписей на стенах не уменьшилось, напротив, увеличилось и угрожающе росло с каждым днем, все они требовали, чтобы пад­ресито покинул селение. В доме священника царили тревога и беспокойство. У доньи Элоты слезы не высы­хали на глазах, она поставила бесчисленное множество свечей святой Гвадалупе, молясь, чтобы она и другие святые беспощадно покарали поганых еретиков. Дон Энкарно чаще обычного разражался проклятиями, а свя­щенник, сравнивая свои страдания с мучениями Христа, восклицал:

- Наес via crucis mеа est!⁸⁸[88]

Однажды вечером несколько уважаемых пожилых ремесленников посетили священника и без всяких обиня­ков объявили ему, что люди устали терпеть его распут­ство и алчность. Они начали перечислять соблазненных им молодых индианок и чолит, но он резко оборвал их:

- Вы не имеете права касаться моей личной жизни! Только господу я дам отчет о своих грехах!

Несмотря на неловкость, которую испытывали при­шедшие, они все же высказали пожелание, чтобы он пе­ревелся в другой приход; возмущение среди народа ра­стет, дело может кончиться плохо. Но священник ничего не хотел слушать.

- Я с помощью господа расправлюсь с еретиками, посягающими на мой священный сан. Я буду бороться, а сил у меня хватит, так и знайте!

Через три дня глубокой ночью под окнами священ­ника раздался сильный взрыв. Покушение переполошило все семейство, да и фалангисты перепугались. Несмотря на просьбы, коррехидор не пожелал явиться на место преступления, и ни один человек не пришел выразить сочувствие падресито. Даже любопытные не собрались у дома, что было, пожалуй, самым плохим признаком.

Донья Элота, обливаясь слезами, поставила вдвое больше свечей перед статуями святых и молилась еще усерднее, а дон Энкарно перестал упоминать всуе имя божье. Священник молчал, но взгляд его был полон са­мой непреклонной воли.

Однажды утром, когда он пришел в церковь к ранней мессе, он увидел, что церковные ворота закрыты кир­пичной стеной. Ярость охватила падресито, он решил проучить нечестивцев и, вооружившись винчестером, ки­нулся созывать своих соратников. Колокола тревожно зазвонили, и народ со всех сторон начал сбегаться к церкви. Воины христовы, как именовали себя фалангисты, собрались на площади и, стреляя в воздух, вслед за священником двинулись к церкви, вокруг которой теснилась молчаливая толпа. Фалангисты внезапно поняли свое бессилие, слова застряли у них в горле, вы­стрелы стихли.

- Вперед, ребята! — крикнул священник, бросаясь в толпу. Люди расступились, подобно водам Чермного моря, раздавшимся под жезлом Моисея. Образовался узкий проход. Твердым шагом священник направился к церкви. Подойдя к сложенной наспех кирпичной стене, падресито обернулся и увидел, что никто из его приспеш­ников за ним не последовал. Толпа сомкнулась. На него сурово смотрели сотни глаз. Священник почувствовал, как холодный пот выступил у него на лбу и крупными каплями скатывается по щекам. Он положил палец на спусковой крючок винчестера и крикнул охрипшим го­лосом:

- Кто подойдет — убью!..

Никто не шелохнулся. Стояла та жуткая тишина, ко­торая бывает перед грозой, перед первым ударом грома... Из толпы выступил пожилой чоло с усталым лицом крестьянина. Он шел прямо на священника, и тот не­вольно опустил оружие, когда старик уперся грудью в дуло винчестера. В руке чоло держал широкополую шляпу, всю измазанную сажей; он ударил ею наотмашь по холеному надушенному лицу священника, который стоял теперь с черными пятнами на щеках. Это было самое большое бесчестье, человек, перенесший его, не достоин уважения. Другой чоло неторопливо снял со священника сутану и накинул ему на плечи заса­ленное и дырявое пончо. Из толпы вывели осла, по­крытого струпьями, на его спине вместо седла лежало тряпье, а по бокам вместо стремян висели консервные банки.

Священник уже вряд ли понимал происходившее. Он оцепенел от леденящего тело и душу страха, от зловещего улюлюканья дьявольской толпы и был близок к обмо­року, когда несколько стариков подхватили его и поса­дили верхом на осла. Животное медленно потащилось по улицам, ведущим из селения, под оглушительный шум и звон колокольчиков. Когда процессия вышла на широкую дорогу в город, толпа остановилась и долго смотрела вслед ковылявшему ослу, пока не убедилась, что изгнанный ею священник исчез вдали...

Несколько дней спустя епископ отлучил от церкви всех жителей селения и приказал на год закрыть храм. Священнику же были оказаны соответствующие почести. Благодаря хлопотам организации «Католическое дей­ствие» епископ причислил его к мученикам за веру и даровал сан каноника. Цвет городского общества принял его с распростертыми объятиями, перед ним открылись двери лучших домов. Бывший приходский священник сменил широкополую шляпу на бархатную шапочку, а поверх сутаны стал носить мантию.

Увидев, что другие каноники не пользуются автомобилем, он продал свой и несколько позже купил много­этажный особняк в самом аристократическом квартале города.

Одна во мраке ночи

Позорное изгнание священника повергло его родите­лей в безутешное горе, они не находили себе места, словно навсегда потеряли сына. Дон Энкарно и донья Элота завесили окна черным крепом и закрыли парад­ный ход на девять дней, как будто бедный падресито по­коился на кладбище, а не процветал в городе. Когда донья Элота выходила на улицу, она облачалась во все черное и шла по улицам, не поднимая глаз. Ее негодо­вание против односельчан было беспредельным, никто из них не вступился за своего священника: ни друзья, ни родственники, ни даже эти гусаки фалангисты. Дон Энкарно выражал горе по-своему: он полностью закрыл кредит и безжалостно требовал уплаты всех долгов.

Но хуже всего приходилось Вайре. Хозяйка запретила ей вообще отлучаться из дому, а по ночам по-прежнему запирала в чулане, хозяин, обращаясь к ней, обязательно пускал в ход свои крепкие кулаки. Еще бы! Ведь она была во всем виновата. Из-за этой сучки все и случилось. Сначала эта бесстыжая девка завлекла Валайчито, такого же, как и она сама, развратника, гнусного подлеца и пройдоху. Разве они не видели своими глазами, как она липла к нему и вешалась ему на шею? А потом, когда этот потаскун бросил ее, она пристала к бедному падресито и соблазнила его. Мало того, эта распутница искусала ему все дубы, она не постыдилась вынести грязь из дома и ославить самого священника. Дрянь! Паршивая сука! Ну, теперь она за все поплатится!..

О бегстве и думать было нечего, это Вайра понимала. Но она не могла больше безропотно переносить изде­вательства и начала оказывать сопротивление. Она уже окрепла и выросла, и, когда однажды схватилась за палку, которой замахнулась донья Элота, та не могла ее вырвать. Пришлось звать на помощь дона Энкарно. Он немедленно явился и одним ударом свалил строптивую с ног.

Так шли дни и недели, и Вайра томилась той безысходной тоской, которая овладевает человеком в тюрьме.

Как-то раз, ужиная в темной кухне, Вайра почувство­вала себя плохо. У нее сильно закружилась голова, пламя очага заплясало в глазах... Ночью она проснулась и долго не могла заснуть, несмотря на усталость. Утром у нее снова кружилась голова и ее стошнило. Вечером, после ужина, приступ рвоты повторился. В таком жал­ком состоянии ее застала донья Элота.

- Грязная индианка! Уже влипла? Этого надо было ожидать! От кого? От Валайчито, наверное?.. Чертово отродье!..

Ночью Вайра опять не спала, у нее из головы не шли слова хозяйки, но она не могла их понять. Какое отно­шение имеет сеньор Валайчито к ее болезни? Вечно донья Элота ругается такими словами, из. которых и по­ловины не поймешь. Дома она никогда такого не слыхала... А когда не понимаешь, становится еще обид­нее!.. Да, такая уж у нее жизнь. Если не бьют, то ру­гают, если не ругают, так бьют. Чего хорошего ждать от доньи Элоты? Во всем селении нет женщины более гру­бой и жестокой. Но как же объяснить болезнь? Голово­кружение, рвота... Рвота бывает, когда объешься. Но нельзя сказать, чтобы в этом доме она объедалась.

Приступы тошноты еще долго, мучал и Вайру, повто­ряясь с раздражающей точностью. Чолу ее болезнь бе­сила. Каждый раз, когда Вайра чувствовала, себя плохо, хозяйка хваталась за палку, и с ее языка сыпались самые гнусные проклятия. Донья Элота не стеснялась в выражениях, и Вайра вскоре догадалась, что беременна. Только зачем чола все время говорит, что она носит ре­бенка Валайчито. Неправда. И хозяйка знает это не хуже самой Вайры, однако твердит свое. Прямо с ума сошла, недаром ее считают самой злой женщиной во всей долине, только она могла родить этого жеребца в сутане.

Как и прежде, по утрам донья Элота отправлялась охотиться на своих должников и почти всегда возвраща­лась в сопровождении хмурого индейца, гнавшего перед собой барана, или со связанными курицами в руках. Иногда следом за хозяйкой шла плачущая женщина, умолявшая об отсрочке. Но однажды донья Элота при­вела с собой какую-то страшную старуху. Годы согнули ее почти до земли. На лице, обтянутом иссохшей кожей, выделялись живые, бегавшие по сторонам глаза и огромный нос. Ее сальных волос, по-видимому, никогда не касался гребень. Юбка на ней была вся в дырах, но плечи покрывал новый красивый платок. Вайра со стра­хом смотрела на старуху. «Колдунья!»—подумала она и хотела убежать, но старуха взглянула на нее цепкими недобрыми глазами, и Вайра почувствовала, что ноги не слушаются ее.

— Подойди ко мне, девушка, — просипела старуха.

Помимо воли, словно кто-то толкнул ее в спину, Вайра сделала шаг к безобразной колдунье. Старуха взяла ее за руку и подвела к кровати, стоявшей в углу террасы.

— Ложись, — приказала она.

Вайра испугалась. Чего хочет от нее эта ведьма? По телу девушки пробежала дрожь.

- Делай, что говорят, — хрипела старуха. — Теперь дрожишь, а когда ложилась с мужчинами, небось не дрожала...

Вайра вырвала свою руку из рук старухи. Но на террасе появилась донья Элота, вооруженная палкой. Вайре не оставалось ничего другого, как повиноваться. Старуха долго мучала Вайру своими крючковатыми, как щупальцы, пальцами. Закончив, она объявила:

— С ребенком, бесстыдница!

- Бесстыдница!.. — как эхо повторила донья Элота,

Старуха тут же принялась варить какое-то зелье, что-то бормоча себе под нос. Вайра разобрала, что колдунья хвалилась, будто только она знает эту траву. Во всей долине нет другого такого средства. Ни одну женщину оно не подвело. Потом старуха заставила Вайру проглотить, теплое горькое пойло.

- Ну, будь счастлива, — проскрипела она, уходя.

Вайра прекрасно понимала, что за лекарство она вы­пила. «Чола настоящая сводня, — подумала она. — Сна­чала не хотела защитить меня от сына, а теперь ста­рается избежать позора...» Вайра заплакала от бессиль­ной ненависти.

На следующее утро девушка поднялась с трудом. Все кости ломило. Болела голова. Метла валилась из рук. Кувшин казался невероятно тяжелым. Но она знала, что снадобье старой колдуньи на нее не подействовало. Вайра, тяжело дыша, прислонилась к косяку двери. Тут, размахивая палкой, явилась донья Элота, и все пошло, как обычно. Вайра едва стояла на ногах, но уж лучше помучиться, только бы хозяйка не начала драться, од­нако на этот раз донью Элоту волновало другое. Улучив минуту, она переворошила постель Вайры.

- Ничего не видно, — сказала она вполголоса. — Может быть, имилья скрывает от меня, стыдится?

Но вопрос жег ей язык, и она не удержалась.

- Ты уже скинула, сучка? — спросила она со свой­ственной ей грубостью.

- Что вам угодно, сеньора?

- Ах ты, мерзкая тварь! — ударив Вайру по щеке, закричала разъяренная хозяйка. — Как ты разговарива­ешь со мной? Я уже не мамита Элота?! Я, видите ли, сеньора!.. Говори сейчас же, скинула или нет?

Вайра, не отводя взгляда и не отвечая, мрачно смо­трела в глаза чолы.

- Я тебя спрашиваю, скинула?

- Нет, — коротко ответила Вайра.

Через несколько дней в доме снова появилась старуха со своими железными пальцами и чудодейственными травами. Когда Вайра увидела ее, она затряслась от ярости.

- Больше ты не притронешься ко мне, старая кол­дунья! — закричала она. — Я не стану пить твоей отравы!..

Девушка бросилась к выходу, но дверь была преду­смотрительно заперта. Донья Элота опять избила Вайру палкой; ничего не поделаешь, пришлось терпеть мерзкие прикосновения старухи и снова пить ее противное зелье.

На следующий день Вайра не смогла подняться, но того, чего так хотела донья Элота, не произошло. И когда старуха немного спустя явилась получать плату за свои труды, донья Элота обрушилась на нее с такой руганью, какой даже Вайре не доводилось слышать. Наблюдая эту сцену, она не могла удержаться от смеха, особенно рассмешило ее обескураженное лицо чолы, по­нявшей бесплодность своих стараний.

Дня через три Вайра встала и, заметив, что дверь чулана не заперта, тихо мурлыча песенку, вышла во двор, но тут песня замерла у нее на губах. Около хлева, вся в слезах, низко опустив голову, стояла ее мать. Вайра так долго не виделась с нею, что, забыв обо всем, кину­лась к ней в объятия. Но Сабаста, уронив руки, продол­жала тихо плакать, с горьким упреком смотря на Вайру.

— Вот твоя гадкая дочь. Забирай ее отсюда сию же минуту!.. — раздался с веранды резкий голос чолы.

Сердце Вайры затрепетало от счастья. Наконец, наконец настал долгожданный день, она возвращается в родной дом. Но Сабаста, беспомощно опустив худые плечи и устремив глаза в землю, вздрагивала от приглу­шенных рыданий.

Донья Элота стащила с Вайры новую юбку и блузку, которые ей недавно подарил священник, и бросила вместо них какое-то тряпье. Из подарков обольстителя она оста­вила, Вайре только рубашку, да и то потому, что она была очень грязная и чоле было противно стирать белье индианки.

- Рубашку я оставлю тебе, — сказала она велико­душно, —носи ее.

Конечно, донье Элоте и в голову не приходило, что под рубашкой у служанки спрятаны деньги и дешевые украшения.

Вайра не могла отвести печального взгляда от матери. Сабаста похудела и сморщилась. Лицо ее выражало усталость, бесконечную, смертельную усталость. Куда девались прежняя добрая улыбка и ласковый блеск ее глаз? Жалкое рубище прикрывало ее иссохшее тело, тихие, безнадежные слезы струились, по ее щекам.

Не сказав ни слова, вышли они из селения и через поля направились к хижине. В душе Вайры, как тоненький росток маиса, трепетала робкая надежда. «Теперь мои несчастья кончились, — думала она, — со своими мне будет легче...»

Старая хижина совсем развалилась. Сквозь прогнив­шую солому проникали солнечные лучи, балки прогну­лись и были покрыты плесенью, а столбы, источенные чер­вями, казалось, вот-вот рухнут. Загон был по-прежнему пуст. Только три курицы разгуливали по грязному двору, копаясь в мусоре. Брата и сестер дома не было. Тили, как и раньше, служил в доме управляющего, Паскита пасла помещичьих овец, а Микиту отдали на три года в асьенду, которая была далеко от селения. Пес свирепо ворчал, забившись в угол навеса.

Паскита пришла поздно вечером. Она очень выросла, похудела и почернела от солнца. Вайра подбежала к сестре и обняла ее, но Паскита равнодушно отстранилась.

- Зачем ты вернулась к нам? — спросила она. — Все в селении говорят, что ты плохая. Ты не должна была к нам возвращаться.

Сабаста нахмурилась, но Вайра успокоила ее.

- Ока еще глупенькая. Что она понимает...

Утром Вайра пошла в дом управляющего повидаться с Тили. Попадавшиеся ей по дороге мужчины смотрели на нее суровым осуждающим взглядом, а женщины, не здороваясь, обходили стороной. Ей открыл сам Тили. И тут произошло то, чего Вайра никак не могла ожидать.

- Зачем ты пришла, распутница? Грязная ослица! — крикнул он. — Ты мне больше не сестра. Убирайся! — и с силой захлопнул калитку.

Слезы обиды навернулись на глаза Вайры. Тили уже не был ребенком. Он был гораздо старше Паскиты и знал, что говорил. Вайра почувствовала себя несчастной, так плохо ей никогда не было, даже у доньи Элоты. Впервые близкие отказались от нее...

Когда она вернулась домой, в хижине сидел сильно постаревший тата Кристу и, шамкая беззубым ртом, раз­говаривал с матерью. Бронзовое сморщенное лицо его стало совсем маленьким и не излучало больше той спо­койной доброты, которая прежде так восхищала Вайру.

Вайра поздоровалась с татой Кристу, надеясь хоть у него найти утешение. Он, правда, сказал ей несколько теплых слов, но был сдержаннее, чем обычно. Вздохнув, он заговорил, не торопясь, время от времени взмахивая своей морщинистой рукой. Он начал со смерти Ланчи, потом вспомнил о долгах Сабасты и особенно долго распространялся о причинах, по которым Вайра попала в услужение к дону Энкарно. Он говорил, ни к кому не обращаясь, но, как все старики, требовал, чтобы его слушали, не перебивая. Конечно, дон Энкарно тяжелый человек. Да и донья Элота не очень приветливая жен­щина... А падресито прославился своими похождениями. Но это не значит, что Вайра, еще совсем несмышленая, должна была вести себя так плохо. Надо знать свое место. Надо терпеть. Разве не терпят другие индейцы? Им тоже нелегко, но они молчат. Против судьбы не пойдешь...

- Что с тобой, тата Кристу? — возмущенно восклик­нула Вайра. — Ты только подумай, что ты говоришь!

- Я говорю, дочка, что служанке нельзя воровать и убегать от хозяев. Но хуже всего то, что ты связалась с этим негодяем Валайчито, а потом соблазнила свя­щенника ...

- Тату Кристу, тату Кристу! Это все выдумала чола! Это неправда!

- Нет, дочка, все так говорят.

Но тата Кристу еще не кончил. Никогда не случалось ничего подобного в этих местах: взбунтовались студенты, в селении закрыли церковь. И все из-за нее, люди считают, что только она виновата в смуте. Ему даже имя ее стыдно произносить!

- Стыдно, тата Кристу? — возмутилась Вайра. — А тебе не стыдно повторять выдумки грязной сплетницы? Как ты изменился, тата Кристу, ты никогда таким не был...

- Да замолчи ты, бессовестная! — не выдержала Сабаста и снова заплакала.

Тата Кристу умолк. Казалось, в душу его запало сомнение, но он ничего не сказал, грустно посмотрел на Сабасту, потом на Вайру и распрощался.

Вайра была подавлена. Раз тата Кристу обошелся с ней столь сурово, ей не на что больше надеяться, нечего больше ждать. Она совсем, совсем одинока. Мать, брат, сестра отвернулись от нее. Мать, правда, ее жалеет, плачет, но так плачут над покойником. Все селение осу­ждает ее. Всем она стала чужой, они видят в ней греш­ницу, соблазнившую священника. Она читала презрение в каждом взгляде, в каждом слове односельчан. Даже родная земля, по которой она бегала ребенком, оттолкнула ее; враждебно шумят над нею деревья, укоризненно ше­лестит маис... Да, она здесь чужая. Надо уходить отсюда. И Вайра ушла. Ночью, пока мать и сестры спали, она, положив часть денег под одеяло, бесшумно поки­нула старую хижину. Была светлая ночь. Лай собак и пение петухов прозвучали в ушах Вайры холодным прощанием и смолкли позади. Она быстро пересекла безмолвное селение и пошла по знакомой дороге. Впереди ее ждали ласковые объятия Састрепанчу. Уж кто-кто, а добрая чола не отвернется от нее. Мысли о Састре- панчу облегчили Вайре путь. Она никогда не забывала о счастливых днях, проведенных в доме доброй доньи Альтаграсии. Какое счастье снова увидеть ее, найти у нее ту теплоту, в которой отказала Вайре напуганная людьми, измученная мать...

Ночь была необыкновенно тихой и светлой. Звезды сияли ярко и казались большими сказочными цветами; Легкий ветерок доносил едва уловимые жалобные трели чаранго. Звуки эти навеяли на Вайру глубокую грусть, они почему-то напомнили ей о сеньоре Валайчито. Люди говорят, что он обманщик. Но она не верит. Он так крепко и нежно обнимал ее. Но очень больно щипался... Все равно она его любит. Он не сделал с нею того, что сделал этот изверг. Как сеньор Валайчито рассердился, когда она рассказала ему… Знает ли он, что у нее будет ребенок?.. Вайра всплакнула.

Путь был долгим, но девушка шла быстро. По обе стороны дороги высокой стеной стоял маис. Вдруг он зашумел, подул сильный ветер. Звезды исчезли. Небо затянулось тучами. На землю, громко стуча, упали пер­вые крупные капли дождя. Вайра бросилась бежать. Ей повезло: вскоре она заметила шалаш, скрытый в маисо­вых зарослях. Вайра кинулась в него, он был пуст. Она села на сухие хрустящие стебли маиса. Снаружи буше­вала буря. Потоки воды обрушивались на поля, и ветер со свистом гнул гибкие стебли до земли, потом его порывы постепенно утихли, ливень сменился мелким дождиком, но вот перестал и он. Вайра вышла из ша­лаша, с наслаждением вдыхая сырой чистый воздух. Еще до рассвета, она увидела впереди крайние домики селения, где жила Састрепанчу. Тут до ее слуха донесся грозный рев горного потока — это разлился после дождя маленький ручей, протекавший возле селения. На его берегу в предутреннем сумраке Вайра различила не­скольких женщин, ожидавших, пока спадет вода, чтобы перебраться на ту сторону. Вайра подошла к ним, поздо­ровалась и тоже села.

- Я только собралась переходить ручей, а тут как хлынет, — проговорила одна из женщин.

- Ты бы пробежала немного вдоль ручья, там по­ниже можно перескочить, — ответила другая.

- У меня нога болит. Вчера меня укусила собака соседки.

Посмотрев на Вайру, женщины спросили, куда она идет.

- Я иду к Састрепанчу, — сказала Вайра. — Буду у нее жить.

- Разве ты не знаешь, что Састрепанчу умерла?

- Что ты говоришь? Не может быть! Она не могла умереть! — в отчаянии закричала Вайра.

Она быстро вскочила на ноги, перепрыгивая с камня на камень и поминутно срываясь в бурлящую воду, по­бежала на другую сторону, будто Састрепанчу ждала ее там.

- Вернись, вернись! — кричали ей женщины. — Ты утонешь!

В городе

Когда сострадательная соседка по вагону спросила, не мать ли она так горько оплакивает, Вайра утверди­тельно кивнула. Только узнав о смерти Састрепанчу, она поняла, что добрая чола стала ей ближе и дороже род­ной матери. Самым счастливым временем ее жизни были дни, которые она провела в чистом домике доньи Альтаграсии. После смерти отца смерть Састрепанчу была для нее самой тяжелой утратой. «Хорошие люди всегда рано умирают... Умер отец, умерла Састрепанчу... А вот донья Элота, наверно, никогда не умрет...» — думала Вайра, вытирая слезы ладонью. Женщина, сидевшая напротив Вайры, участливо спросила, куда она едет.

- В город, работать, — ответила Вайра.

- А ты была когда-нибудь в городе? - продолжала расспрашивать женщина.

- Нет, никогда.

Тогда женщины, соседки Вайры, стали наперебой рассказывать про город.

Вагон был полон. Здесь сидели индианки с грудными детьми на руках и индейцы, одетые в плохо сшитые грубошерстные пиджаки, и хорошенькие чолиты, и дородные чолы в пестрых юбках и больших белых шля­пах. Были здесь и старики, и подростки, и шумная моло­дежь. Все громко смеялись и разговаривали. Когда поезд останавливался, его окружали разносчики, они протя­гивали в окна вагонов стаканы с чичей и завернутую в бумагу еду. Стаканы быстро опорожнялись, широкие рты жадно пережевывали пищу, в вагоне становилось все оживленнее, чаще раздавались взрывы хохота...

- Подъезжаем к городу, — сказала женщина, кор­мившая грудью ребенка.

Вайра с любопытством смотрела в окно. Никогда она не видела такого множества красных черепичных крыш, среди которых высоко поднимались колокольни бесчис­ленных церквей и зеленые кроны деревьев. И хотя город был еще далеко, уже чувствовался запах дыма.

Вайра вышла из вокзала вместе с толпой приехавших. Смеркалось. Люди, толкая друг друга, шли по тротуару. Вайра двигалась вместе со всеми, будто знала дорогу, будто эти люди должны были привести ее туда, где она сможет найти пристанище. Но толпа понемногу редела, и вот, когда Вайра была уже далеко от вокзала, рядом с ней осталось всего несколько человек, сгибавшихся под тяжестью своих узлов. С наступлением темноты ею овладела тревожная неуверенность, постепенно сменив­шаяся страхом. Лица встречных людей были непри­ветливы, два раза ее чуть не сшибли с ног. Вайра вышла на большую улицу, по которой взад и вперед, пронзи­тельно гудя, летели автомобили, а вдоль тротуаров ярче звезд горели фонари. От шума и ослепительного света у Вайры закружилась голова, девушка присела на сту­пеньку какого-то подъезда. В ушах шумело, перед гла­зами кружились желтые пятна маленьких солнц, осве­щавших город. Вайра опустила голову, ей стало дурно:

- Что с тобой, девушка? — спросил женский голос на кечуа.

Вайра испуганно открыла глаза и увидела склонив­шуюся к ней полную чолу с круглым, сильно напудрен­ным лицом. Ее волосы были заплетены в две толстые косы, доходившие до колен, а в ушах висели тяжелые серьги. Вайра со страхом смотрела на чолу, не зная, что последует за ее вопросом.

- Бедняжка... Ты, наверное, не здешняя?

Вайра от волнения не могла ответить.

- Если тебе негде остановиться, идем ко мне, — продолжала чола. — Я живу одна. Пойдем.

Вайра вспомнила Састрепанчу, эта чудесная женщина когда-то обратилась к ней с подобными словами. Может быть, полная чола такая же добрая и отзывчивая. Вайра встала и быстро пошла за незнакомкой. Мимо них по-прежнему сновали автомобили, по мостовой стучали повозки, запряженные лошадьми. Прохожие толпились на тротуарах, было тесно, как в церкви на воскресной мессе. Вайра совсем не таким представляла себе город, она слышала о нем много рассказов дома и в поезде. А падресито, он так нахваливал город, по его словам выходило, что это рай. И девушка думала, что в городе летают ангелы. Но сейчас ей стало страшно. Как здесь шумно! В полях было так тихо...

Они вошли в узенькую улочку; чола остановилась у двери какого-то дома, среди необъятных складок своей юбки она нащупала вязаную шерстяную сумочку и вытащила, оттуда ключ. Ключ со скрипом повернулся в ржавом замке, и дверь открылась.

Они очутились в лавке чолы. В нос ударил устояв­шийся тяжелый запах печеного хлеба, табака и керосина. Хозяйка зажгла парафиновую свечу, и Вайра смогла рас­смотреть комнату. Лавочку перегораживал прилавок с витриной, где были выставлены сигареты, пачки чая, хлеб, шоколад, консервы и другие товары. За прилавком высилась широкая деревянная кровать, покрытая байко­вым одеялом, у изголовья стоял стул с плетеным сиденьем. Около двери виднелся глиняный очаг, а рядом с ним миски, кувшины, чугуны и небольшая ступка, в которой толкли перец. Кроме того, в комнате был еще стол, сколо­ченный из нетесаных досок, а на стене висели яркие юбки и шаль. В углу чернел обитый кожей кустарный сун­дук — такие в прежние времена изготовляли в Санта-Крусе.

Чола предложила Вайре сесть. Вайра послушалась, доверчиво разглядывая свою новую знакомую. Она не была похожа на Састрепанчу, но беседовала с Вайрой ласковым голосом, в котором слышалось искреннее со­чувствие. Она говорила на кечуа так же чисто, как мать Вайры, и девушке это очень понравилось. Разговаривая, хозяйка открыла витрину, достала большую, вкусно пахнувшую булку, кусок развесного шоколада и несколько карамелек. Пока Вайра наслаждалась этими лаком­ствами, чола, сидя по-индейски на кровати, расспраши­вала ее. Женщина казалась такой бесхитростной, просто­душной и доброй, что Вайра рассказала о себе все. Когда она упомянула о подарках священника, чола захо­тела их посмотреть. Вайра достала из-за пазухи узелок и охотно показала свои драгоценности. Чола пришла в восторг и от цепочки из чистого золота, на которой висел медальон с крохотным бриллиантиком и от жем­чужных серег, жемчуг был совсем как настоящий. Заме­тив, что чола залюбовалась безделушками, Вайра, пови­нуясь какому-то странному порыву, сказала:

- Спрячьте их куда-нибудь, сеньора. Мне они сейчас не нужны. Когда понадобятся, тогда отдадите. Спрячьте, пожалуйста, и мои деньги. А то как бы я их не потеряла...

Чола спрятала драгоценности и деньги Вайры в сун­дук, после чего ее интерес к рассказам девушки сразу погас. Она зевнула и проговорила:

- Уже совсем поздно. Пора спать.

Сняв с кровати байковое одеяло, чола выбрала не­сколько бараньих шкур и подала их гостье, указав угол, где можно было стелиться. Потом она достала из-под кровати узел с грязным бельем, завязанный в большую шаль, и, выпростав ее, дала Вайре вместо одеяла. Они улеглись, и женщина погасила свечу.

Вайре очень хотелось спать, постель из бараньих шкур казалась ей мягкой, как пух. Но не успела она закрыть глаза, как ее укусило какое-то насекомое. Она почесалась. Но укусы следовали один за другим. Еще, потом, еще. Заснуть было невозможно. Сначала она решила, что кусаются блохи. Но вскоре поняла, что это не они. Блохи кусаются не так, она это хорошо знала, они кусали ее и в родительской хижине, и в доме свя­щенника, к тому же, если лежать тихо, блохи быстро успокаивались, а здешние насекомые были гораздо злее. Они не кусали, они жгли.

Вдруг в дверь лавочки постучали, Женщина, казалось, только и ждала этого. Босиком на цыпочках, по­бежала она открывать.

- Разговаривай тише, — шепнула она. — У меня спит одна девушка.

Вайра ничего не видела в темноте, но по шагам дога­далась, что вошел мужчина. Она услышала, как он ощупью пробрался, к кровати. Стукнул об пол сперва один, потом другой ботинок; совсем так же, бывало, раз­девался дон Энкарно. Затем послышался шорох одежды. Кровать заскрипела: мужчина лег. Они зашептались. Чола говорила на кечуа, а мужчина по-испански, но оба понимали друг друга, и Вайра понимала обоих, хотя укусы насекомых мешали ей следить за разговором.

— Ты уже давно не даешь мне ни реала, — жалова­лась чола.

- Не понимаю, чего тебе надо. Ведь я плачу за по­мещение,

- И считаешь, что этого достаточно женщине? Может, ты думаешь, что я питаюсь воздухом?

- Ты же знаешь, как мало я зарабатываю...

- А я тут при чем? За те гроши, что ты платишь, ты слишком многого хочешь. Приходишь каждую ночь и мучаешь меня до утра. Совсем спать не даешь...

— Скоро я получу прибавку. Тогда буду приносить побольше.

—— Это я уже слышала. Надоело! Хватит! Хочешь спать со мной, доставай деньги, как делают все муж­чины.

- Где же, любовь моя, я их достану. Хочешь, чтобы я начал воровать, что ли?

- Если нет денег, не лезь ко мне каждую ночь...

Они еще долго шептались. Вайра старалась лежать не­подвижно, чтобы не мешать им, но это давалось ей не­легко. Все тело чесалось: то шея, то спина, то ноги; то плечи, опять спина, руки, снова шея. Неожиданно ее пальцы схватили разбухшее мягкое насекомое. Отврати­тельно запахло. Наверное, клоп. Ни в селении, ни у хозяев клопов не было, Вайра знала о них понаслышке. Оказы­вается, в городе масса клопов. Ничего себе рай! Вайра мучилась, пока не заснула. Утренней, свет пробивался сквозь дверные щели, когда та открыла глаза. Чола уже не спала. Oнa была одна. Мужчина исчез. Чола стояла на коленях в своей кровати и, сложив руки, шеп­тала молитвы так же громко, как ночью переругивалась с любовником. Черные волосы женщины рассыпались по плечам, смуглые ноги виднелись из-под рубашки. Лицо ее было спокойно и безмятежно. После того как чола кончила молиться, они умылись и убрали комнату. Позавтракали черствой булкой с конфетами и запили водой. Потом чола отпустила немногочисленных покупа­телей, заперла лавку на ключ, и они пошли гулять. Все было бы хорошо, если бы чола давала побольше есть. Они бродили по улицам, побывали на главной пло­щади. Город очаровал Вайру. Такой красоты она еще не видела. Повсюду виднелись густые сады, и каждый, кто хотел, мог заходить в них. Огромные деревья отбрасывали прохладную тень, на клумбах росли красивые цветы, а на площадях били фонтаны. К вечеру зажглись фонари, но голова у Вайры больше не кружилась и автомобили уже не казались страшными. Откуда-то издалека доносилась чудесная музыка. А какие дома! И главное, никто тебя не знает, ни одного знакомого лица. Мужчины и женщины шли ей навстречу, почти все были хорошо одеты. Она видела красивых и безобразных, молодых и старых, толстых и худых, но ни одного знакомого. Как странно! Вайре даже захотелось встретить кого-нибудь из односельчан, чтобы услышать радостные слова: «Здравствуй, имилья. А я тебя знаю, ты из нашего селения...» Но никто к ней не подходил. Они сели на ска­мейку и долго сидели, рассматривали прохожих, их ко­стюмы, слушали разговоры. Вайра была очень довольна.

Вернувшись домой, они опять поболтали. Вайра за­кончила свою историю, она ничего не утаила от новой подруги, даже своих отношений со священником. По­том чола рассказала о себе. Мать ее была кухаркой в богатой семье. Сын хозяев, как это часто случается, обольстил девушку, у нее родилась дочь, и бедняжку выгнали из дома. Потом мать чолы нанялась к пожилому холостяку, и туг на свет появился мальчик. Она слу­жила еще в трех домах и родила троих сыновей. Стар­шая дочь, которую она наперекор судьбе назвала Фортунатой⁸⁹ [89], росла на кухне среди мисок и кастрюль и при­сматривала за братишками. К девяти годам девочка стала опытной нянькой, и мать отдала ее в услужение к одному вдовцу, у которого после смерти жены осталось трое маленьких детей, младшему не исполнилось и года. Мать надеялась, что у вдовца Фортунате будет легче, но хо­зяин оказался не из богатых: кормил плохо, а работать заставлял, как взрослую. Бедная девочка не знала отдыха ни днем ни ночью. К счастью, вдовец скоро женился и отправил ее домой. Не успела она отдохнуть около братишек, как мать нашла ей другое место. Детей у новых хозяев было больше, чем дома, зато кормили хорошо.

Так Фортуната подрастала в няньках, пока судьба не заставила ее переменить профессию. Однажды хо­зяйка застала мужа в тот момент, когда он отнюдь не безуспешно заигрывал с девушкой. Хозяйка, естественно, выгнала Фортунату, и ей пришлось пойти в кухарки. В общем жилось неплохо, но, когда ей исполнилось пятнадцать лет, ее новая хозяйка тоже начала преследо­вать ее. Увядающая жена была до сумасшествия рев­нива, и несчастный муж не мог даже смотреть на других женщин. Часто вспыхивали бурные ссоры между супру­гами. Молоденькая служанка была для хозяйки посто­янным источником беспокойства. Она то и дело приста­вала к ней с упреками: «Вчера ты оставалась наедине с ним, смотри, я все знаю», или «По-моему, сегодня он ущипнул тебя», или «Что ты так смотришь на него?» В конце концов вечные намеки и подозрения привели к тому, что юная чолита действительно стала бредить своим хозяином. Сначала она думала о нем со страхом, потом с интересом, потом почувствовала к нему жалость, как к товарищу по несчастью. Хозяйка частенько пу­скала в ход кулаки, обрушивая свою ярость не только на молоденькую Фортунату, но и на пожилого мужа. Между жертвами ее ревности возникли молчаливая солидарность и сочувствие: оба они несли наказание за проступки, которых не совершали...

Как-то хозяйка Фортунаты заболела, и ее положили в больницу. Кроме забот по кухне, на девушку легли еще и заботы о детях. Хозяин по вечерам помогал ей.

Однажды, когда они укладывали детей спать, их глаза встретились. Уложив детей, она вышла из спальни и на­правилась к себе, но услышала, что хозяин тихонько идет за ней. Она испугалась, сама не зная чего, и, огля­нувшись, застенчиво спросила:

- Зачем вы идете за мной, сеньор?

- Потому что жены нет дома.

Она, убежала в свою комнату, разделась и легла в постель. Но сон не шел. Голова пылала от тревожных неотвязных мыслей, хозяин целиком завладел ее вообра­жением, она и боялась его и желала. Вдруг скрипнула дверь, и он появился на пороге. Сначала девушка от­чаянно сопротивлялась, но скоро силы ее иссякли...

Когда хозяйка вернулась из больницы, все пошло по-старому. Бедная женщина избавилась от болезни, но не от ревности. Однако едва она засыпала, как муж не­слышно прокрадывался в комнату кухарки... Вскоре обнаружились первые признаки беременности хорошо зна­комые Фортунате из детских наблюдений за матерью. Раньше, чем ее состояние стало заметным, чолита исчезла из дома: ушла на рынок и не вернулась. Она поступила к другим хозяевам в отдаленный квартал. По­том настало время родов, а с ним и новые трудности в жизни Фортунаты. Никто не хотел брать служанку с грудным ребенком. Это были тяжелые дни. Мать пускала девушку к себе только поздно ночью, когда хозяева уже спали, и выпроваживала до рассвета. Она давала Фортунате немного поесть и уступала половину постели. Через два месяца ребенок умер, и тогда чолита сразу нашла работу...

- А того сеньора, что был отцом твоего ребенка, ты больше не встречала? — спросила Вайра.

- И не один раз, только он делал вид, что не узнает меня.

- А кто же ночью приходил к тебе?

- Так, один кхарачупа⁹⁰[90]. У него совсем нет совести. Наобещал мне золотые горы, сманил с работы и уговорил заняться торговлей, а денег почти не дает, только-только хватает заплатить за комнату.

- Почему же ты не бросишь его и не пойдешь работать?

- Хочется хоть немного пожить на воле. Уж очень надоело скитаться по чужим домам, нюхать кухонный чад и терпеть грубости этих кхапахкуна⁹¹[91].

На другой день подруги встали поздно. Чола была в чудесном настроении. Весь день она провела с Вайрой, подробно рассказала о том, как познакомилась со своим теперешним любовником. Ночью он обещал принести де­нег. В ожидании его хозяйка и гостья проболтали до­поздна и, уже лежа в постелях и потушив свет, никак не могли наговориться. Вайра заранее решила, что как только раздастся стук, она притворится, что крепко спит. Но никто не шел, и Вайра, которую клопы беспокоили меньше, чём в первую ночь, незаметно заснула.

Утром чола встала злая, как голодная пума. Ее дружок так и не появился. Она еле дождалась, когда на ближайшей церкви часы пробили девять, и отправилась в контору, где работал бесстыжий обманщик, чтобы устроить ему скандал. Уж что-что, а это она умела; она могла такое поднять, что вся контора переполошится. Она как следует осрамит негодяя и задаст ему такую трепку, что он век помнить будет. Он еще узнает, этот жадюга, с кем имеет дело. Он думает. что может обма­нуть ее, Фортунату Мараньон, дочь Эспиридона Мараньона!.. Посмотрим! Преисполненная решимости и не ску­пясь на самые сочные выражения, Фортуната удалилась. Вернулась она через час; но настроение ее резко изменилось.

- Ну что, задала ему трепку? — не утерпев, спросила Вайра.

- Не суй нос в чужие дела, — отрезала чола и усе­лась на сундуке.

Наступило продолжительное молчание. Вайра приго­товила завтрак и обслужила покупателей. Фортуната подошла к прилавку и посмотрела в стакан, где лежала выручка. Он был заполнен только наполовину, и чола с шумом поставила его на место.

- И наторговала же ты! — сердито сказала она Вайре. — Просто курам на смех. Ты, видно, распугала своим видом всех покупателей. Где остальные деньги?

— Больше ничего нет. Вся выручка тут, — удивленно ответила Вайра.

- Не может быть! Ты, наверно, прикарманила часть денег.

Не обращая внимания на слова чолы, Вайра присела и стала подкладывать щепки в очаг. Фортуната с недо­вольным видом расхаживала по комнате.

- Ты никуда не годишься, — вдруг заявила она. — Даже подмести как следует не умеешь.

- Сейчас подмету еще раз. Уж очень старый у вас веник.

Фортуната села завтракать и нашла чупе⁹²[92] отврати­тельным, по ее словам, ничего более невкусного она в жизни не ела. Может быть, индейцы и могут есть по­добное месиво, но она ведь не индианка. Такая работа не стоит того, чтобы держать девчонку в своем доме и еще кормить ее. Если ты не умеешь приготовить даже несчастного чупе, надо, было сказать об этом рань­ше, черт побери. Она не позволит, чтобы ее продукты тратили впустую... Фортуната бросила ложку и повали­лась на кровать. Весь день она не переставала ворчать на Вайру. Впрочем, проголодавшись, Фортуната подо­грела никуда не годный чупе и с аппетитом поела.

К вечеру ее настроение несколько улучшилось. Дол­жно быть, Фортуната надеялась, что этой ночью любов­ник вернется в ее объятия. Почти не сомкнув глаз, она прождала до рассвета, прислушиваясь к шагам на улице. Чола проспала до восьми часов и встала грознее тучи. Вайра наивно спросила, не приходил ли ночью кхарачупа, и чола неожиданно разозлилась. Она взорвалась, как порох, и обрушила на Вайру целый водопад ругани. Та, сообразив, что задала неуместный вопрос, молчала. Но покорность девушки только распалила Фор­тунату, и она стала поносить ослиц, которые путаются с ослами в сутанах, давшими обет безбрачия. Этого Вайра уже не могла стерпеть и как следует отбрила чолу, напомнив о ее связи с чужим мужем. Они переругивались до тех пор, пока не исчерпали все ругатель­ства, и тогда вцепились друг другу в волосы. Потом Фортуната, как гостеприимная хозяйка, схватилась за нож, а Вайра завладела учу моркхо⁹³[93]. У лавчонки стол­пился народ. Несколько человек посмелей вбежали в комнату и разняли противниц. Было заключено временное, перемирие. Но как только добровольные миротворцы и зрители разошлись, ссора вспыхнула снова. Вайра заявила, что больше ни минуты не останется у Фортунаты.

- Ну и убирайся вон, рваная имилья!

- Только отдай сначала мои деньги, и серьги, и ме­дальон на цепочке.

- Получай!..— ответила Фортуната и закатила Вайре пощечину ничуть не хуже доньи Элоты.

Вайра ногтями вцепилась в круглое лицо Фортунаты. Та сильно рванула ее за косы, и обе покатились по полу. Фортуната, ухватившись за волосы Вайры, била ее го­ловой об пол и не переставала сыпать самыми отбор­ными ругательствами. Вайра, чувствуя, что проигрывает битву, оторвалась от щек противницы и тоже ухватилась за ее длинные толстые косы. Очевидно, оставалось пу­стить в ход зубы, но прохожие и покупатели снова вме­шались в сражение и разняли дерущихся. Полиция, которая иногда появляется кстати, на этот раз пришла только тогда, когда все было кончено. Тем не менее нарушительницы тишины и общественного порядка были арестованы и препровождены к полицейскому комиссару. По улице они шли, разделенные полицейскими, но это нисколько не мешало им продолжать перебранку, что, естественно, привлекало немало любопытных и осо­бенно ребятишек. Последние откровенно восхищались смелостью маленькой Вайры и меткостью ее замечаний, которые следовали в ответ на реплики солидной полной дамы.

Полицейский комиссар, щупленький человечек с ли­сьей мордочкой, подверг женщин допросу, после чего объявил их виновными в нарушении правил обществен­ного поведения и приговорил к тюремному заключению на сорок восемь часов каждую, добавив, что при жела­нии наказание можно заменить денежным штрафом.

Вайра до сих пор не задумывалась над тем, сколько у нее денег. А если не хватит? Ничего не поделаешь — придется отсидеть. Пока она размышляла, Фортуната, порывшись в складках своей широченной юбки, вы­тащила сумочку и выложила деньги перед комиссаром. Не удостоив Вайру ни единым взглядом, громко посту­кивая каблуками, с гордо вскинутой головой, она тут же удалилась.

- Я тоже хочу заплатить штраф, — робко произ­несла Вайра, — но мои деньги остались у нее в сундуке.

Комиссар понимающе улыбнулся, а двое полицей­ских, как гончие, почуявшие дичь, бросились к выходу. Вскоре они вернулись и торжественно вручили комис­сару пачку денег и подарки падресито. После нового, еще более искусного Допроса Вайру посадили в ка­меру для подследственных. Там было полно мужчин и женщин. И все они, не переставая, проклинали своих мучителей, Вайра присела в уголке и залилась слезами. Она так и не смогла заснуть, потому что камера кишела паразитами.

С утра до вечера в камере предварительного заклю­чения стоял неумолчный гул... Звенели ключи, хлопали двери; кого-то выпускали, кого-то приводили. Здесь долго никто не засиживался. Через несколько Дней Вайра стала старожилом; она дольше всех пробыла в камере, и ни один человек не мог вспомнить, откуда взялась эта худая индианка в рваной одежде. Дни шли.

О ней совсем забыли. Однажды поздно вечером за дверью выкрикнули ее имя. Полицейский, вызвавший Вайру, отвел ее в маленькую пустую камеру и довольно сбивчиво объяснил, что ее обвиняют в краже драгоцен­ностей, а за это полагается тюремное заключение. Вайра заплакала.

— Не кричи так громко, — сказал полицейский, коснувшись ее плеча.

Он прибавил, что ее судьба находится в его руках, стоит ему захотеть, и он хоть сию минуту выпустит ее на свободу. Но она должна пойти ему навстречу, выпол­нить его желание — так, один пустячок, дело займёт не­сколько минут... Однако у Вайры уже имелся достаточ­ный опыт. Она быстро поняла, чего хочет от нее поли­цейский, и решительно отвергла его предложение. Он попытался прибегнуть к силе, тогда Вайра отчаянно закричала.

- Да замолчи ты, проклятая потаскушка! — испу­ганно прошипел полицейский, зажимая ей рот.

Увидев, что девушка не сдается, он отвел её обратно в общую камеру. На другой вечер он вызвал ее опять, но Вайра не отозвалась. Он чиркнул спичку и нашел ее. Пользуясь темнотой, полицейский снова начал ее угова­ривать и даже пытался вытащить из камеры, но Вайра подняла такой крик, что он удалился, изрыгая про­клятия.

Неприступность грязной имильи возмутила его, он решил отомстить. Отправившись к комиссару, полицей­ский напомнил о нищей индианке, укравшей драгоцен­ности, и стал доказывать, что следствие необходимо уско­рить. Комиссар всполошился, у него столько работы, он совсем забыл об этом деле. А случай действительно серьезный. Но он им займется. Комиссар деловито полез в сейф за вещественными доказательствами. Однако, что такое?.. Где они? О небо! Может быть, кто-нибудь пере­ложил их в другое место? Он прекрасно помнит, что оставил их в этом отделении. Что это значит? Здесь всё-таки полиция, а не шайка воров. Но так или иначе, а драгоценностей в сейфе не было. Комиссар выдвинул ящики столов, перерыл все бумаги, но напрасно. Со­всем сбитый с толку комиссар, тяжело вздыхая, взволно­ванно шагал из угла в угол, потом бросался в кресло, хватался за голову и снова шагал по комнате. Он клялся самыми страшными клятвами, что никогда больше не до­пустит подобной небрежности. Какой-то негодяй подло­жил ему свинью. Полицейский не без иронии наблюдал за комиссаром. Очевидно, слова начальника не произ­водили на него должного впечатления. Он даже намек­нул, что, судя по всему, о случившемся придется довести до сведения высокого начальства. Однако вечером не в меру ретивый полицейский узнал, что Вайра выпущена на свободу, а на другое утро ему приказали отправиться на подавление беспорядков, возникших среди индейцев весьма отдаленных селений.

Очутившись на улице, Вайра полной грудью с на­слаждением вдыхала свежий ночной воздух. Навстречу ей дул легкий ветерок, приятно холодивший лицо. Элек­трические фонари ярко освещали дорогу. Вайра вышла к городскому парку. Под тополем она увидела бездом­ного старика, который крепко спал, и решила прикорнуть под соседним деревом. Но на рассвете она была разбужена метельщиками, явившимися в парк со своими длинными метлами. Они подняли такую пыль, что Вайра поспешила укрыться в каком-то переулке.

Она устала и, как и в первый день в городе, присела у подъезда незнакомого дома. От голода у нее сосало под ложечкой, невыносимо хотелось пить, гудела голова.

Прохожие торопливо шли мимо, не обращая внима­ния на девушку. Иногда ей казалось, что она видит тя­желый сон. Немолодая важная дама остановилась около Вайры.

- Ты не хотела бы подработать? — спросила она.

- Да, сеньора, — с готовностью ответила Вайра.

- Тогда иди за мной.

Выяснилось, что дама искала хорошую кухарку, а Вайра умела готовить и очень неплохо. В тот же день она приступила к работе. Однако простые, грубые ку­шанья, которые Вайра научилась стряпать у доньи Элоты, не пришлись по вкусу благородным господам, и уже на четвертый день ей пришлось покинуть богатый дом. В кулаке она сжимала несколько реалов. Снова Вайра провела ночь под открытым небом, снова ее про­гнали метельщики, но на этот раз она смогла купить себе поесть.

Человек десять рабочих и студентов, каждый со своей тутумой, толпились около грязной харчевни, в которой продавали пхушкоапи⁹⁴ [94]. Вайра съела порцию, потом другую и вышла на улицу. В дверях она нечаянно толк­нула какого-то студента, который чуть не упал. Он грубо обругал ее. Измученная Вайра горька расплакалась. Ее взяла под защиту какая-то молодая и красивая сеньора, покупавшая овощи у соседнего прилавка. Студент сразу сбавил тон и ретировался. Сеньора утешила Вайру, они разговорились, и женщина сказала, что ей нужна недо­рогая кухарка. Вайра смахнула слезы и заявила, что умеет готовить. Они быстро договорились. Новым хозяе­вам, Вайра очень понравилась. Правда, готовила она не блестяще, но прислушивалась к каждому замечанию и вскоре из полудикой провинциальной служанки превра­тилась в заправскую городскую кухарку. Новые хозяева прилично одели Вайру, предупредив, что удержат опре­деленную сумму из ее заработка.

Вайра была очень довольна новой жизнью, которая могла сравниться только с днями, проведенными у Састрепанчу. Здесь ее тоже не перегружали работой, не ругали, не били, а когда она делала что-нибудь не так, спокойно поправляли. И Вайра старалась изо всех сил угодить хозяевам. Молодой сеньоре не приходилось жалеть, что она взяла себе в дом такую юную служанку, она терпеливо и осторожно учила Вайру, как нужно вести себя, какие блюда готовить, приучила следить за собой.

Молодой хозяин был врачом, правда не очень извест­ным. Его приемную, как приемную какого-нибудь мод­ного врача, не наполняли клиенты, но доход от прак­тики вместе с маленьким доходом от загородного име­ния, доставшегося ему по наследству, обеспечивал вполне сносное существование.

Дом, в котором они жили и в котором он принимал больных, принадлежал его жене, женщине отзывчивой, доброй, с чудесным, мягким характером. Но в одном она была непримирима: она не прощала лжи и не терпела воровства, каким бы мелким оно ни было. Она уволила нескольких кухарок и управляющего загородным име­нием, которые страдали этим пороком.

Время летело незаметно. Иногда в свободные ми­нуты Вайра задумывалась и удивлялась тому, как бы­стро мелькают дни, полные забот. Приближались роды. Но теперь они не пугали ее. У нее была хорошая чи­стая одежда, она приготовила белье и пеленки, отложила немного денег. Когда подошло время рожать, хозяева не выгнали Вайру, как она опасалась. Врач в собствен­ном автомобиле отвез ее в родильное отделение боль­ницы «Ла Матернидад⁹⁵» [95], где ее окружили вниманием. Роды были тяжелыми, Вайра невыносимо страдала, ей казалось, что все вокруг нее рушится. Но едва ребенок издал свой первый жалобный крик, она забыла все страхи, боль постепенно улеглась. И через восемь дней Вайра опять стояла у плиты, а хорошенькая черненькая девочка была помещена за счет хозяина в приют «Гота де лече⁹⁶» [96]. Как ни была Вайра благодарна своим хозяе­вам, она все же горько плакала, расставаясь со своей дочуркой. Правда, ей разрешили по воскресеньям наве­щать ее. Если бы не тоска по дочке, Вайре не на что было бы жаловаться. Работа ее не утомляла. Кухня, рынок, магазины. Иногда по воскресеньям она ездила с хозяевами в загородный дом и тогда не могла наве­щать свою крошку.

Быстро бежали дни, но Вайра никак не могла дождаться воскресенья, неделя казалась ей бесконечной. Все чаще мечтала она о том дне, когда девочка подра­стет и ее можно будет взять из приюта. Этот день ста­нет счастливейшим днем в ее жизни. Долго, очень долго он не наступал, но наконец исполнилась мечта Вайры. В доме появилась миловидная, необыкновенно подвижная девочка. Хозяева относились к ней так же нежно и внимательно, как к своим мальчикам; младший из них был чуть постарше дочки Вайры. Дети играли с ней и баловали ее, словно она была их сестренкой.

Но счастье Вайры и на этот раз оказалось непроч­ным. У доктора начались какие-то неприятности. Его вызвали в полицию. Несколько ночей он не ночевал дома. Больные напрасно ждали его в приемной. Молодая сеньора плакала и писала бесконечные письма в сто­йлицу. Однажды приехали машины с полицейскими. У Вайры были старые счеты с полицией, а хозяина она уважала, поэтому, когда полицейские постучали в дверь, Вайра, прежде чем им открыть, предупредила врача.

Он успел вылезти на крышу, оттуда перебрался на со­седнюю и ушел через подъезд другого дома. Полиция перерыла всю квартиру, но хозяина не нашла. Вскоре по­лицейские заявились опять, но хозяина и на этот раз не было. Открыв дверь, Вайра нос к носу столкнулась с по­лицейским, которому имела несчастье понравиться.

— Ты здесь? — удивился он.

- А тебе какое дело? — дерзко ответила Вайра.

- Смотри, тебе может не поздоровиться за то, что ты здесь служишь, — пригрозил полицейский.

— Что ты понимаешь! Это самый приличный дом в городе.

- Приличный?.. Это дом коммуниста!

Вайра растерянно посмотрела ему вслед, когда он побежал к кабинету хозяина. Коммунист? Не может быть. Все говорят, что коммунисты очень плохие люди. А хо­зяин такой хороший. И когда другие полицейские, от­талкивая ее, ринулись в дом, она закричала им вслед:

- Все полицейские хуже койотов!..

Обыск опять ничего не дал. Но через несколько дней врача схватили. Хозяйка рассказала, что полиция устро­ила засаду у больного и поймала врача, когда он туда пришел. В тот же день его отправили в ссылку.

Еще одно разочарование. Знакомство с неразговорчивым жителем гор

Вайра с детства привыкла вставать с первыми лу­чами солнца. Умывшись и повязав голову большим пестрым платком, она сначала подметала двор, потом кухню и столовую. Затем она кормила дочь, после чего принималась за уборку гостиной и опустевшего кабинета врача. К семи часам все комнаты, кроме спальни, бле­стели чистотой и Вайра отправлялась за покупками, а вернувшись, готовила завтрак для хозяйки и мальчиков.

Глядя на Вайру теперь, было трудно поверить, что это та самая вечно голодная, сонливая, измученная непосильной работой индейская девчонка, причинявшая столько забот и беспокойства донье Элоте. Сейчас Вайра была полной сад, цветущей молодой женщиной, сообра­зительной и проворной, которую не приходилась поторапливать, она успевала делать массу дел, работа ки­пела в ее руках. Прежде хозяин не мог нахвалиться ею и сверх жалованья часто давал несколько монет, а хозяйка так привыкла к Вайре, что не захотела расстаться с ней даже тогда, когда арестовали мужа и она еле сво­дила концы с концами, живя на одни доходы с имения.

Вайра теперь походила на молоденькую изящную чолиту. Никто не угадывал в ней индианку. Она носила короткие юбки и шаль с густой бахромой, а на голове кокетливую маленькую шляпку. Такие шляпки можно было увидеть лишь на столичных модницах. Кожаные туфли на высоких каблуках и шелковые чулки дополняли ее туалет, достойный любой сеньориты. Конечно, она предпочла бы не носить чулок, тем более что они очень дорого стоили, но в них шрамы от ожогов были менее заметны.

Пристрастие Вайры к красивой одежде постоянно вступало в конфликт с ее заработком. Почти всегда она, просила у хозяйки плату за три-четыре месяца вперед. Но это ее не очень смущало. «Ничего, — думала она, — я молодая и сильная. Отработаю...»

Мужчины на улицах засматривались на нее. И не только рабочие. Даже чоло и кхарачупа, завидя ее, вос­торженно восклицали всегда одно и то же: «Какая красивая чолита!..» Но никто из них не мог по­хвастаться знакомством с ней, а тем более ее благо­склонностью.

И вот однажды в магазине, где, как всегда по утрам, около кувшинов с пхушкоапи толпились школьники и студенты, спешившие на занятия, Вайра увидела сеньора Валайчито. Она вздрогнула и не поверила своим гла­зам. Нет, она не ошиблась. Это был он, сеньор Валай­чито, своей собственной персоной. Сердце Вайры тре­вожно забилось.

- Сеньор Валайчито!

Тот от неожиданности чуть не уронил свою тутуму, но справился со смущением и при всех радостно обнял Вайру. Он нашел ее очаровательной, да, очаровательной, черт возьми! Она стала настоящей красоткой, не то что там, в селении. И как одета! Он всегда был без ума от нее. Во всей долине ни одна девушка не могла сравниться с нею... Сеньор Валайчито предложил ей угоститься из его тутумы, она, конечно, доставит этим ему большое удо­вольствие. Все это время он думал только о ней. Ему тогда пришлось скрыться от фалангистов. Недавно он приехал в город, хочет здесь устроиться на работу...

Вайра и раньше была уверена, что на Валайчито клеветали, когда говорили, будто он лентяй. Она была права — он ищет работу, он хочет работать. На прощанье он, как и прежде, больно ущипнул ее.

Целый день Вайра взволнованно думала об этой встрече, целый день сеньор Валайчито стоял перед ее глазами, целый день в ее ушах звучал его ласковый голос. За обедом хозяйка впервые высказала ей свое неудовольствие, заявив, что кушанья никуда не годятся. Но что значат упреки хозяйки по сравнению с тем, что случилось сегодня? Она видела сеньора Валайчито! Ве­чером, лежа в кровати, Вайра с замирающим сердцем твердила:

«Что мне делать, ведь я люблю его?.. Что делать?»

А ранним утром, одеваясь, она уже ни о чем не спра­шивала себя. В ней все пело, она ликовала.

«Я люблю его! Я люблю его! Я люблю, люблю, люблю его!..».

Быстро убрав комнаты и сделав все по дому, Вайра в то же время, что и вчера, побежала в магазин и снова встретила его. Он опять нежно обнял ее. Так, на людях, они встретились еще два раза, а в субботу сеньор Валайчито предложил ей на воскресенье поехать с ним за город в Калакала. Вайра еле дождалась воскресенья. Как тянулось время, какими нудными казались привыч­ные дела!..

На свидание оба явились задолго до назначенного часа. Но в Калакала оказалось слишком много народу.

- Мне здесь не нравится, — сказал сеньор Валайчито и, держа ее под руку, повел дальше, к каменистым холмам Темпораля. Вайра послушно шла, хотя ей не­легко приходилось на высоких каблучках. Рука об руку, они шли до тех пор, пока не добрались до края глубокого ущелья, на дне которого виднелась зеленая лу­жайка. Они с трудом спустились вниз. Валайчито бро­сился на траву.

- Иди ко мне, Вайра!

- Что ты. Я запачкаю юбку.

Валайчито начал упрашивать ее. В его голосе зву­чали властные ноты, и Вайра уступила. Она располо­жилась неподалеку от него.

- Иди сюда, ближе! — настаивал он.

Вайра сидела не шевелясь. Ей было немного страшно. Но она любила его... Валайчито схватил ее за руку. Ка­кой он сильный...

- Иди ко мне!

- Нет-нет, оставь меня... Отпусти...

Да, он был сильным и легко сломил ее сопротивле­ние.

После этой встречи они не виделись целую неделю, и всю неделю Вайра ходила как в воду опущенная. Ее мучало раскаяние. Как это могло случиться? Жила же она до сих пор, не видя Валайчито, даже не думая о нем, и вот на тебе! Нет, больше она ни за что не повто­рит такой глупости. Ни за что! Даже подумать страшно, ведь у нее опять может родиться ребенок. Хватит с нее Сисы. Великодушие хозяйки тоже не беспредельно, осо­бенно теперь. Что будет, если она выгонит Вайру с обо­ими детьми? Женщину с грудным младенцем никто не возьмет в служанки. Благотворительные учреждения от­ворачиваются от таких. Вайра сама видела несчастных матерей, месяцами обиравших чужие пороги. А у Фортунаты ребенок даже умер! Нет, нет и нет! Больше она этого Валайчито знать не желает...

Но встретив его в следующее воскресенье в том же магазинчике, она вся задрожала, и сердце ее опять забилось, как бешеное. Она попыталась было сделать вид, что не заметила его, и отвернулась, но он схватил ее за локоть своими цепкими пальцами, С трудом нашла она в себе силы сказать:

- Пусти!.. Я закричу!..

В магазине было много народу, и Валайчито выпу­стил Вайру, хотя и не отступил от неё ни на шаг.

-Что с тобой, Вайрита? Ты так переменилась ко мне за эту неделю.

- Я не желаю больше видеть тебя.

- А я не верю.

Вайра пожала плечами, тогда Валайчито сказал ей повелительным тоном:

- Я хочу провести с тобой сегодняшний вечер. Приходи на мост в семь часов. Я буду ждать.

Вайра начала возражать, но Валайчито уже исчез в толпе покупателей. Вот нахал! Думает, что имеет право ей приказывать, что стоит ему поманить, и она, как собачонка, побе­жит за ним. Много он понимает о себе. Вайра ки­пела от возмущения. Она призывала в свидетели всех святых, вспоминала уже полузабытые клятвы дона Энкарно. Вот увидите, она и не подумает выполнять при­хоти этого типа. Кто он такой, чтобы командовать ею? Она и за калитку, сегодня не выйдет. Хватит с нее...

Вайра до самого вечера оставалась верна своему ре­шению. Но с шести часов она не находила себе места. Дома все-таки скучно. А на улицах и в парке так весело, ведь сегодня воскресенье, все отправились, гулять. Чего же ей одной сидеть дома? Почему бы немножко не прой­тись, хотя бы до центральной площади, до Пласа де Армас? Она торопливо переоделась, и вышла. Дошла до площади. Но Пласа де Армас показалась ей сегодня ка­кой-то маленькой, на тротуарах страшная теснота, все невыносимо толкаются. Вайра двинулась дальше по какой-то улице, пересекла другую площадь и очутилась на бульваре. Вез всякой цели она быстро миновала бульвар; на скамейках любезничали парочки, по обеим сторонам бульвара мчались автомобили, отовсюду доносился смех. Вайра продолжала идти до тех пор, пока не уперлась в реку, бульвар кончился. Даже самой себе Вайра не могла бы объяснить, каким образом она оказалась на мо­сту, где ее нетерпеливо поджидал Валайчито. Она уже не думала, что он нахал и много о себе понимает. Она вообще больше ни о чем не думала. Вайра почувствовала себя в его власти. Все, что он говорил и делал, казалось ей необы­кновенно справедливым, не подлежащим сомнению. Как только мост остался позади, он приказал ей идти по од­ной стороне улицы, а сам пошел по другой, и она пови­новалась. За городом он так ускорил шаги, что ей при­шлось почти бежать за ним, но и здесь она ничего не сказала. А когда они возвращались из Темпораля, он не захотел, чтобы в автобусе она сидела рядом с ним, и она покорно пересела на другое место.

Через два дня он опять назначил свидание, и она была вынуждена солгать хозяйке, чтобы ее отпустили до ужи­на. Потом он забрал из ее сумочки все деньги и потре­бовал, чтобы она каждый раз приносила побольше. Если она являлась с пустыми руками, он сердился и бывал очень груб. Вайра считала, что это в порядке вещей, она любила его, а кроме того, полагала, что все мужчины такие.

Как-то ночью Вайрё не спалось, и она вспомнила все подробности последней Встречи с Валайчито. Она отдала ему деньги, выпрошенные у хозяйки вперед, тогда он смягчился и был, нежнее обычного. Ей опять пришли мысль, которая последнее время беспокоила ее: по­чему он на ней не женится? Ведь это проще всего. Не нужно было бы ездить в Темпораль, они и так все время были бы вместе и денег тратили бы меньше... Она хорошо помнила, что, когда они впервые шли к Темпоралю, он сказал, восхищенно оглядывая ее:

- Ты лучше всякой сеньориты. — И, прижав ее к себе, добавил: — Я, пожалуй, женился бы на тебе...

Но потом он больше не заговаривал об этом. А Вайра часто думала о его словах. Странно, чего он ждет? Если бы они, поженились, она могла бы отдавать ему свой за­работок аккуратно в конце каждого месяца, пища бы им ничего не стоила, как и жилье; хозяйка, конечно, позволила бы ему поселиться в комнате Вайры. Передвинули бы кроватку Сисы в другой угол, и все. Надо поговорить с ним...

В воскресенье Вайра была очень веселой, она всё время ласкалась к своему Валайчито. Но для объясне­ния она выбрала не совсем подходящий момент. Когда он, удовлетворив желание, с полузакрытыми глазами, лениво позевывая, развалился в траве, она без всякой подготовки, как о чем-то само собой разумеющемся за­говорила о браке. Но это вызвало с его стороны реак­цию, которой она никак не ожидала. При первых же словах Вайры Валайчито перестал зевать, глаза его ши­роко раскрылись, и он уставился на нее. Она еще не кончила, как он вскочил на ноги с перекошенным от злости лицом:

- Жениться?.. Жениться на тебе?..

Вайра удивленно смотрела на него снизу.

- А как же иначе? Ведь ты сам говорил об этом. И разве мы не живем с тобой, как муж и жена?..

- Паршивая индианка! Глупая ослица! Да за кого ты меня принимаешь? Взбредет же такое в голову! Чтобы я женился на потаскухе?..

Не прибавив ни слова, сеньор Валайчито круто повер­нулся на каблуках и, не оглядываясь, зашагал к городу.

Вайра никогда больше не видела его. Она была так потрясена, ее настолько поразило случившееся, что она почти не страдала и не уронила ни одной слезинки. В ту самую минуту, когда она в последний раз увидела его спину, исчезнувшую за холмом, у которого они встре­чались, она поняла раз и навсегда, что он дрянь, самая настоящая дрянь. Она поняла, что между разврат­ным, ненавистным падресито и этим человеком нет ни­какой разницы. Ощущение страшной пустоты охватило Вайру, словно ее душу выжег пожар, вспыхивающий иногда в горах и уничтожающий все посевы. После него остается лишь серый пепел. Но проходит время, ветер разносит пепел, выпадают на мертвую землю прохлад­ные дожди, и вновь разрастается пышная яркая зелень. Да, время шло. Как пепел, развеялась черная ненависть к людям, зародившаяся в сердце Вайры, а в ее теле затрепетала и начала расти новая жизнь...

Теперь, если не нужно было идти в магазин или в го­род по поручению хозяйки, Вайра целыми днями сидела дома. В постель она укладывалась, как только темнело, вставала вместе с солнцем. Иногда, если спать не хотелось, она, уложив дочку, садилась подышать свежим воз­духом у двери, которая вела на улицу. Часто в вечерних сумерках она видела, как на крыльцо дома, расположен­ного напротив, выходила молодая индианка. Обе слу­жанки, закончив работу, занимали свои места почти одновременно, но они не знали друг друга, и по­этому ни одна из них не решалась заговорить. Но вот как-то они поздоровались. Потом обменялись нескольки­ми словами насчет погоды и дороговизны. Постепенно женщины разговорились, и вскоре между ними завязалась прочная дружба. Все вечера они проводили вместе, сидя рядышком и обсуждая всевозможные новости. Обычно та из них, которая освобождалась раньше, шла к дому подруги и ожидала ее.

Дом, стоявший против домика врача, был выстроен в стиле, который называют колониальным, то есть это был дом с огромным фронтоном, многочисленными бал­конами, бесконечными галереями, отделанными велико­лепной резьбой по дереву, с большими воротами, обильно украшенными бронзой. Он принадлежал очень богатым землевладельцам, не отличавшимся, впрочем, по словам служанки, излишней щедростью.

В частности, они жалели денег на лакея, и во флигеле, предназначенном для слуг, появлялся то один, то другой понго, отбывавший повинность у господ. Понго страдали не только от разлуки с семьей, но и от постоянных капризов хозяйки и приступов дурного настроения хо­зяина. Их перегружали работой, питались они впроголодь и лишь ночью имели возможность отдохнуть и пожевать в тишине излюбленную коку. Проходила неделя. Очеред­ной понго прибывал в ночь на субботу с самодельной складной койкой и провизией за плечами, ведя на поводу осла, нагруженного продуктами для господ. А ранним утром в воскресенье, когда Вайра подметала мостовую перед; домом врача, по улице верхом на осле удалялся пред­шественник вновь прибывшего.

Между понго и служанкой, работавшими в одном доме, лежала пропасть, почти столь же глубокая, как между служанкой и хозяевами. Они принадлежали к од­ному народу, зачастую даже были из одного селения, но походили на обитателей разных миров.

Пока молодые женщины весело болтали, сидя на ступеньках, понго молчал, будто не понимал языка, на пов­тором они говорили. Только иногда можно было услышать, как из прихожей доносится легкое похрапывание.

Иной раз попадался понго более общительный или предпочитавший жевать свою коку на свежем воздухе. Но и тогда служанки никак не могли вызвать его на разговор. Любопытная Вайра задавала вопросы один за другим. Индеец скупо рассказывал о детях, о видах на урожай, о погоде и так же немногословно жаловался на голодную жизнь в доме богатых хозяев. Полагалось, что­бы понго, приносил с собой продукты и сам варил себе пищу. Но ему столько приходилось работать, что гото­вить было некогда, и понго жил впроголодь. Доедать остатки хозяйского обеда было запрещено. Как-то на­слушавшись жалоб понго, растроганная Вайра принесла миску с едой. Индеец с жадностью отощавшего животного опустошил, миску и горячо поблагодарил Вайру: