Янакуна

— Юс пагарапусунки, мамай⁹⁷ [97]...

Однажды в субботу Вайра по обыкновению отправи­лась к своей подруге. На пороге дома она увидала нового понго, но он был не один. Вместе с ним на ступеньках сидел молодой индеец, показавшийся Вайре каким-то странным. Никогда ни на ком она не видела такого неле­пого узкого пиджака, сшитого из ткани, похожей на де­рюгу, таких широченных брюк, необычайно коротких; на голове у парня была кепка из разноцветных лоскутов. Но больше всего Вайру поразили его густые всклокочен­ные волосы. Они очень напоминали ей ее прическу много лет назад. Молчалив он был, как дерево, и не легче, чем дерево, можно было заставить его заговорить. На все во­просы Вайры отвечал новый понго, общительный бодрый старик с мягкими, спокойными движениями, чем-то похо­жий на тату Кристу. Он рассказал, что молодой человек пришел издалека, из Пуны⁹⁸[98], где работал в асьенде. Там с ним приключилась большая неприятность, и он, покинув имение, отправился в город искать заработка. Старый понго, ехавший в город, догнал его по дороге. Пока ста­рик говорил, появилась подруга Вайры. Она тоже уди­вилась незнакомому юноше и шутливо попыталась втянуть его в беседу. Но у нее ничего не получилось, с таким же успехом она могла бы поджечь спичкой сырые дрова. Ей, как и Вайре, пришлось выслушать старика.

Следующим вечером Вайра принесла с собой боль­шую, полную до краев миску с ужином. Ее хозяйка на все воскресенье уехала за город. Подруга Вайры только руками всплеснула. Ну зачем Вайра притащила столько еды?! Старого понго она хорошо покормила. Он даже и не притронулся к своей кокави⁹⁹ [99]. А этого немого пуненьо¹⁰⁰[100] все равно нет с самого утра. Он как ушел, так и исчез, оставив в прихожей свое барахло, только прикрыл его пончо. Однако труды Вайры не пропали даром. Понго, который, по словам служанки, уже был сыт, принялся с наслаждением уписывать за обе щеки, умудряясь одно­временно высказывать свои соображения насчет того, куда девался житель гор. Индейцы, приехавшие в город из отдаленных селений, говорил старик, всегда бродят по улицам, как лунатики. Разинут рот, вылупят глаза и хо­дят, ничего не понимая. А как настанет время возвра­щаться домой, тут и выясняется, что дорогу они забыли. Ну и готово, заблудился бедняга...

-За здоровье нашего пуненьо, — не забывал он по­вторять, отправляя в рот кусок за куском.

Молодой индеец отсутствовал еще сутки и вернулся, еле передвигая ноги от голода и усталости. Понго был поражен, увидев пуненьоу, а служанка не преминула поддеть старика, предсказания которого не оправдались. Вечером пришла Вайра, но на сей раз ничего не прине­сла, и служанка игриво спросила:

- Ты, наверно, решила, что больше не увидишь его? Думала, он совсем потерялся, как ягнёнок, отбив­шийся от стада?

Вайра, поддерживая шутливый тон подруги, ответила:

- Да, я была уверена, что он погиб на крутых тро­пинках городских ущелий, и очень жалела его. Посмотри, какой он красивый. Любая имилья не отказалась бы по­любить его.

Все засмеялись, только неразговорчивый йокалья¹⁰¹ [101] даже не улыбнулся. Шутки женщин не трогали его, казалось, он их не замечал. Молодой индеец внимательно смотрел себе под ноги и размышлял о чем-то, ему одному известном. Когда служанки попросили его рассказать, где он пропадал и что делал эти два дня, он ничего не ответил. Старик тоже ничего не мог им сказать, он не сумел добиться ни слова от упрямого парня.

На следующий вечер Вайра долго не шла, и по­дружка побежала ее проведать. Оказалось, хозяйка Вайры принимала гостей. Приехал человек, видевший хозяина в ссылке, и кое-кто из друзей собрались его послушать. Гости только что разошлись. Подруги быстро управились с посудой, а потом, как повелось, отправились в поме­щичий дом, забрав с собой остатки праздничного ужина. Когда женщины приблизились к флигелю, они увидели, что старик и юноша уже спят. Но вкусный запах, исхо­дивший от еды, произвел на них магическое действие. Как только он наполнил прихожую, оба тотчас же вскочили на ноги. Разумеется, они воздали должное ужину и при­шли в восторг от хозяйской кухни. Эти кхапахкуна не дураки поесть, они знают толк в еде. Да и Вайра, видать, понимает, что к чему. Она готовит, как повар в самом луч­шем столичном ресторане. Даже ее подруга, тоже очень неплохая кухарка, признала превосходство Вайры. Ве­селый тата Раму решил отблагодарить добрых женщин, он выбежал на минутку и вернулся с двумя бутылками крепкой и ароматной чичи. Понятно, что через некоторое время беседа потекла чрезвычайно оживленно. Го­лосок подруги Вайры журчал, как горный ручеек. Тата Раму рассказал о необыкновенном случае, который про­изошел с ним в ранней молодости. Даже пуненьо, этот молчаливый Симу, и тот постепенно разговорился. Голос у него был низкий и прерывался от смущения. Наконец все услышали долгожданную историю. Два дня назад он вышел из дому, желая осмотреть близлежащие улицы. Дома были такие красивые, и чем дальше, тем лучше! Ему даже казалось, что все это он видит во сне: стоит сделать неосторожное движение, пошевельнуться, и сон развеется, как дым, исчезнут чары. Он шел все дальше и дальше, дома вокруг становились выше, их трубы ка­сались облаков. Повозки без лошадей летели по дороге. Поглощенный необычным зрелищем, он топтался на месте, потом возвращался назад и вдруг понял, что по­терял дорогу, забыл, как попал сюда. Он пошел прямо и окончательно заблудился. К вечеру он добрался до леса, окруженного железным забором. Миновав лес, Симу неожиданно увидел удивительно красивые вещи, кото­рые лежали в окнах домов, и каждый мог их взять, но, когда он захотел хотя бы потрогать, оказалось, что перед ним прозрачное стекло. Налюбовавшись разложенными в витрине вещами, Симу опять пошел к лесу. Там раз­гуливали нарядные виракоча¹⁰² [102] со своими дамами Солнце светило, и птицы пели, совсем как в раю, о ко­тором рассказывал пеонам тата священник. Юноша еще долго бродил по городу и, устав, присел у пьедестала очень высокой колонны, на ней неподвижно сидел огромный кондор с распростертыми крыльями. Симу по­чувствовал голод, но денег у него не было. Вскоре уста­лость сморила парня, и он заснул здесь же у колонны. Утром он опять отправился в путь, и тут ему повезло: он заметил на тротуаре маленькую монетку; Симу подо­брал её, поблагодарив святых за милость, а потом ку­пил хлеба и поел.

Днем какие-то кхапахкуна позвали его поработать у них в саду, но, когда он, сделав все, что ему приказали, протянул потную руку за деньгами, его выгнали вон, ничего не заплатив. Вечером он опять вышел к тому месту, где рос огороженный железным забором большой лес и лежали вещи, закрытые стеклом. Он уже знал, что это называется Пласа де Армас. Медленно он бродил по площади взад и вперед. У одной стены похрапывал какой-то индеец в лохмотьях. Неподалеку, раскинув руки, мертвым сном спал полуголый маль­чишка. Симу лег рядом с ним и заснул. Ночь прошла беспокойно: его мучил голод, от каменной мостовой болели бока. Еще не рассвело, а над головой уже за­гудели колокола, звавшие, людей в громадный собор. Симу опять отправился блуждать по улицам. Он хотел найти работу, но на него никто не обращал внимания. Около полудня Симу оказался на улице, непохожей на другие. Она была узкая и вымощена не гладким камнем, а мелкими круглыми булыжниками, дома на ней были совсем не нарядные. Сначала он подумал, что видит эту улицу впервые, но тут увидел знакомые ворота, фли­гель и доброго старого тату Раму на пороге.

Щедрость неизвестной чолы

До конца недели Симу прожил в прихожей флигеля под отеческим надзором таты Раму. А когда срок повинности кончился, и старик поехал домой, юноша проводил его далеко за город. На обратном пути он повторил про себя мудрые советы, которые услышал на прощанье. Тата Раму объяснил, как следует индейцу вести себя в большом городе. В прихожей уже, наверное, устроился новый понго, следовательно, делать там больше нечего. Поэтому Симу направился в другое место, где мог найти хотя бы временное пристанище, - а именно на центральную площадь, на которой он однажды ночевал.

Несколько дней спустя Симу вполне освоился с городом и чувствовал себя в нем почти так же свободно, как в асьенде, где рос и работал. А через две недели он уже знал названия большинства улиц, особенно в центре, знал, на каком углу нужно стоять по средам и субботам, чтобы получить работу, и на каком строительстве не хватает людей по понедельникам. Ему удавалось находить поденную работу и в другие дни, когда многие оставались без дела. Симу брался за все, что ему предлагали, соглашался и отнести письмо и оттащить чемоданы с вокзала, он разгружал товары у магазина, бил камень в каменоломне и замешивал раствор на стройке. И только если его нанимал виракоча, он отказывался, ибо хорошо помнил, как ему не заплатили в первый день, и предпочитал не связываться с ними. Когда он смиренно стоял на углу, а к нему подходил этакий заносчивый выхоленный сеньор с синими, свежевыбритыми щеками, в белоснежном воротничке, чистый и надушенный, Симу съеживался, как улитка в раковине. Он долго бурчал что-то неразборчивое и всегда заканчивал одним и тем же словом:

— Мана¹⁰³![103]

Его мало трогало, что оскорбленный наглостью индейца виракоча обзывал его дураком или еще как-ни­будь. По-испански он все равно не понимал...

Очень скоро Симу убедился, что в город пришел не зря и раскаиваться ему в этом не придется. Он зараба­тывал больше, чем проедал, и постепенно начал откла­дывать. Он купил красивый пояс, который несколько раз обматывал вокруг талии, и в его многочисленных кар­манчиках хранил свои сбережения.

С ночевкой он тоже устроился неплохо, и главное бесплатно. Симу слышал, что высокий крытый проход, где так много магазинов, называется галереей и что там можно спокойно выспаться. Ночью никто там не ходит, никто не шумит, воздух прохладный. Однако не одному Симу были известны прелести галереи. Соседей у него хватало. Там ночевали и такие же, как он, индейцы, жив­шие случайным заработком, и бездомные дети, продавцы газет и бродяги, больше огня боявшиеся полиции. Они не обращали внимания друг на друга. Здесь было не принято заводить знакомства или интересоваться чужой судьбой. Вновь прибывший ложился на свободное место и засыпал, зная, что до утра никто на него не наступит, никто не толкнет. Утром, до начала уборки галереи, все расходились, каждый по своим делам.

Однажды поздно вечером Симу заметил, что там, где он обычно располагался, сидит какой-то новичок и, при­слонившись к стене, жует коку. Увидев Симу, он по­здоровался:

- Добрый вечер, татай...

Такое нарушение традиции несколько удивило Симу, но он ответил на приветствие. Однако новичок не про­молвил больше ни слова, и усталый Симу быстро за­снул. На другой вечер новичок опять поздоровался с Симу и задал ему какой-то вопрос, а на третий под­сел к соседу, угостил его щепоткой коки и рассказал кое-что о себе. Сразу было видно, что человек он простой и бесхитростный, как ребенок. Симу почувствовал сим­патию к новому знакомому, особенно его привлекало то, что жизнь этого человека очень напоминала его соб­ственную. Он тоже был батраком в асьенде, где его не раз жестоко пороли; и у него была невеста, которая, как и невеста Симу — неверная Робуста, — поддалась на ласки хозяйского сынка. После отъезда таты Раму раз­говорчивый сосед по галерее был первым, с кем подру­жился Симу. С каждым днем они все больше сближа­лись. А как интересно он рассказывал! Симу до поздней ночи слушал бесконечные истории, в которых было все: и маленькие неудачи, и большие победы, и горе, и ра­дость. Но больше всего в новом знакомом пленяла Симу любовь к труду. Казалось, он создан для труда, у него, что называется, были золотые руки. Он безошибочно и твердо направлял плуг, неутомимо копал землю, умело и ловко откалывал киркой слои породы и был перво­классным каменщиком. Если б не несчастье, что с ним стряслось, ни за что не стал бы он околачиваться в этом скучном городе. А теперь вот слоняется, как нищий, спит на полу этой проклятой галереи, хотя у него хва­тило бы денег на приличную комнату. Разумеется, не попадись ему Симу, ноги бы его здесь не было. На сле­дующую ночь он действительно не пришел. Наверное, подыскал себе жилище. Симу заскучал, но что поделаешь, он даже не знал его имени. Прошло несколько дней, и вот как-то на улице Симу столкнулся со своим прияте­лем, который словно из-под земли вырос. Он с чрезвы­чайно озабоченным видом куда-то торопился, похоже, что на важное свидание.

- Я очень спешу, — выпалил он, — но не мог пройти, мимо...

Предположения Симу оправдались. Выяснилось, что приятель нанял небольшую уютную и недорогую ком­натку. Ему там очень удобно, и он никогда больше не вернется в эту паршивую, с дырявой крышей галерею, в которой гуляет ветер. К сожалению, он очень спешит, долго задерживаться не может. Когда он скрылся из виду, Симу задумался. Хорошо бы и ему подыскать та­кую комнату...

Через какие-нибудь два дня после этой встречи, придя в галерею, Симу увидел там своего друга, который терпеливо его дожидался. Симу очень обрадовался, а тот, угостив Симу кокой и поболтав немного о том о сем, предложил пуненьо переселиться из галереи к нему в комнату.

- Денег я с тебя не возьму, потому что сам плачу гроши. Комната маленькая, но для двоих в ней места хватит. Я не положу тебя на голом полу, как какого-ни­будь бродягу, будешь спать на соломе. А то тут, сам знаешь, всякий народ попадается, есть и воры, могут обворовать тебя.

От радости у Симу дыхание перехватило. Он и не думал отказываться, он просто не знал, как выразить свою благодарность. Заметив неподалеку чичерию, Симу предложил гостеприимному другу зайти вы­пить, но тот решительно воспротивился. Он никогда не употребляет ничего спиртного. Чича очень плохо на него действует. «Как мне повезло! Какого чудесного друга я встретил», — подумал Симу, понимая, что тот отказался лишь из деликатности, а не потому, что питал отвраще­ние к чиче. Ведь прежде он не раз чувствовал, что от приятеля исходит весьма сильный знакомый аромат.

Шли они долго. Вот и бульвар кончился. За ним вид­нелась река. Перейдя мост, они повернули направо. Среди дамб, защищавших город от наводнения, окай­мленный рядом деревьев, на самом берегу расположился удивительный поселок. Дома в нем были не выше чело­веческого роста, а то и ниже, но все они стояли на камен­ном фундаменте, раньше таким камнем мостили город­ские улицы. Крыши, сделанные из кусков ржавой жести и остатков оцинкованных ведер, покоились на деревянных столбах. Стены были картонные или из тряпья. Жилище, к которому они направились, находилось в самом центре карликового городка; двери в этом домишке не было: ее заменяло отверстие в стене, причем, чтобы проникнуть внутрь, приходилось согнуться вдвое: Пол был устлан толстым слоем соломы. Однако Симу вид жилища не разочаровал. Лунный свет лился через щели в стенах и через вход, и в комнате было светло, но хозяин зажег свечу, укрепленную на консервной банке. Тогда Симу увидел, что одна стена домика слеплена из глины и на­воза, вторая сплетена из жгутов соломы, а две остальные сооружены из жести и тряпок. Симу выспался на славу. Ни клопы, ни блохи его не беспокоили, что было очень странно в подобных условиях. Утром, собираясь на работу, Симу, желая отблагодарить друга за внимание, пригласил его позавтракать в соседней закусочной, но тот опять отказался под предлогом, что его ждут к зав­траку родственники. «Ни у кого на свете не было такого бескорыстного друга», — опять подумал Симу. Когда он вернулся вечером с работы, на деревянном ящике, служившем столом, его ждал готовый ужин. Симу взбун­товался и не притронулся к еде, пока его благородный друг не дал слова, что в субботу пойдет с ним в чичерию. Однако в субботу у него были неотложные дела в го­роде, он исчез еще до рассвета, и Симу напрасно прождал его весь вечер. Друг явился лишь на следующее утро и рассыпался в извинениях. Дела задержали его, а потом ему непременно надо было забежать к род­ственникам, которые не отпустили его так поздно и оставили переночевать.

Симу жилось неплохо. Наступило время уборки уро­жая, на пеонов спрос повысился, и почти все поденные рабочие ушли из города. Поэтому с работой стало легче, была бы охота да крепкие руки. Симу целыми днями грузил машины цементом, кирпичом, сахаром и другими товарами. Теперь и деньги у него завелись, можно было кое-что отложить. Только уж очень он уставал. По вече­рам Симу не мог долго слушать захватывающие рассказы друга и часто засыпал на самом интересном месте. Но это нисколько не мешало их дружбе, в которой Симу, естественно, занимал подчиненное положение, как более молодой и неопытный. Он был счастлив, когда слышал советы старшего товарища, когда тот помогал ему хоть чем-нибудь.

- Постарайся накопить как можно больше; — ска­зал он однажды. — Я, например, каждую неделю отношу деньги в банк, как какой-нибудь кхапахкуна. Только бы набрать сколько нужно, и я сейчас же уеду к себе в се­ление и куплю землю.

- Я тоже хотел бы купить немного земли. Но мне это никогда не удастся. В наших краях вся земля при­надлежит помещику...

- Помещику... Они сосут нашу кровь, они забыли, что земля принадлежала индейцам...

И Симу узнал поразительные вещи. Оказывается, давным-давно всей землей владели индейцы. Потом пришли проклятые виракоча и силой отняли ее у без­защитных туземцев. Так индейцы стали батраками вира­коча на своей собственной земле, превратились в неволь­ников, в рабов. Симу слушал, затаив дыхание, и про­никался все большим уважением к другу, ведь он был мудрее самого таты Раму.

Однажды утром приятель Симу вынул из кармана толстую пачку кредиток.

— Вот сколько я заработал за неделю, — похвастал он. — Сейчас пойду в банк. Хочешь, пойдем со мной, посмотришь, как это делается. Потом, когда накопишь побольше денег, тоже положишь в банк.

Но Симу, узнав, что банк принадлежит виракоча, не пошел. Лучше он будет хранить деньги в поясе, так вернее... Кармашки были набиты бумажными день­гами, так как на себя Симу тратил только медные монеты.

- Сегодня ты должен пойти со мной в чичерию, — сказал он как-то вечером другу. — А если не пойдешь, я уйду от тебя.

- Ну, черт с тобой, так и быть, пойду. Но, если хо­чешь знать правду, мне это не по душе. Стоит мне вы­пить рюмку, и я не могу остановиться, пропиваю все, что у меня есть.

- Не беспокойся! Платить буду я. Захотим, пропьем все, что я заработал за неделю, а захотим, так и больше...

Когда стемнело, друзья вышли из дому.

- Ты лучше меня знаешь город. Веди меня в самую лучшую чичерию, — сказал Симу.

Но лучшая чичерия была далеко. Они миновали центр, пересекли главную площадь и углубились в тем­ные и узкие переулки. На дверях какого-то дома раз­вевался акхаллантху.

- Пожалуй, сюда, — сказал друг Симу.

- Хорошо, — согласился тот.

Чичерия оказалась довольно просторной. У стены на длинной скамье сидели два ремесленника. Один из них играл на гитаре. Миловидная чолита наполняла чичей жестяной кувшин. Симу и его приятель поздоровались с присутствующими и прошли в угол. Они заказали бу­тылку чичи, но не успели ее распить, как ввалилась це­лая толпа белых красавчиков в дорогих костюмах. И сразу поднялся страшный шум. Молодые люди громко говорили по-испански, развязно приставали к испуган­ной чолите и задевали ремесленников. Один из них без­застенчиво обнимал и щипал за грудь сконфуженную девушку.

- Кхарачупас, супай уньяс¹⁰⁴! [104] — возмущенно отбивалась она.

«Проклятые виракоча», — подумал Симу. Друг на­клонился к нему и шепнул:

- Кхарачупа распоясались... Их много, если мы не уйдем, они изобьют нас...

Пока Симу расплачивался, верный друг выскользнул на улицу и дожидался его в отдалении. Они заглянули еще в несколько чичерий и остановились на той, где было много индейцев. Здесь товарищи чувствовали себя привольно и чокались со всеми подряд, будто с давниш­ними знакомыми. Никто не скупился, заказывали все и пили тоже все. Царило бурное веселье, перед каждым стояла кружка, полная до краев. Прислуживала моло­денькая имилья, похожая на метиску, она ловко лави­ровала между столиками с подносом в руках. Пожилая круглолицая чола, не переставая, черпала тутумой чичу из больших кувшинов. Симу хотел заказать бутылку, но сидевшая рядом девушка сообщила, что платит один чу­дак, решивший похоронить свою молодость, он угощает всех по случаю помолвки.

Громко заиграл оркестр, состоящий из трех кен¹⁰⁵ [105] и чаранго. Танцевали парами. Симу рискнул пригласить свою соседку. После танца они непринужденно болтали, словно давно знали друг друга. Девушка была хороша собой и весьма благосклонно посматривала на Симу. Она с интересом расспрашивала его о жизни в горах, а он увлеченно рассказывал о снежных вершинах и хо­лодных ручьях, текущих по полям, о жизни, которая была ему так дорога и осталась теперь далеко-далеко. Девушка слушала его, улыбаясь, задавала вопросы, но вдруг она встала, тогда Симу взял ее за руки и заста­вил сесть. Девушка засмеялась. Друг Симу давно пере­брался за другой стол, и никто им не мешал. Потом де­вушка опять встала, и Симу опять ее усадил. Она снова рассмеялась. Симу осмелел и ущипнул ее.

- Что ты делаешь, йокалья?

Вместо ответа Сима ущипнул ее посильнее. Они стан­цевали еще один танец. Симу много пил, и девушка не отставала от него. Оба захмелели, Симу, не стесняясь, ласкал ее упругое и сильное тело, он совсем опьянел, когда девушка сказала:

- Я пойду. Живу я далеко, за Хайвайку, у дяди... Если хочешь, я завтра опять приду сюда.

Она поднялась и вышла на улицу. Симу побежал за ней, но ноги не подчинялись ему. Девушка ждала его. Он прижал ее к стене и хотел сказать что-то хорошее, что она ему нравится, что он совсем один на свете и ему ну­жна молодая подруга, но мысли у него путались, а язык еле ворочался... В этот момент появился рассерженный друг и потащил Симу домой. Симу беспрекословно пови­новался. Однако, несмотря на то что товарищ его под­держивал, Симу качало из стороны в сторону, ноги его цеплялись за мостовую, так что приходилось его волочить. Бедняга то и дело, как мешок, с шумом валился на землю. К счастью, друг был совершенно трезвым и уве­ренно вел Симу. Свежий воздух вскоре подействовал на него, он перестал падать и даже запел. Потом, вспомнив об измене коварной Робусты, он расплакался, как дитя, а осушив слезы, стал поносить подлую обманщицу по­следними словами. На мосту он опять запел, а когда они наконец добрались до дому, снова разрыдался. Терпе­ливый друг помог ему войти в жилище, и Симу заснул как убитый.

Он проснулся, как всегда, на рассвете. Голова рас­калывалась от боли. «Наверно, чича была несвежая», — подумал Симу. Он почувствовал, что замерзает, и только тогда увидел, что лежит почти голый. Что такое? Он никогда не раздевался перед сном, во всяком случае с тех пор, как жил в городе. А сейчас на нем не было ни пончо, которым он обыкновенно укрывался, ни верх­ней одежды, только рубашка и трусы. Должно быть, спьяну он решил раздеться. Симу позвал друга, но тот не ответил. Видно, крепко спал после вчерашнего. Го­лова невыносимо трещала. Прямо с ума сойти! Он потрогал голову и обнаружил на лбу огромную шишку. Наверное, стукнулся о камень, когда упал на улице.

Постепенно Симу пришел в себя и сел на соломе. Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что друга нет дома. Куда он мог деваться в такую рань? И куда исчезли брюки, пончо и другие вещи? Тут Симу заметил свой чунпи, который издалека напоминал длин­ную обезглавленную змею. Симу вскочил. В тревоге он схватил чунпи и увидел, что все деньги исчезли. Выхо­дит, его обокрали, его обокрал единственный, верный и бескорыстный друг. Возможно ли это?.. Теперь он очу­тился в еще более жалком положении, чем в тот день, когда заблудился в городе. Негодяй забрал всю одежду. В таком виде, в одних трусах, на улицу не покажешься.

А позвать на помощь некого... Он беспомощно остано­вился на пороге, словно дитя, брошенное матерью в не­проглядной ночи. Подлец! А он-то считал другом этого обманщика! Супай¹⁰⁶![106] Бедный пуненьо попался, как мы­шонок в мышеловку. Теперь все потеряно, и спасения нет…

К полудню головная боль немного утихла, но захо­телось пить. Однако в соседних домиках не наблюдалось никаких признаков жизни. Симу был в отчаянии. Он вы­вернул все карманчики пояса, и на солому упало не­сколько песо. Собрав деньги, он обернул чунпи вокруг талии и вышел. К соседнему домику как раз подходила индианка, один ребенок сидел у нее за спиной, другого она держала на руках.

- Хесус, Мария и Хосе! — возмущенно воскликнула она. — И тебе не стыдно разгуливать в таком виде? С ума ты, что ли, сошел?

Несчастный юноша, преодолев смущение, присел у входа в ее жилище и рассказал, что с ним случилось. Но его рассказ не очень взволновал индианку.

-А я думала, — невозмутимо сказала она, — что вы вместе работаете. Тут все знают, что твой друг очень ловкий вор.

- Я ведь из Пуны и совсем не разбираюсь в лю­дях, — защищался Симу.

Женщина разожгла очаг и поставила котелок на огонь. Старший ребенок горько плакал и кричал прого­лодавшись, а младший ни за что не желал расстаться с материнской грудью. Женщина с трудом сдерживала раздражение. Она была в заплатанной юбке и рва­ной кофте, сквозь дыры которой проглядывало худое тело.

Под вечер появился муж индианки с мотком веревки на плече. Он был сильно выпивши.

-Чертово отродье! — накинулась на него жена. — Опять напился?

- Чем это я напился, водою, что ли? — не очень твердо отвечал муж. — Я сегодня и не заработал-то ни­чего.

Тут женщина не выдержала. Она бросилась на мужа и закатила ему звонкую пощечину, ругаясь на чем свет стоит, а потом принялась обшаривать его карманы и извлекла оттуда несколько ассигнаций.

- А это что? — закричала она. — Пьяная свинья! Негодяй! Сам натрескался, а нам, думаешь, есть не надо?

И она обрушила на легкомысленного супруга целый ливень проклятий. Опустив плечи, он покорно молчал, виновато вздыхая. Когда жена затихла, он сел у порога рядом с Симу и только теперь обратил внимание на странный вид юноши. Правда, в отличие от своей по­ловины, он нисколько не смутился. Выслушав рассказ Симу, он сердито выругался: его возмутило коварство вора.

- Мы тут считали, что вы с ним из одной шайки. Только все спрашивали себя, который из вас половчее, а баялись обоих. Тот уже давно ворует, собаку съел на этом деле. — Он помолчал. — Что ж ты теперь будешь делать? Были бы у меня лишние штаны, я бы дал тебе их на время, да нет у меня других... Ничего не придумаешь... Я бы накормил тебя, но боюсь, что и самим не хватит... Слышал, как она меня встретила? Рюмку про­пустить нельзя, сразу крик!.. Целый день надрываешься на работе, а придешь домой, жена тебе за это оплеух надает... Будь она проклята, эта собачья жизнь!..

Сообразив, что обиженный муж может еще долго из­ливать свое негодование, Симу встал и хотел уйти. Мимо шли усталые люди, погруженные в свои невеселые мысли. Где-то, захлебываясь, плакал ребенок. Облезлый пес копался в куче мусора.

- Куда ты? — спросил пьяница. — Посиди еще. А то и поговорить не с кем. Жена только ругается и требует денег... Послушай, что я тебе скажу: ты совсем не знаешь людей. Ну как ты не догадался спросить, чем он занимается, откуда берет деньги? Он, наверное, строил из себя добряка, ничего твоего брать не хотел... Так, что ли?

— Откуда ты узнал? Разве он тебе рассказывал?..

- Ты еще очень молод. У всех воров одни и те же приемы. Ну а ты чем занимаешься?

- Я грузчик, вроде тебя...

- Неужели? Видно, недавно работаешь, на грузчика ты не очень похож.

- Я раньше был пеоном.

- Тогда ты немногого стоишь. Настоящий грузчик ни­чем другим не занимается. Вот я, например....

Пока он разглагольствовал, жена успела приготовить похлебку из маисовой муки, она порезала мелкими кусоч­ками несколько картофелин и заправила кушанье бычьим салом. В доме было всего три глиняные миски и три деревянные ложки. Одну миску женщина налила мужу, вторую старшему мальчику. Грудной ребенок, завернутый в материнскую шаль, крепко спал около очага. Симу стал прощаться, но женщина удержала его.

- Найдется немного и для тебя, — сказала она.

- Я не голоден, мамай, — неуверенно запротестовал Симу, но за стол все же сел.

Женщина налила ему столько же, сколько мужу. Но когда сынишка, вылизав миску, стал требовать добавки, она увидела, что в чугуне ничего не осталось, и отдала ребенку половину своей порции.

На следующее утро кое-кто из соседей пришел вы­разить Симу свое сочувствие. Все в один голос ругали вора, жалели Симу и наперебой старались его утешить. Одна женщина принесла кусок хлеба, другая — кружку жидкого чаю, но лишних штанов ни у кого не нашлось. Вечером народу собралось еще больше — многие верну­лись с работы. Какая-то старуха прослезилась, глядя на несчастного парня, и принесла целую миску лохру¹⁰⁷ [107].

Еще день Симу провел в своей конуре, валяясь на соломе и бесцельно глядя в дырявый потолок. Наконец он решился выйти, чтобы купить себе чего-нибудь по­есть. Грязный, заросший, с всклокоченными волосами, в мятом нижнем белье и ярком нарядном поясе, он выглядел довольно нелепо. Завидев его, дети пугались и, как стайка воробьев, разлетались во все стороны. Подростки свистели ему вслед и швыряли в него кам­нями. Его принимали за сумасшедшего, убежавшего из больницы.

Симу купил себе хлеба, коки и льюхты¹⁰⁸ [108]. Все утро он бродил в поисках работы, но никто его не нанял. На него не обращали внимания, очевидно, никому и в голову не приходило, что он рабочий, поскольку у него был такой странный вид. Наступил вечер. Симу купил хлеба и побрел к себе.

На следующий день он совсем приуныл, с утра у него во рту маковой росинки не было, ноги дрожали, мучала изжога. Ему казалось, что встречные смотрят на него с брезгливостью, что даже бездомные собаки презирают его. Все ему опротивело, все вызывало в нем необоримое острое отвращение. Противной была солома, на кото­рой он валялся, противны были злые кхапахкуна, а без­жалостный солнечный свет особенно раздражал его. Симу испытывал ненависть и в то же время острую за­висть ко всем хорошо одетым мужчинам, которые равно­душно проходили мимо. Еле передвигая ноги, он без конца слонялся по городу, но работы не находил. Нако­нец он присел отдохнуть на краю тротуара и вдруг по­чувствовал, что безумно хочет спать. Он вытянул ноги на мостовую и задремал, прислонившись к ограде какого-то дома. Сквозь сон Симу услышал мелодичный женский голос, который показался ему знакомым:

- Что ты здесь делаешь, дурачок?

Симу открыл глаза и встретил горячий взгляд моло­дой чолы. Он отвернулся.

- Куда девалась твоя одежда? Что случилось с то­бой?

- А тебе что за дело? — грубо ответил Симу, опуская глаза. — Чего ты пристала ко мне?..

- Нет, вы посмотрите на этого дурачка! — рассмея­лась чола. — Ну вот что: жди меня завтра на этом ме­сте и в это же время, слышишь?

Последние слова девушки не сразу дошли до его со­знания, а когда он поднял голову, она уже удалялась, легко постукивая каблучками. Ему опять почудилось, что он где-то слышал ее голос. «Что за странная чолита? — подумал Симу. — Уж не смеется ли она надо мной?»

На завтра у него не было денег, даже на хлеб или коку. Он совсем ослаб. На одном углу он увидел безру­кого нищего, который просил милостыню у проходивших мимо виракоча. Одни шли, не обращая внимания на ка­леку, другие бросали ему мелкие монеты. Нет, нищим Симу никогда не будет! Лучше умереть, чем протянуть руку за милостыней этих безжалостных сеньоров... Но го­лод все сильнее терзал его. Страдания Симу становились все невыносимей, они были страшнее, чем удары хозяйского кнута. Тут юноша вспомнил о странной чоле и решил все же пойти на свидание. Может быть, она ему чем-нибудь поможет...

Он пришел вовремя, однако чола не появлялась. Симу уже не сомневался, что над ним подшутили, и повернулся, чтобы уйти, когда увидел ее. В руках у девушки была корзина, накрытая шалью. Она быстро приблизилась к нему и, не говоря ни слова, вынула из корзинки большой пакет, завернутый в бумагу, сунула его в руки Симу и сейчас же ушла. Симу, прижав пакет к груди, удивленно смотрел ей вслед. Вот она дошла до перекрестка и, не оглянувшись, скрылась за углом. Симу дрожащими ру­ками развернул пакет и не поверил своим глазам. Не­вероятно! Он, должно быть, сошел с ума или грезит на­яву. Но нет, сверток был в его руках. Он мог его трогать, осязать. В свертке лежал настоящий шерстяной костюм. Такие костюмы носят виракоча. Прекрасный костюм, со­всем еще новый, и он мог его одеть хоть сию минуту. Но этого мало. Симу нашел также целый хлебец и боль­шой кусок вареного мяса. От радости он готов был пу­ститься в пляс, запеть или запрыгать, как теленок, кото­рому удалось вырваться из зубов хищника. Сердце громко стучало. Симу поспешно завернул все в бумагу и побежал к себе. Костюм был слишком хорош для него, но он нашел выход и переделал его на индейский манер, то есть вывернул пиджак наизнанку, а брюки засучил до колен.

Костюм сразу помог Симу восстановить прежнее по­ложение. Стоило ему предложить свои услуги, и его рвали на части шоферы грузовиков, лавочники и даже важные виракоча. Теперь он не голодал и снова начал копить деньги. Но одна мысль не давала ему покоя. Он не успел как следует поблагодарить неизвестную чолу, которая спасла его. Он не знал, кто она такая и где ее искать... Временами ему казалось, что он раньше видел ее, но как он ни напрягал память, ничего не мог вспомнить. А может быть, она вовсе и не чола. Может, это был ангел небесный или святая, принявшая вид чолы, чтобы помочь Симу. Ведь старый священник рассказывал, что сам господь бог в разных обличьях являлся лю­дям. Симу остановился на том, что костюм был чудесным даром неба, а поэтому он должен накопить денег и не­пременно заказать благодарственный молебен.

На другой же день после того, как святая подарила ему костюм, Симу ушел из жилья на берегу реки и опять стал ночевать в галерее. А когда завелись деньги, он снял угол в ночлежке. Так ему посоветовал в свое время добрый тата Раму.

Как в любой ночлежке, здесь обитало много разного народа. Жили тут, например, индианки, занимавшиеся мелкой торговлей. Некоторые из них торговали каньясо¹⁰⁹[109], их мужья привозили каньясо в бурдюках с плантаций в долине Миоке, а женщины процеживали и разливали напиток. Товар не залеживался. Водовозы, мясники, ка­менщики и грузчики целыми днями, сидя на корточках вдоль стен двора с маленькими жестяными кружками в руках, смаковали каньясо. С утра до ночи стоял не­смолкаемый шум; случалось, вспыхивали драки. Тогда появлялась хозяйка и палкой разгоняла слишком бес­покойных посетителей.

Симу тоже очень хотелось попробовать каньясо. Там, в горах, хозяин асьенды по праздникам подносил коло­нам по чашке водки. Однажды и Симу отведал этого напитка, и теперь он мечтал о кружечке. На большее он не отваживался — слишком свежо было воспомина­ние о том, как он напился в чичерии и чем это кончи­лось. Одна из индианок заметила, что Симу ни разу не пил, и, желая приобрести еще одного покупателя, часто поглядывала на парня, приглашая взглядом подойти по­ближе. Но Симу никак не мог преодолеть застенчивости, и женщина решила ему помочь. Налив полную кружку, она направилась к Симу и жестом дала понять, что уго­щает. Симу не спеша, мелкими глотками выпил огнен­ный каньясо. Поблагодарив женщину, он протянул кружку за второй порцией, но за нее заплатил. Следующим ве­чером с монетой в руках он сам подошел к индианке. Постепенно он привык пропускать по две кружечки на сон грядущий, иначе не мог заснуть. Часто по субботам он пил каньясо в компании обитателей ночлежки и напивался, ничуть не хуже, чем в тот памятный вечер в чичерии. На утро после попойки он опохмелялся тем же каньясо, вместо того чтобы, как все добрые люди, начинать день с пхушкоапи. Вскоре после утренней порции каньясо он чувствовал страшную жажду и, так как водой ее нельзя было утолить, заливал ее чичей. Понемногу каньясо и чича полностью заменили для Симу воду, а иногда заме­няли и еду. Только коке он оставался верен по-прежнему. Не раз случалось, что Симу бывал пьян с утра и не мог работать; зарабатывал он теперь день ото дня меньше. К концу недели у него порой не оказывалось денег, чтобы уплатить за угол, и хозяйка ночлежки вышвыривала его на улицу. Приходилось идти в галерею, а каньясо там не было. Тогда он брался за работу и сразу же накапли­вал столько денег, что мог уплатить долг и вернуться к милым жестяным кружечкам. Иной раз каньясо на­страивал его на грустный лад, и тогда он вспоминал родное селение, асьенду, где работал, и Робусту. Будь она проклята! Если бы не виракоча, Симу и Робуста уже давно поженились бы. Робуста считалась самой краси­вой в округе. Только один раз удалось ему завлечь ее в пещеру. На этом и кончилось. А сейчас он далеко от нее, в чужом городе, и никого у него нет. Нет и не будет. Ему потом всю ночь снялась Робуста...

Хозяйке ночлежки помогала молоденькая индианка. Симу она совсем не нравилась. Она была некрасивая и какая-то странная. Каждое утро мыла лицо с мылом, без конца стирала свою одежду и часто вертелась перед зеркалом. Но отсутствие других девушек и привычка сделали свое: индианка постепенно стала казаться ему весьма привлекательной. Он начал внимательно присма­триваться к ней, но она не обращала на это ни малей­шего внимания. И вот однажды ночью в его пьяном разгоряченном мозгу родилась мысль, что девушка должна ему принадлежать. Наутро он с сигаретой в зу­бах развязно вошел в кухню.

- Имилья, — сказал он, — дай мне огня.

- Бери, в очаге сколько угодно, — хмуро ответила она.

Симу прикурил, перебрасывая уголек с ладони на ладонь, и вышел. Вечером он опять появился в кухне. Дымя сигаретой, он присел на корточки около очага и попытался завязать со служанкой разговор, но та отве­чала неохотно. Ночью он никак не мог уснуть; наконец вскочил и с самыми твердыми намерениями вышел во двор. Ночь была темная, тучи заволокли все небо. Симу пересек двор, переступил порог кухни; стараясь не шу­меть, подошел к кровати служанки и ощупью стал искать девушку. Раздался отчаянный визг. Имилья подпрыгнула на кровати и с быстротой вискача¹¹⁰ [110] вылетела во двор с криками:

- Сеньорай! Сеньорай!.. Грузчик напал на меня!.. Он хотел меня изнасиловать!.. Он пьяный!..

Выбежала хозяйка в одной ночной рубашке, но с уве­систой палкой в руках. Симу настолько растерялся, что не успел скрыться вовремя, поэтому до улицы он до­брался с двумя громадными шишками на лбу и с дикой болью в пояснице. И в довершение несчастья, словно в наказание за его грехи, хлынул проливной дождь. По­ражение было полным. Рассчитывать на ночлег в каком-нибудь из соседних домов не приходилось, и Симу отпра­вился в галерею. Оттуда его никто не выгонит.

Плохо было одно — Симу никак не мог привыкнуть к каньясо, которое подавали в закусочных. Разбавленное водой, очень невкусное, оно к тому же и стоило дорого. Уж лучше ничего не пить, чем пить такую гадость да еще столько платить. Как-то, укладываясь спать в га­лерее, он почувствовал, что от сидящего неподалеку по­жилого грузчика исходит знакомый аромат. Симу не удержался и спросил:

- Не знаете, где можно достать хорошего каньясо, татай?

- Я всегда пью в трактирчике «Эль Росарио».

Симу не знал этого погребка, но грузчик согласился помочь его беде. Они встретились днем, и тот проводил его до трактира. Каньясо оказалось замечательным, ни­чуть не хуже, чем в ночлежке. Приятели пили с наслаж­дением, языки развязались. Когда трактирчик закрылся, друзья не смогли сделать и шагу. Они мягко опустились на тротуар и проспали на улице до утра.

С тех пор Симу стал завсегдатаем «Эль Росарио». Он забегал туда, утром, чтобы подкрепиться перед работой, а по вечерам, не обращая внимания на встречные акхаллантху, вновь устремлялся в свое излюбленное заведение. О том, чтобы копить деньги, он больше не помышлял. Зачем? Для другого вора? Все мудрые советы доброго таты Раму были забыты. Симу превратился в настоящего бродягу, живущего случайным заработком. Он работал только для того, чтобы получить деньги на выпивку. А когда деньги заводились, он лениво валялся прямо на земле где-нибудь на окраине. Случалось, ему предлагали работу, тогда он приподнимался, запрашивал непомерно много и, если клиент не соглашался, равнодушно пере­ворачивался на другой бок.

Несчастье чолы и благодарное сердце пуненьо

Накануне Симу до глубокой ночи пропьянствовал с двумя грузчиками. Проснулся он в мрачном настроении, чувствуя себя совсем разбитым. Слабые лучи еще не жаркого утреннего солнца нежно ласкали его усталое тело. Растянувшись на земле, он блаженствовал и ни за что на свете не согласился бы встать. Вдруг откуда-то издалека долетел слабый, едва слышный стон. Симу не­довольно открыл глаза. Стон повторился. Потом за­звучали встревоженные женские голоса, но глаза Симу опять закрылись, его ни в коем случае нельзя было назвать любопытным, а сейчас ему и вовсе ни до чего не было дела. Уж очень трещала голова, а солнце грело так приятно... Однако шум становился все сильней.

- Чего вы толчетесь без толку? Ее сейчас же нужно отправить в больницу! — кричала какая-то женщина.

- А кто ее понесет? Ни одного мужчины... — так же громко ответила другая.

- Посмотрите, вон валяется какой-то лежебока! — раздался торжествующий возглас третьей, и Симу услы­шал приближавшиеся шаги. Сквозь неплотно сомкнутые веки он увидел, что к нему подбегает несколько женщин.

- Эй ты, вставай!.. — затараторили они. — Чего ты развалился, как кайман на песке?.. Рядом женщина уми­рает... Слышишь, ленивый йокалья?.. Вставай, чурбан бесчувственный!.. Помоги нам!

Симу не обращал на них внимания, но одна из жен­щин начала тормошить его и яростно хватать за руки, пытаясь поднять. Симу нехотя встал и, упираясь, пошел за немолодой чолой, которая тянула его что есть мочи.

- Что же, так и будем смотреть, как она дух испу­скает? — негодовала энергичная чола, не выпуская его руки. — Ты молодой, сильный, отнеси ее в больницу. Ничего с тобой не случится, а она говорит, что у нее ни­кого нет...

Недалеко от того места, где спал Симу, окруженная кричавшими наперебой и жестикулировавшими женщи­нами, поджав ноги и вцепившись пальцами в тротуар, си­дела молодая хорошо одетая чола. Она тихо стонала. Взглянув на ее живот, Симу сразу понял в чем дело. Но всмотревшись в искаженное болью потное лицо женщины, Симу вздрогнул: перед ним была та самая красивая чола, которая подарила ему костюм. Он опустился перед ней на колени и едва смог произнести несколько утеши­тельных слов.

- Ладно, ладно. Нечего время терять, — подгоняла женщина, притащившая его сюда.

- Поднимай ее, бери на руки, — командовала дру­гая.

- Неси в «Ла Матернидад», — вмешалась третья.

Симу не знал, что делать, он боялся даже прикоснуться к чоле. Но женщины, плотно закутав чолу, под­няли ее и положили ему на спину. Чола обхватила его за шею, и Симу побежал. Женщина страшно страдала, ее тело сводили судороги, и бежать было очень трудно. Иногда она роняла голову ему на плечо, издавая разди­рающие душу стоны. Вскоре Симу почувствовал, что вы­бивается из сил, ноги подгибались, руки онемели. Но вот показалось массивное здание родильного дома. Потом Симу и сам не мог вспомнить, как дотащился до дверей и как санитары приняли у него драгоценную ношу. Весь день чола не шла из головы Симу. Что с ней стряслось? Почему она, красивая и богатая женщина, рожала на улице?.. Когда-то она спасла его. А теперь и он сумел немного помочь ей, но все равно он у нее в неоплатном долгу. Чем отблагодарить ее? Вот если бы у него были деньги...

Вечером Симу выпил, как всегда, стаканчик каньясо, но больше пить не стал. Мысли его опять вернулись к незнакомке. Где он ее видел? Она казалась ему такой знакомой, он ясно представлял каждую черту ее лица... И вдруг словно вспышка молнии озарила его память... Как давно это было, будто годы прошли с тех пор!

Он только что приехал в город и ощупью бродил по его закоулкам. Однажды вечером он и тата Раму уже легли спать, когда их разбудили две служанки. Одна из них и была эта красивая чола, подарившая ему костюм, а сегодня он отнес ее в «Ла Матернидад»... Симу не спал полночи, он думал, без конца думал. Едва взошло солнце, он уже был на ногах и, даже не выпив ни еди­ной рюмки каньясо, отправился в город. Ему повезло. Он сразу нашел работу, к тому же ему прилично за­платили. Симу работал до позднего вечера и заработал неплохо, однако ему все казалось мало. Уже стемнело, когда он пошел на вокзал, здесь, он знал, всегда найдется работа: можно грузить и разгружать вагоны или поднести чемоданы приезжим. Весь следующий день он тоже трудился не покладая рук. О каньясо он совсем забыл, и, что самое странное, жажда его не мучила, но ему не давала покоя мысль, что купить в подарок чоле. После долгих раздумий Симу остановился на корзине фруктов, которую увидел в магазинчике возле ро­дильного дома.

С подарком в руках он направился в больницу, но привратница, стоявшая у входа, встретила его весьма недружелюбно.

- Чего тебе здесь надо, грязный йокалья? — грозно спросила она.

Симу испугался: «Не пустит. Ни за что не пустит...»

- Я... я шел... шел проведать... хозяйка... — бормо­тал он.

- Какая еще хозяйка? Ну-ка убирайся отсюда.

Привратница уже хотела захлопнуть дверь перед его носом, но Симу осенило.

- Одну минуту, сеньорай… — и, показав на корзину с фруктами, он быстро проговорил: — Хозяйка прислала меня к нашей больной кухарке.

Привратница поверила и впустила Симу. На пороге палаты, которую ему указала женщина, одетая во все белое, он робко остановился. Сердце его учащенно би­лось. Он уже жалел о том, что пришел, ему хотелось убежать подальше отсюда. В большой комнате, уставлен­ной множеством белых коек, лежали женщины. Зна­комый голос едва слышно окликнул Симу, и он увидел чолу, которую поместили недалеко от входа. Лицо ее еще хранило следы перенесенных страданий; она была бледна, глаза ее потускнели и, казалось, стали еще больше.

- Как ты нашел меня? Мы ведь виделись два или три раза... Не думала, что ты меня запомнишь...

Симу молчал, не зная, что ответить, а она, передох­нув, продолжала:

- Если бы меня не принесли сюда, я бы, наверно, умерла на улице... Так сказал врач...

Глаза ее наполнились слезами. Симу по-прежнему молчал, ему хотелось утешить добрую чолу, но он не мог найти слов.

- Как ты все же отыскал меня? Кто тебе сказал, что я здесь?

- Так я же, ниньай¹¹¹[111]...— заикаясь, пролепетал Симу, — я сам принес тебя...

Ее усталое лицо выразило изумление.

- Ты?.. Спасибо тебе, ты очень хороший...

Симу так и не решился заговорить, он молча поставил корзинку с фруктами у изголовья кровати и поспешно распрощался. Лишь выйдя на улицу, он сообразил, что, пожалуй, нужно было предложить ей денег, она, ко­нечно, сейчас очень нуждается... Как это ему не пришло в голову. Он ругал себя на чем свет стоит!.. Ну, ничего, завтра он сможет исправить свою ошибку...

На другой день Симу, как только вошел в палату, сразу понял, что чола чувствует себя гораздо лучше. Большие глаза ее блестели, голос звучал громче и ве­селее. Но Симу и на этот раз не знал, о чем говорить, и окончательно растерялся. Женщина изо всех сил ста­ралась завязать беседу, однако была вынуждена замол­чать, поскольку парень не отвечал на ее вопросы, а только таращил глаза. Наконец он решился и смущенно выта­щил из кармана пачку денег.

- У тебя денег, должно быть, нет... Вот возьми...— сказал он.

Теперь смутилась чола. Сначала она отрицательно покачала головой, а потом, закрыв лицо одеялом, распла­калась. Он так же молча засунул деньги под подушку и, не оглядываясь, вышел на цыпочках.

Симу навещал свою новую знакомую ежедневно и каждый раз приносил ей чего-нибудь: фруктов или сладкого, а однажды принес ткань на пеленки и крохотное чунпи для новорожденного. Понемножку он привык к женщине, уже не робел, как раньше, и даже разго­варивал иногда.

Придя как-то в палату — это было на седьмой или восьмой день после родов, — Симу впервые увидел, как она кормит ребенка. Его поразил ее грустный взгляд и тихий голос. Чола сидела на койке среди белоснежных простынь, сгорбившись, низко опустив голову.

- Что случилось, ниньай? — испуганно спросил Симу.

Она ничего не ответила, но посмотрела на него, и тут он заметил, что глаза ее полны слез.

- Скажи мне, что с тобой? — умоляюще повторил он.

- Ничего... — еле слышно выдохнула она.

- Почему же ты тогда плачешь?

Ответа опять не последовало. Он тоже замолчал.

Когда женщина немного успокоилась, она рассказала, что сегодня врач предложил ей покинуть родильный дом. Она уже чувствует себя хорошо и должна освободить место для других. Завтра ранним утром ей нужно уходить...

- Но куда? Куда я пойду?.. — с отчаянием спраши­вала она. — Ведь у меня нет никого — ни родных, ни друзей. С работы меня выгнали. На новое место с груд­ным ребенком меня никто не возьмет. Что делать? Куда я денусь с маленьким?

- Не бойся, ниньай. Ты устроишься у меня, — реши­тельно проговорил Симу и тут же вспомнил, что у него давно уже нет своего угла.

С тяжелым сердцем оставил он родильный дом. Надо найти какой-то выход, надо что-то придумать. Симу отправился к поселку над рекой. Но его прежнее жилище было занято. Добрая индианка, накормившая Симу после того, как его обворовали, посоветовала ему поискать комнату возле Эль Ачо. Так называлась ста­ринная площадь, расположенная на холме Сан-Себа­стьян, в центре которой помещалась арена для боя бы­ков. Любители этого развлечения давно перестали посе­щать Эль Ачо, и арена была закрыта. Однако говорили, что в начале века она превратилась в убежище влюб­ленных бедняков. Потом влюбленных вытеснили воров­ские шайки. Но после нескольких полицейских облав они куда-то перекочевали, и теперь арена перешла во вла­дение индейской бедноты. На этот раз судьба улыбнулась Симу. Он нашел укромный свободный уголок, по­просив у соседа топор, отправился на западный склон холма. Там он нарубил ветвей рожкового дерева и при­тащил их к себе в каморку. Потом ловко замесил глину и заделал все трещины в стенах, чтобы не завелись клопы, подмел пол и, заложив вход ветвями — что озна­чало, что помещение занято, — спустился в город. Вскоре Симу вернулся, нагруженный всякой утварью и продук­тами. Сложив все на полу, он надолго ушел, а возвра­тился с большущей охапкой ичо¹¹²[112] на плечах. Из ичо Симу смастерил две постели и улегся спать. Он отлично выспался и с восходом солнца уже сидел на корточках перед входом в больницу, запихивая в рот один за другим листья коки, — это занятие, как известно, помо­гает скоротать самые долгие часы. Он пришел слишком рано, и запасы коки уже истощались, когда его нако­нец впустили. Молодая мать была уже готова. Она взяла ребенка на руки, сказала «пошли» и двинулась к выходу.

Они, не обменявшись ни единым словом, пересекли город, и, даже когда приблизились к площади Сан-Себастьян, женщина продолжала молчать, не выражая ни любопытства, ни удивления. Прижимая ребенка к груди, она вошла в каморку, как в родной дом. Устроив ребенка на пахучей траве, чола ознакомилась с хозяй­ством Симу, потом выглянула наружу.

- Если достать два кирпича, можно будет готовить на дворе, — сказала она, возвращаясь к ребенку.

- Хорошо, мамай... Я...

— Ну уж нет, — возразила она, — это женское дело.

- Но ведь ты еще не...

- Подумаешь! У нас женщина не успеет родить, а уже варит и стирает.

Симу знал это, ведь и в его краях было то же самое. Она права. Но так хотелось что-то сделать для нее, чтобы. ей стало хорошо и уютно. Симу был готов при­служивать ей, как слуга. Больше он ничем не мог отблагодарить чолу. Но пока он раздумывал, она принялась хозяйничать.

- У нас нет воды, — сказала она и взяла кувшин. Симу отобрал у нее кувшин — за водой нужно было идти далеко, на площадь Сан-Себастьян.

Поставив на землю два кирпича, она развела огонь и начала стряпать. Симу принес воду и пошел подработать, а когда возвратился, женщина снимала с костра готовое кушанье. Он ел с наслаждением и не скупился на по­хвалы даже после того, как все было съедено. Но чола заверила его, что у них в селении есть гораздо более искусные поварихи. Симу хотел было возразить, но решил промолчать, поскольку не желал перечить своей благодетельнице.

После обеда он опять ушел и вернулся поздно, голод­ный и усталый. Его ждал вкусный ужин, приготовлен­ный из мяса и овощей.

- Такого даже в тавернах не поешь, — облизывая ложку, заявил он.

Она молчала, скромно потупив глаза, а он больше ни­чего не мог придумать. Тогда он побежал на площадь и купил бутылку чичи. Ни стакана, ни кружки у них не было, и они пили прямо из горлышка. После двух-трех глотков Симу заметно повеселел и разговорился. Он не умолкал ни на минуту; то просил ее рассказать о себе, то принимался сам рассказывать всякие истории из своей жизни.

Наступила ночь. Молодая женщина зажгла коптилку. Тут только Симу вспомнил, что до сих пор не знает ее имени.

- Ты знаешь, что меня зовут Симу. А я не знаю твоего имени.

Она засмеялась.

- Ну, окажи, я очень прошу тебя...

Она опять засмеялась и назвала себя.

- Вайра... Вайра... — повторял он. — Вайра... Очень хорошее имя.

Вайра легла к ребенку на сухую, сладко пахнувшую траву, а Симу, бросив охапку ичо у входа, свернулся калачиком у самого порога. Ночью ребенок часто про­сыпался и плакал. Вайре приходилось вставать и ука­чивать его. Она почти не спала, и на следующий день Симу решил сделать люльку. Он купил холщовых меш­ков, веревки, и к вечеру люлька была готова; из остав­шихся мешков Вайра сшила простыни для себя и Симу,

Старожилы Эль Ачо предупредили Симу, что во время дождей в его каморку проникает вода, да к тому же очень уж тесно было в их жилище, поэтому Симу заду­мал снять комнату в пригороде. В свободное время он обходил квартал за кварталом в поисках чего-нибудь подходящего. Комнат было много, но запрашивали за них столько, что заработка Симу едва хватило бы только на то, чтобы рассчитаться с хозяйкой. А где он возьмет денег на еду? В конце концов он нашел неболь­шой сарайчик, который стоял рядом с корралями. Симу уплатил за месяц вперед и отправился сообщить Вайре приятную новость. Но Вайра нисколько не обрадовалась. Симу обиделся. Они чуть было не поссорились.

- Ты только сходи и посмотри, — убеждал ее Симу. — Колодец совсем рядом, а тут надо на площадь бегать...

После долгих уговоров Вайра наконец собралась посмотреть новое помещение и тотчас обнаружила массу недостатков: крыша протекает, стены кишат насе­комыми, пол грязный. Что касается колодца, то она ре­шительно заявила, что предпочитает ходить за водой на площадь, лишь бы не пить из этой вонючей дыры, хотя до нее рукой подать.

- У нас в Эль Ачо гораздо лучше, — заключила она.

Чтобы не упустить жильцов, хозяин поспешил сни­зить плату, но Вайра сказала, что в таком сарае и сей­час не всякая свинья согласится жить, а уж когда нач­нутся дожди...

- Не понимаю, — рассердился хозяин, — кто у вас командует, муж или жена?

Вайра смутилась, а Симу без колебаний ответил:

- Я ей во всем подчиняюсь...

Хозяину ничего другого не оставалось, как вернуть деньги, и он отдал их Вайре. Выйдя на улицу, она протянула деньги Симу, но тот отказался их взять.

- Храни их у себя...

- Они не мои.

- Прошу тебя, оставь их у себя...

- А я сказала нет, я не привыкла повторять.

- Все, что я зарабатываю, — твое...

- Как тебе не стыдно! — вспыхнула Вайра. — Что это значит?

Симу молчал, тогда она сунула ему деньги и быстро ушла. Опечаленный Симу растерялся. Что теперь де­лать?.. Как он будет жить? Для кого будет работать? Сам того не желая, он чем-то оскорбил ее. Это случилось помимо его воли, у него не было никаких дурных мыслей. Теперь она покинет его. Симу расстроился, махнул рукой и зашагал к «Эль Росарио», чтобы поскорее пропить эти проклятые деньги. Но даже каньясо не принесло успокоения. Симу вышел из закусочной и присел около входа. Он просидел до темноты, не обращая внимания на тех, кто предлагал ему работу. Поздно вече­ром, еле переставляя ноги, он побрел домой, но какова была его радость, когда он увидел, что Вайра в каморке и ждет его с горячим ужином.

Для Симу наступили спокойные, счастливые дни, он не тратил больше денег на выпивку, поэтому начал по­немногу копить. Он уже не испытывал прежней робости перед Вайрой, но, как и раньше, подчинялся ей и слу­шался ее во всем. Она совсем не походила на других женщин. Она была гораздо умнее их и даже умнее многих мужчин. А как она разговаривала с людьми! Она вела себя лучше, чем самая образованная чола... И сколько она знала и как умела готовить. Да что там го­ворить!..

Как-то в воскресенье Вайра предложила Симу пойти на реку. Она хотела постирать, у ребенка все пеленки загрязнились.

- Я не пойду с тобой, — отказался Симу.

- Почему? Ты тоже можешь помыться.

- Нет, не пойду.

- Да почему же? Тебе разве приятно ходить гряз­ным?

- Да, приятно...

Однако Симу тут же раскаялся в своей грубости и недовольно пробормотал:

- Хорошо... Пусть будет по-твоему...

На берегу собралось очень много народу. Тут были и мужчины, и женщины, и дети. Кто плавал, кто плескался у берега, кто растянулся на песке и загорал. Многие женщины стирали, стоя по колено в воде. Горячее солнце грело так ласково, как оно греет только по воскресеньям и только на берегу реки. Симу пляж очень понравился, но его пугала мысль о купанье, и он старался на всякий случай держаться подальше от воды. Вайре так и не удалось уговорить его помыться, и она одна вошла в воду и принялась за стирку. Симу залюбовался ею и прибли­зился к краю крутого берега, но проходивший мимо под­росток изо всех сил толкнул его в спину. С искаженным от ужаса лицом, жалобно вскрикнув, Симу свалился в реку. Никогда в жизни он так не пугался, и, пока приходил в себя, все на берегу, и мальчишка, подшутив­ший над ним, хохотали до упаду. А Вайра, улыбаясь, сняла с него пиджак.

- Знаешь, совсем не мешает хоть изредка ополос­нуться и выстирать одежду, — говорила она. — Снимай и рубашку, все снимай.

Симу оторопело смотрел на нее и пытался дрожав­шими руками расстегнуть ворот рубашки.

- Я сейчас все постираю, на солнце быстро высохнет, а ты пока посиди в воде. Смотри, какая грязь, мне давно надо было взяться за тебя...

Симу с гримасой отвращения погрузился в воду в ожидании, когда высохнет одежда. Он проклинал толк­нувшего его негодяя и заодно свою глупость. «Зачем я не остался дома, а, как теленок, поплелся за ней. Ну, нет, больше меня сюда не заманишь...»

Но, выбравшись на берег и надев чистый костюм, от которого приятно пахло водой и мылом, Симу успо­коился. Если разобраться как следует, ничего страшного не случилось. Он уселся под деревом возле аккуратно сложенного Вайрой белья и почувствовал, что от лежав­шего рядом бумажного свертка исходит аппетитный за­пах колбасы. Да, Вайра никогда ничего не забудет.

Потом Симу не раз вспоминал о своем знакомстве с водой. Сперва он просто ничего не мог понять, затем все тело сковал пронизывающий холод, но постепенно ему стало даже приятно. Симу охотно рассказывал о купанье и каждый раз заканчивал словами:

- В воскресенье, может быть, опять пойдем на реку...

Быстро пролетело лето. Начались дожди. В каморке отсырели стены. На полу стояли лужи. Но вот и дожди миновали. Наступила зима, а с нею пришли холодные ночи. Вайра больше не сопротивлялась и теперь сама хранила деньги Симу. Их уже накопилось достаточно, и Вайра стала подумывать о том, чтобы соткать Симу пончо. Правда, она ни разу в жизни не ткала, но в детстве, когда пасла овец в горах, часами вязала и по­том часто наблюдала за матерью, садясь рядом с ней у ткацкого станка. Случалось, что в отсутствие матери Вайра иногда пробовала пустить челнок. Может быть, ей все же удастся соткать пончо?

-Я хочу соткать тебе пончо, — сказала она как-то вечером, подсчитав деньги, принесенные Симу.

- Шерсть здесь очень дорогая, на нее этих денег не хватит...

Пожалуй, он был прав. Шерсть им действительно была не по карману, но Вайра не хотела отказываться от своего замысла.

Свирепствовал январь. Холод проникал в каморку че­рез все щели и не давал спать. Соседи закрывали вход в свои жилища листами жести или фанеры, и тогда ле­дяной ветер бессильно метался по улице и стучал в двери, но войти не мог. Только Симу никак не удавалось раздо­быть жести или досок. Ночью Вайра согревала ребенка своим телом, но сама замерзала, а Симу приходилось еще хуже, он по-прежнему спал у порога.

В один из холодных вечеров Симу привел в каморку какого-то человека, который нес под мышкой сложенное пхуллу¹¹³ [113]. Торговец показался Вайре подозрительным. Он все время испуганно оглядывался, словно за ним гнались по пятам, глаза у него безостановочно бегали. Он развернул пхуллу и принялся расхваливать товар.

- Нам очень нужно пхуллу, — сказал Симу, — и цена подходящая...

- Сдается мне, что оно краденое, — задумчиво про­говорила Вайра.

Продавец рассыпался в уверениях, клялся, что на свете нет человека честнее его. Вайра прервала его из­лияния, спросив у Симу:

- Сколько он просит?

- Двести боливиано¹¹⁴ [114], — заторопился продавец, — ваш муж уже согласился на сто пятьдесят.

- Ты что, шутишь? — возмутилась Вайра. — За та­кую рвань отдать сто пятьдесят боливиано? В Тхантакхату сколько угодно хороших пхуллу, и стоят они ерунду...

- А сколько вы дадите? — спросил он, снова подо­зрительно поглядывая на двери. — Я тороплюсь.

Вайра дала половину. Продавец обиделся. Они еще долго торговались и сошлись на восьмидесяти боливиано. Вайра заверяла, что больше у них нет денег.

- Очень удачная покупка, — радостно сказала Вайра, когда торговец ушел. — Пхуллу еще совсем новое... Ты хорошо сделал, что привел его к нам.

Симу просиял.

Стали укладываться.

— Это пхуллу мы купили для тебя, — сказал Симу.

- Нет, тебе оно нужнее. На мне две юбки и шаль, а ты спишь у двери...

- Тогда накрой мальчика. Пусть хоть он не мерз­нет... Да и тебе не годится спать в холоде... А то молоко... Я помню, мать говорила сестре, что зимой женщины, у которых маленькие дети, должны тепло одеваться, не то пропадет молоко...

- Мальчику уже восемь месяцев, а молока у меня хватит.

Симу заколебался. Он не рискнул спорить с ней дальше. У нее такой трудный характер. Уж очень она упрямая, еще рассердится. Но разве может он оставить себе пхуллу, когда мальчик кашляет?..

- Я очень прошу тебя, мамай. Возьми для мальчика, — решительно произнес он и положил пхуллу Вайре на ноги.

Но она обеими руками схватила одеяло и швырнула им в Симу.

- Не надо мне твоего пхуллу... — закричала она. — И не приставай больше ко мне. Оставь меня в покое...

Задыхаясь от непонятной злости, она замолчала и по­вернулась лицом к стене.

И тогда Симу, почти не соображая, что делает, словно повинуясь какому-то зову, подошел к Вайре и лег рядом с нею, накрыв и себя и ее одеялом. Она не шевелилась. Прошло несколько томительных минут. Симу лежал на спине, боясь шелохнуться и почти не дыша. Сейчас она его прогонит. Но женщина, будто захотела его успокоить, повернулась к нему лицом.

Счастье было таким неожиданным, что Симу расте­рялся. До этой ночи он питал к Вайре благоговейное, почти религиозное чувство, готов был молиться на нее и был ей предан, как раб своей госпоже. Она ничем не по­ходила на индианок. Одевалась, как чола, а говорила так, красиво, что он иной раз с трудом понимал ее. И вот это неземное существо, эта богиня снизошла до него, стала его подругой, его женой... Чудо, настоящее чудо...

Вайра с той памятной ночи тоже очень переменилась. Куда девались ее мрачные мысли, ее задумчивость и молчаливость... Теперь она по малейшему поводу заливалась заразительным смехом, часто шутила и все время мурлыкала песенки.

- Я хочу рассказать тебе все... — сказала она Симу на третью или четвертую ночь.

Он обеспокоенно посмотрел на нее, но Вайра не сму­тилась, она хотела, чтобы ее друг знал, что ей пришлось пережить. Она начала с того беззаботного времени, когда еще девочкой пасла в горах родительскую отару, и не упустила ни одной подробности вплоть до того дня, когда Симу нашел ее на тротуаре и отнес в родильный дом. В глазах Симу светилось сострадание. Он и сам видел немало горя, но что значат его несчастья по срав­нению с теми муками, которые выпали на долю Вайры, такой нежной, такой чистой и благородной. У него в го­лове не укладывалось, что молодая женщина, едва всту­пившая в жизнь, могла перенести столько невзгод.

- Теперь ты все знаешь обо мне, — тихо прогово­рила Вайра. — Знаешь, какую женщину пустил к себе в дом... Подумай, подхожу ли я тебе. Может, мне лучше уйти...

- Нет, я не могу без тебя... — ответил Симу. — А те­перь послушай, как я жил до встречи с тобой...

И он не утаил ничего. Нельзя сказать, чтобы его жизнь была интересной. С детства он работал на хо­зяйском поле или в асьенде. А когда вырос и захотел жениться, то невесту взял к себе в дом молодой хо­зяин... Что тут говорить, мало хорошего видел он в жизни.

- Нет, говори, — просила Вайра. — Я хочу знать о тебе все — и прошлое, и настоящее.

Симу без всякого воодушевления, убежденный, что Вайра настаивает только из вежливости, продолжал рас­сказ о том, как он попал в город и какие злоключения об­рушились на него, индейского парня, впервые покинув­шего родные края. Так она узнала, почему он очутился на тротуаре в одних трусах и рубашке.

- Я часто думал о костюме, который ты мне при­несла, и никак не мог понять, где ты его достала, а спра­шивать боялся. Раньше я думал, что это чудо.

Вайра рассмеялась.

- Что ты! Просто я увидела тебя в таком виде и по­жалела. Мой хозяин был тогда в ссылке, а его костюмы висели в шкафу, и их ела моль. Я взяла один из костю­мов и отдала тебе. Однажды хозяйка решила посмотреть, не завелась ли моль в шкафу, и заметила, что одного костюма нет. Я призналась ей во всем. Тогда она сразу выгнала меня. В уплату за костюм она оставила себе мои деньги и вещи. Но это не все, она отобрала у меня дочку, она считает, что я ее могу испортить. Хозяин бы так не сделал... Он был хорошим человеком и жалел бед­ных. Мне пришлось очень трудно: уже нельзя было скрыть, что я беременна, и на работу меня никто не брал. Я хотела продать свою шаль, но как раз в тот день упала на улице...

Симу молча прижал ее к себе.

Очень скоро Вайра убедилась, что жить в каморке не­возможно, особенно в период дождей и зимой. Она по­няла и другое: заработка мужа на троих не хватало. Симу работал с утра до вечера и являлся домой, со­всем разбитый от усталости. Так он долго не протянет. И как Вайра ни экономила, как ни изворачивалась, Симу ходил без пончо, у него не было ни обуви, ни шляпы. Да и в доме многого недоставало: кувшин был только один, и тот слишком маленький, а посуды совсем немного — глиняный горшок, кастрюля, две жестяные ми­ски и одна ложка. Вайра сумела выкроить на новый кувшин побольше, потом приобрели для Симу обувь, но его белая шляпа поглотила все сбережения.

Как-то от соседей Вайра услышала, что картофель, лук, тыква и другие овощи на рынке в Каракоте стоят гораздо дешевле, чем в магазинах. На рынке она познакомилась с людьми, которые занимались перепро­дажей овощей. С утра они закупали их большими парти­ями, а в течение дня распродавали, развозя в тележках по улицам. Разумеется, тут требовались определенная ловкость и смекалка.

Вайра, улучив момент, когда дела Симу пошли лучше и у них опять скопилось немного денег, решила попытать счастья. Ребенок не был для нее помехой. Как все индианки, она прочно и удобно привязывала его к спине, и больше он ее не беспокоил. Вайра считала, что денег, с которыми она начинала, вполне хватит, однако оказа­лось, что купить на них можно не так уж много. Тем не менее она не отступила от своего намерения. Закупив картофель, она неподалеку от рынка выбрала удобное место и, разложив картофель на кучки, стала их прода­вать по весьма умеренной цене. Несмотря на довольно большую конкуренцию, Вайра торговала бойко. Вообще нужно сказать, картофель такой товар, который не залеживается, и к Вайре то и дело подходили поку­патели.

К вечеру она продала последнюю кучку и подсчитала выручку. Как она обрадовалась, когда выяснилось, что выручила она немало. А в том, что Симу пришлось по­обедать в таверне, а она сама кое-как перекусила на рынке, проглотив немного пхути¹¹⁵ [115], в конце концов не было ничего страшного.

Два раза в неделю в базарные дни Вайра торговала. Она очень быстро научилась нелегкому искусству де­шево покупать и, разделив картофель на аккуратные соблазнительные кучки, убеждать покупательниц не ску­питься. Вайра умела так разложить товар, что картофель выглядел особенно привлекательно, казалось, он гораздо крупнее и лучше, чем у других торговок, поэтому Вайра и запрашивала побольше, чем они. Торговалась она те­перь беспощадно. Сам дон Энкарно позавидовал бы ей, если бы услышал, как она сбавляет цену оптовика. Обы­кновенно Вайра находила дефекты в каком-нибудь из лежавших сверху клубней и предлагала половину того, что запрашивал торговец. Потом она перебирала весь мешок, придирчиво осматривая картофель, нет ли внизу гнилого или мелкого. Вайра недавно узнала слово «фитоктороз¹¹⁶» [116] и теперь постоянно пускала его в ход с са­мым авторитетным видом. Но едва сделка была заклю­чена, как Вайра уже стояла на своем месте и во все горло расхваливала тот же товар. А так как выбрать картофель она действительно умела, прибыль с каждым днем возрастала.

В дни, когда Вайра отправлялась в Каракоту, она вставала задолго до рассвета, будто ее толкала безжалостная рука доньи Элоты. Вайра наспех готовила завтрак и к восходу солнца с еще спящим сынишкой за спи­ной была на рынке. Вскоре появлялись первые повозки с сонными колонами и первые покупатели — горожане и жители ближайших селений. Косые лучи утреннего солнца освещали рынок, кишевший толпой; словно цветы на лугу, мелькали белые шляпы, разноцветные платки, расшитые пончо и цветастые юбки. Не смолкавший гул голосов слышался издалека, казалось, приближаешься к гигантскому улью. Под непрерывные крики торговцев люди бегали от прилавка к прилавку. Чего только здесь не было! Если бы кому-нибудь пришло в голову, соста­вить список товаров, продающихся на рынке, то выясни­лось бы, что здесь имеется все необходимое. Однако самое большое место было отведено под картофельные ряды. Вайра иной раз одна, а иной раз вместе со своими конкурентками, которых у нее было немало, осматривала одну за другой повозки с картофелем. Обычно все на­ходили цены слишком высокими, а картофель слишком плохим, пока не останавливались наконец на товаре подешевле, однако вполне приличном. Вайра всегда по­купала мелкий картофель, потоку что ее клиенты были бедняками, а мелкий картофель всегда дешевле, ведь с ним больше возни... Но бедняки не боялись потратить лишнее время, они боялись истратить лишнюю копейку... Иногда картофеля привозили столько, что Вайре и к вечеру не удавалось распродать свой товар. Вайра очень не любила, когда товар залеживался. Во-первых, его надо было целых три дня где-то хранить, а, во-вторых, картофель зачастую начинал гнить. Поэтому в по­добных случаях. Вайра прибегала к помощи зазывал — женщин с необычайно пронзительными голосами, Заглушая базарный шум своими криками, они, как наседка, нашедшая червяка, сзывали покупателей, изо всех сил расхваливая картофель Вайры. Стоило послушать, как они надрывались: «Папаман чуракуйчах¹¹⁷!».[117] Разумеется, подобные услуги даром не оказываются, и торговки, объ­единившись по восемь-десять человек, нанимали зазывалу, которая всегда получала свою долю с выручки.

Вскоре Вайра стала зарабатывать гораздо больше Симу и купила ему пончо. Каждую среду и субботу она приобретала что-нибудь из одежды или посуды.

Прошло некоторое время, и они смогли осуществить свою давнюю мечту — снять комнату недалеко от Каракоты. Все было бы хорошо, но тоска по дочери продолжала сжимать сердце Вайры. Да и Симу не чувствовал себя счастливым. Его самолюбие страдало. Жена, женщина, приносила домой больше денег, чем он, муж­чина, грузчик. Какой позор... Мрачное настроение Симу не замедлило сказаться на его поведении. Однажды в субботу он явился домой совершенно пьяным и без реала в кармане. Вайра не попрекнула его ни единым словом. Но в среду повторилось то же самое. Очевидно, отсут­ствие Вайры и обеды в тавернах не пошли Симу на пользу. Вспомнив совсем уже забытый вкус каньясо, Симу не мог остановиться и чуть ли не каждый день или напивался вдрызг или являлся навеселе: от него, как от бочки, несло спиртным. Вайра поняла, что над семьей нависла угроза, и в один из вечеров, когда Симу был в состоянии говорить, принялась увещевать его. Ее слова, как всегда, подействовали, и он поклялся, что прекратит пьянствовать. Однако продержался он лишь до субботы. В тот день Вайра вернулась из Каракоты хотя и поздно, но все же раньше его. Смеркалось. Вдруг Вайра из окна увидела, что Симу, качаясь во все сто­роны, как огородное пугало на ветру, бредет по улице, Вайра задохнулась от ярости. Едва он ввалился в ком­нату, как она запустила в него кастрюлей с ужином, которую собиралась ставить на стол, и разразилась неис­товой руганью. Симу только прислонился к стене, но не сказал ни слова. Когда буря отшумела, он проговорил:

- Другой бы на моем месте избил тебя... Но я тебя люблю...

- А зачем ты напиваешься? Ты же обещал мне... Скажи, зачем?

- Сам не знаю... Захочется выпить, пропущу ста­канчик… Думаю, можно еще один... Глядишь, и пошло…

Вайра горько заплакала. Нет, видно, никогда не ви­дать ей счастья... Она лепетала что-то невнятное, пытаясь хоть немного успокоить себя и повлиять на беспутного мужа, пока не услышала его сладкого похрапывания.

Симу очень любил субботы. По субботам он зараба­тывал больше обычного. От усталости с ног валился, и как тут не выпить, особенно если повстречаешь дружка. Двери всех таверн гостеприимно распахнуты настежь, и даже на улицах чувствуется соблазнительный запах каньясо... Короче говоря, в следующую субботу он опять не устоял. Подойдя к дому, Симу увидел Вайру, которая ждала его у входа с палкой в руках. Симу отстранил Вайру, прошел в комнату и сел в углу, но в то же мгно­вение на его голову обрушились удары, они сыпались один за другим. Симу ощутил ломящую боль в темени, потом по щеке поползло что-то теплое. Он потрогал за ухом, пальцы были в крови. Тут Симу разозлился, вско­чил и бросился на Вайру... Опомнился он только тогда, когда она, растрепанная, в разорванном платье, рухнула на пол, заливаясь слезами.

- Вайра, Вайра, — взмолился Симу. — Я не хотел тебя бить... Сам не знаю, как это вышло... Вайра, прости...

Вайра рыдала. Ее рыдания перемежались с крепкими выразительными ругательствами. Вот когда пригодился богатый словарь доньи Элоты! Наругавшись и наплакав­шись вволю, она поднялась и начала собирать свои по­житки. Потом посадила ребенка на спину, взяла узелок, послала Симу последнее проклятие и скрылась, хлопнув дверью так, что было слышно на улице.

Вайра поселилась у одной из своих приятельниц по рынку. Когда Симу протрезвел, он понял, что Вайра ушла от него навсегда, и чуть с ума не сошел от горя. Забыв обо всем, на свете, он искал ее повсюду. Два дня он бегал по городу и наконец напал на ее след, но она была твердой и неприступной, как скала. Напрасно он упрашивал, уговаривал, умолял. Нет, и все тут. Не бу­дет она жить с пьяницей.

Симу опять приплелся к Вайре, он не жалел слов, сравнивая ее со святыми, с королевами, с ангелами, и даже плакал, но только на третий раз она согласилась вернуться.

Именно в те дни Симу повстречал земляка, который сообщил, что отец Симу умер, а сестра вышла замуж, поэтому старушка мать осталась в хижине совсем одна. Услышав это, Вайра тотчас же сообразила, что случая упускать нельзя. Она понимала, что Симу нужно вытащить из города, таившего столько соблазнов. В селениях каньясо не продавали, значит, Симу перестанет пить. И она, едва только гость ушел, предложила Симу отпра­виться в его родные края.

Симу сначала не соглашался, но Вайра настаивала, и он уступил. Однако Вайра не знала, что делать с Сисой. Оставить дочку в городе она боялась. Правда, по­следнее время они виделись не особенно часто и побыть наедине им не удавалось. Девочку не обижали, бывшая хозяйка Вайры относилась к ней, как к своему ребенку. Но кто знает, что будет дальше... Сиса не была свободна: по настоянию хозяйки Вайра отдала ей метрику де­вочки, это означало, что бедняжка до совершеннолетия будет находиться в чужом доме. Но разве может мать бросить ребенка? И Симу придумал выход. Вечером перед тем, как они отправятся в Пуну, он выкрадет де­вочку. Только обязательно вечером. Так безопаснее. В темноте его никто не заметит, а утром они будут уже далеко...

Симу неоднократно ходил посмотреть на девочку, чтобы запомнить ее как следует. Она была такая хоро­шенькая, чистенькая и так красиво одета, что вполне могла сойти за ребенка кхапахкуна. Когда все вещи были уложены и можно было тронуться в путь, Симу, едва стемнело, притаился в засаде, впрочем, его на той улице никто не знал, поэтому особой осторожности не потребовалось. Несколько вечеров девочка не появлялась. И вот как-то она вышла из дому с маленькой плетеной корзиночкой в руках. Симу подхватил ее на руки, и в ту же ночь семья навсегда покинула город.

Как встретили Вайру в горах

Симу изнемогал. Колени его подгибались, во рту пе­ресохло, и кока, которую он жевал не переставая, совер­шенно не давала влаги. Зато пот ручьями струился по лицу. Идти было очень тяжело. Кроме огромного узла со скарбом, он тащил девочку, а ведь ей уже шел шестой год. Разумеется, избалованную Сису очень скоро уто­мило столь изнурительное путешествие. Городские туфельки натерли ей ноги, она захныкала, и Симу водру­зил ее на спину. Но ничего не поделаешь. Надо идти, хотя они уже совсем выбивались из сил.

Они приближались к последнему перевалу. Вайра шла позади Симу, Она задыхалась под тяжестью здоро­вого толстощекого мальчика, но старалась не отставать и не показывала виду, что смертельно устала. Ей страшно хотелось присесть хоть на минутку, отдохнуть, но было стыдно признаться мужу в своей слабости, и она продолжала шагать;

Когда они достигли перевала, Симу спустил с рук девочку и снял со спины узел.

- Скоро придем, — проговорил он, переводя дыха­ние. — Теперь уже близко.

Он сел, вытянув ноги и прислонившись спиною к вы­ступу скалы. Вайра, облегченно вздохнув, примостилась рядом и стала кормить мальчика грудью.

Они шли уже второй день. За первую ночь они до­брались до предгорья и немного поспали в овраге. Солнце было уже высоко, когда Симу и Вайра начали подниматься в горы. С детьми и вещами продвигались вперед очень медленно. Вторую ночь семья провела в глубоком укрытом от ветра ущелье, а на рассвете на­чала взбираться на самую крутую и высокую гору. Те­перь они отдыхали на ее вершине. Повсюду, насколько хватал глаз, тянулись гряды гор, нагроможденных самым причудливым образом. Некоторые из них напоми­нали гигантских змей, свернувшихся в клубок, другие — стада фантастических животных, третьи — мрачные раз­валины сказочных дворцов. Некоторые касались обла­ков своими седыми вершинами, но были и такие, что едва поднимались от земли, словно прижавшись к ней. Горы... горы... горы... красные, зеленоватые, серые, голу­бые. Вайра, любившая горы с детства, окинула востор­женным взглядом знакомую, но всегда волнующую кар­тину. Родные, прекрасные горы! Вершины, пропасти, пологие склоны... Горы без конца и без края. Вайра смо­трела, широко; открыв глаза. Далеко внизу виднелись яркие пятна пастбищ, под ними темнели заросли кустар­ника, ниже она различала леса и ровные площадки нолей. А над вершинами свирепствовал беспощадный ветер, который царапал лицо своими ледяными когтями.

- Во-он там, — тихо сказал Симу, протянув руку, — там хижина моей матери.

Вайра всмотрелась и увидела в котловине узенькие полоски обработанной земли.

- Когда мы дойдем? — спросила она.

- Думаю, до вечера успеем.

— Значит, еще немного, и я обниму твою мать! — весело сказала Вайра.

Она помогла Симу взвалить узел на плечи, и они двинулись дальше.

Солнце клонилось к закату, горы оделись в чудесный наряд из золотой парчи, сотканной прощальными лу­чами, с голубой лентой тумана, поднимавшегося из теснин. Ветер не унимался. Теперь он трепал спутанные, как конская грива, густые темно-зеленые травы. Хотя и Симу и Вайра были привычны к ходьбе по горам, они очень устали и спуск давался тяжело. Тропинки были едва заметны, а порой и совсем исчезали. Острые ко­лючки растений, как когти дикой кошки, впивались в руки и ноги. Местами заросли совершенно преграждали путь. Мелкие камешки выскальзывали из-под ног, и удержать равновесие было почти невозможно.

Закончив спуск, они слегка передохнули и тороп­ливо пошли дальше. До селения оставалось немного, но уже темнело. Высоко над вершинами, с которых они спустились, вспыхивали первые звезды. Легкий ветерок шелестел в сухой траве. В кустах зажглись огоньки свет­лячков. Вот наконец его родная хижина!

Навстречу с хриплым злобным лаем выскочила со­бака. Услышав лай, из хижины вышла мать Симу, но и она встретила их совсем не так, как ожидала Вайра, — она, как и собака, яростно набросилась на сына.

- Зачем ты пришел, негодяй? — сипло закричала старуха. — Убирайся сейчас же! Из-за тебя умер отец!.. Неблагодарный! Ты во всем виноват!

Симу и Вайра вздрогнули от неожиданности. Старуха не унималась.

- Чего тебе здесь надо? Ты не должен был возвра­щаться. А ты пришел и еще привел с собой чужую жен­щину. Убирайтесь оба…

Пораженный Симу молчал. Собака надрывалась и, прыгая вокруг него, лязгала зубами. Дети громко пла­кали. А мама Катира кричала:

- Уходи, говорю тебе! Не стой здесь! Уходи!

Вайра повернулась и пошла по тропинке. Симу, от­биваясь от собаки, нерешительно последовал за женой. Он был совершенно сбит с толку, не мог понять, что означало поведение матери. Куда теперь идти? Наконец собака отстала, и они остановились. Вайра посоветовала вернуться, чтобы переночевать хотя бы в кухне. Но едва они приблизились к хижине, все началось сначала: на них с рычанием бросилась собака, и опять выскочила из хижины мама Катира, на этот раз с палкой в руках. Пришлось уйти. Поплутав в темноте; они с трудом оты­скали заросшую кустарником расщелину и устроились там на ночь. Симу совсем приуныл. Мать, видно, помешалась. Отец умер, вот она и не может никак успокоиться. Подумать только, чего она наговорила! Он виноват в смер­ти отца! Как это? Он был в городе, а отец дома... Вайра утешала мужа. Все образуется. Нет такой матери, кото­рая не простила бы сына. Гнев матери, как пена: выкипит и пропадет, а под пеной — чистая вода материнской любви, которая никогда не иссякает...

Но и на следующее утро мама Катира оставалась непреклонной. Гнев ее обрушился не только на Симу, но и на Вайру, которую при дневном свете она хорошо рас­смотрела. Интересно, что за бесстыжая тварь пришла с этим мерзавцем? Кто она? Откуда взялась? Зачем она, как пиявка, присосалась к нему? Пусть сейчас же уби­рается отсюда подальше!

- Она хорошая женщина, мать, — умоляюще про­бормотал Симу. — Я люблю ее...

Он стоял перед матерью. Поодаль лежал узел, рядом с ним топталась Вайра с мальчиком на руках. Сиса испуганно ухватилась за ее юбку. Мама Катира, услы­шав, что сын осмелился возражать, подняла палку и несколько раз ударила его по плечам и голове. Симу не пошевелился, его руки были покорно сложены, а голова опущена. Мама Катира скоро устала. Она оперлась на палку, еще раз выругала Симу и Вайру и ушла в хи­жину. Им пришлось опять вернуться в ущелье. Там было очень сыро, и дети могли заболеть, поэтому Вайра пред­ложила Симу попроситься к кому-нибудь из соседей. Их охотно пустил к себе живший неподалеку добрый тата Тимуку и разрешил расположиться на кухне. А вечером он отправился к маме Катире и попытался уговорить ее,

Старуха приняла тату Тимуку не очень любезно. Не успел он и рта открыть, как она накинулась на него за то, что он пустил к себе в дом ее негодного сына. И хо­рошо бы его одного, а то еще эту митму¹¹⁸[118], без рода и племени. Если бы Симу вернулся один, она, его мать, и то не приняла бы его. Ведь он бросил родителей, не сказав ни единого слова. Бедный Анакилу не смог пере­жить такого горя... А теперь, когда этот негодник прита­щил с собой какую-то чужую женщину, пусть он и не надеется, что мать его простит! Тата Тимуку не переби­вал Катиру, он дал ей излить душу, а потом спокой­но заговорил. Он исчерпал все доводы и опустошил целый акулли¹¹⁹[119] отборной коки, но мама Катира по-прежнему и слышать не хотела о том, чтобы простить сына.

Однако тата Тимуку не зря славился своим упор­ством. После первой неудачной попытки в нем загово­рила уже не жалость к Симу, а уязвленное самолюбие, и следующим вечером он опять отправился к маме Ка­таре. И опять не один час прошел в бесплодных спорах, но непреклонность вдовы на этот раз была поколеблена. Тата Тимуку понял, что ее упрямство дало маленькую, еле заметную трещину. Когда он пришел домой, ожи­давшие его возвращения Вайра и Симу увидели в его глазах блеск, вселивший надежду в их сердца.

Поскольку мама Катира находилась в затруднитель­ном положении, оставшись совершенно одна и лишив­шись поддержки и средств, ниньу¹²⁰[120] Исику, управляю­щий имением, отнял у нее землю. Он знал, что за старую женщину никто не заступится. Но, прослышав о возвращении беглеца, он вызвал Симу к себе и предупре­дил, что он немедленно должен выйти в поле, чтобы отработать долги семьи за участок. Симу попытался было разжалобить помещика рассказом о своих бед­ствиях, но тот был глух к его мольбам и выпроводил беднягу, заявив, что очень занят.

Проработав в поле до вечера, Симу вернулся в хижину таты Тимуку. Старик сказал, чтобы они собирались, и сам отвел их к маме Катире. Она встретила сына так же, как и в первый раз, но Симу и Вайра, не обращая внимания на ее вопли, молча прошли в хижину и сели в углу. Старуха сначала опешила, потом схватила под­вернувшуюся под руку палку и принялась колотить Симу, он не сопротивлялся и лишь прикрывал руками голову. Расправившись с сыном, мама Катира взя­лась за ненавистную митму, которая, к ее удивлению, переносила побои с поразительным терпением. Выбив­шись из сил, старуха бросила палку и ушла в ком­нату, оставив непрошенных гостей в кухне. Утром по дороге в поле тата Тимуку привел в хижину обоих детей...

Первые дни у свекрови были большим испытанием для Вайры. Старуха совсем не разговаривала с ней и не скрывала презрения. Иногда она так смотрела на Вайру, словно хотела ее убить своими взглядами.

Хижина состояла из небольшой комнатушки и кро­шечной кухни. Одну половину комнаты занимала ле­жанка, сложенная из кирпичей, а другая была сплошь заставлена ветхой мебелью и домашней утварью. Мама Катира спала на лежанке, устланной вылезшими шку­рами лам. Вайра и Симу, чтобы освободить место на полу для себя и детей, сложили всю рухлядь в одну кучу.

В первую ночь старуха, уже погасив коптилку, никак не могла успокоиться, долго раздавался ее дребезжа­щий голос. Громко всхлипывая, она перечисляла обиды... Нелегко жить на свете одинокой бедной вдове. Муж весь свой век гнул спину, но так и не сумел обеспечить спокойную старость несчастной женщине. Взял да и умер. Ему хорошо. А ты мучайся, ведь жить как-то надо. Весь год был такой неудачный, словно над хижиной тя­готеет чье-то проклятие. Одна беда за другой, отды­шаться не успеваешь. А если бы Симу не убежал, все было бы по-старому... Только они со стариком пришли в себя после исчезновения сына, как пала единственная лошадь, а была еще совсем здоровая. Потом три ламы заблудились в горах. Паслись, паслись и забрели куда- то к дьяволу на рога, больше их никто не видел... А тут еще Тибука, не спросясь родителей, вышла замуж, когда еще уборка не кончилась. Старый Анакилу еле-еле опра­вился. Столько несчастий за один год! Подумать только! Бедный старик сначала только вздыхал, потом заболел и умер. Она осталась одна, а Симу все не возвращался.

Теперь вот заявился, когда думать о нем забыли, да еще привел с собой эту противную чужую женщину, эту митму. Разве такая будет работать, она только и умеет, что бегать за Симу! Один ее вид чего стоит! Какая по­рядочная женщина оденет такую юбку, которая еле-еле прикрывает колени? А что за блузка на ней! Смотреть стыдно! Вот-вот лопнет на груди. И что за штуку она одела себе на голову вместо шляпы? Просто колокольня, да и только! Туфли на каких-то гвоздях, на них и ходить-то нельзя, вот она и вихляется, толкни — упадет! Говорят, так одеваются все женщины в городе, так ведь известно, какие они...

Прослушав две или три ночные проповеди, Симу по­нял, что долго не выдержит, и решил построить жилище для своей семьи около пустовавшей овечьей клети, а из нее сделать маленький дворик. Один из прежних друзей по­могал ему. После работы в поле они за несколько вече­ров под непрерывный аккомпанемент ругани старой Ка­тары натаскали камней для стен.

- Давай построим высокую просторную комнату с навесом, как строят у вас в долине, — предложил Симу.

- Давай, — поддержала Вайра, — под навесом я буду ткать.

К сожалению, не одна Катира встретила Вайру так враждебно, другие отнеслись к ней не лучше. Жители селения знали друг друга, были как родные, а она митма. Кто скажет, что она делала раньше, когда жила в городе? Известно, чем там занимаются женщины. Ничего доб­рого от нее не жди, да и ленива она, наверное. А гово­рят, с кем поведешься, от того и наберешься. Глупый Симу! Притащил с собой из города митму, когда в селе­нии сколько угодно хороших девушек. Вот разиня! Нет ему ни в чем удачи. Ушел в город из-за того, что Робуста уступила молодому хозяину, а вернулся оттуда с бабой, которая, видать, погуляла, раз у нее двое детей и оба от разных отцов... Ну где вы еще такого дурака най­дете?

Больше всех поносила Симу его сестра Тибука. Хорош братец, нечего сказать. Поддался на соблазны какой-то распутницы, да еще привел ее, эту язву, в родное селе­ние. Прогнать их надо подальше, чтоб и духу их тут не было. А то как бы не пришлось потом пожалеть... Симу еще может остаться, но эта кхенча¹²¹[121]... пусть убирается со своими выродками. Подумаешь, жена... Да они, поди, и не венчаны.

Как-то Симу похвастался приятелю, который помогал ему строить дом, что Вайра хорошо готовит и умеет варить чудесную чичу и научилась этому, когда была служанкой у чоло. Вот тут уж языки заработали вовсю! Теперь понятно, почему она похожа на чолу! Понятно, от кого она переняла тихую кошачью поступь, сладкую речь и свою коварную повадку. А шрамы на ее ногах? Знаете, за что так наказывают? Надо быть с ней по­осторожнее...

С Вайрой никто не желал водиться. Симу тоже доста­валось. Ладно, пусть он женился на митме, это еще куда ни шло. Но с тем, что она была яной, рабыней у чоло, никто не хотел примириться. Ну и дурак этот Симу! Из огня да в полымя. Отказался от Робусты потому, что она пошла в имение и не посмела перечить хозяину, а женился на рабыне. Позор, позор! Разве сосчитаешь мужчин, с которыми спала эта митма, если она прижила двоих детей?.. И разве можно ее равнять с Робустой? Робусту здесь все знали, здесь она родилась и выросла. Ну, случился с ней грех, но это не помешало Анаку, силь­ному и работящему парню, жениться на ней. А эта при­шлая... Да что говорить — Митмаяна. Так за Вайрой утвердилось прозвище.

Вайра страдала от недоброжелательства жителей селения, но не покинула Симу. Здесь ее по крайней мере никто не бил. Недобрые взгляды и сплетни все-таки легче переносить, чем удары, а быть кухаркой в го­роде, часами стоять у раскаленной плиты и исполнять прихоти хозяев тоже несладко. Теперь у нее был один хозяин — муж. Она уже давно привыкла к нему и со вре­менем привязывалась все больше и больше. Вайра чув­ствовала, что у него даже мысли не появлялось расстаться с ней из-за пересудов, хотя кормить такую семью было нелегко; с матерью Симу жилось бы гораздо лучше.

А пока им приходилось трудно. По утрам ели жидкую похлебку из картофельной муки, вечером — бобы со жгучим ахи. Тата Тимуку дал им взаймы картофеля, но хватило его ненадолго. Голодная Сиса часто плакала, мальчика же никакими силами нельзя было оторвать от груди. Мама Катира или горько рыдала, или злобно ругалась. Ниньу Исику отказался помочь Симу, пока он не рассчитается со старыми долгами. Продать было не­чего. Оставалось жить впроголодь и терпеть.

Вайра работала за троих. Встав, она подметала хижину и двор. Потом стирала. Как-то она связала из остатков шерсти, обнаруженной среди всякого хлама, длинный чунпи и продала в селении, до которого было чуть ли не целый день пути. Там она купила кинтал¹²² [122] маисовой муки и притащила домой, чтобы приготовить мукху и немного заработать. Вайра ни минуты не сидела без дела. Стоило старухе взяться за что-нибудь, как она подбегала к ней со словами: «Я сделаю, мама...» Бывало, не успеет свекровь сказать, что вода на исходе, как Вайра уже бежит к источнику. Но окончательно смягчить сердце мамы Катиры помогло Вайре ее умение ухажи­вать за больными. Она лечила маму Катиру лучше вся­кого ханпири. Вайра принесла из города маленькую аптечку, которую ей подарил врач еще до того, как его сослали. Оказалось, лекарства помогают ничуть не хуже миллу. Мама Катира теперь ворчала реже и плакать перестала. В хижине понемногу становилось веселее, и это не прошло незамеченным. «Митмаяна околдовала маму Катиру» — таково было всеобщее мнение. Слушая, как старуха хвастается сноровкой и умом Вайры, люди удивлялись: «Такого еще на свете не было, чтобы све­кровь хвалила невестку...»

Пока Вайра хлопотала по дому, Симу не покладая рук трудился на отведенном ему клочке земли, он упра­вился вовремя, погода стояла хорошая, и урожай превзо­шел все ожидания. Они полностью расплатились с дол­гами в асьенде и возвратили весь картофель, взятый взаймы. Дети будто разучились плакать, хотя Вайра отняла младшего от груди. А мама Катира даже улы­балась своим беззубым ртом, поглядывая на трех ове­чек в клети и на кур, разгребавших землю в поисках корма для цыплят.

Вскоре после уборки урожая Симу достроил дом с навесом, с настоящей дверью и даже с окном. Совсем как в долине! Но чего он стоил! Сколько воскресений и сколько вечеров проработал Симу, а в полнолуние он трудился и по ночам!

Несмотря на недоброжелательство жителей селения, на чхаллаку¹²³[123] пришло много прежних друзей Симу и все родственники, кроме упрямой Тибуки. Сначала ханпири совершил приношение Пачамаме, которая, судя по всему, приняла его благосклонно, потом приступили к еде, выпили чичи, потанцевали — словом, все было как у людей.

На следующий день тата Тимуку, который на ново­селье ел и пил больше всех, почувствовал себя так плохо, что не смог выйти на работу. Узнав об этом, мама Ка­тира отправилась его проведать. К вечеру ему стало хуже, в его хижине толпились обеспокоенные родные. Всегда веселый тата Тимуку лежал с искаженным от боли лицом и время от времени издавал глухие стоны. А когда страдания становились нестерпимыми и по телу пробегали судороги, тата Тимуку требовал, чтобы ему немедленно дали нож.

- Ой, больно! — кричал он. — Живот болит! Дайте мне нож! Я разрежу себе живот! Я хочу скорее умереть...

Никто из присутствующих не двинулся с места. За ханпири уже послали, теперь надо ждать. Но мама Катира не могла оставаться равнодушной к страданиям таты Тимуку, она заговорила, невзирая на общее не­одобрение. Бедный старик очень мучается, с ней тоже та­кое случалось. Она может позвать невестку. Это просто удивительная женщина. Она все умеет делать, умеет и болезни лечить. Когда у них в хижине кто-нибудь забо­левает, они не посылают за ханпири. Зачем такие рас­ходы? Невестка сама выхаживает и мужа, и детей. У нее есть целебные кружочки и горькая мука в бумажках, которыми лечат в городе. Надо позвать ее, и она поставит на ноги тату Тимуку...

Тем временем тата Тимуку все настойчивее требовал, чтобы ему дали нож, а посланный за ханпири еще не возвратился; ханпири жил далеко, и не всегда его можно было застать. Мама Катира продолжала расхваливать способности Митмаяны и предлагала пригласить ее. Но ответом ей было молчание: никто не сказал ни да ни нет...

Вскоре появился запыхавшийся посланец. Он пе­чально сообщил, что не нашел ханпири. Мама Катира настаивала на своем, и тогда кто-то из старших родствен­ников больного кивнул в знак согласия. Побежали за Митмаяной. Когда она пришла, тата Тимуку лежал без сознания. Вайра с первого взгляда поняла, в чем дело. Ей не раз приходилось наблюдать подобные случаи среди пациентов хозяина. Она приглядывалась к тому, как он их лечил, а иногда даже помогала: подавала лекар­ства или делала перевязку. Пощупав пульс таты Тимуку, Вайра приступила к лечению. Присутствующие со сдер­жанным любопытством наблюдали за Митмаяной. Она действовала иначе, чем ханпири. Когда она принялась размешивать в кружке какую-то белую пыль, многие испугались. Кто знает, что это за снадобье? Уж не дьявольское ли оно?

Через десять минут после того, как ослабевший боль­ной выпил лекарство, ему стало чуть-чуть легче. Мама Катира очень гордилась невесткой, которая не ударила лицом в грязь. Старуха даже забыла о небесных силах и считала, что своим исцелением тата Тимуку обязан исключительно мудрости Митмаяны. А как же иначе! Все убедились, что жена ее сына лечит не хуже городских врачей. Ни один ханпири не мог бы так быстро помочь умиравшему тате Тимуку. Какая удача, что Симу при­вел в селение эту необыкновенную женщину. И мама Катира впервые в жизни расплакалась от счастья, она благодарила богов, пославших ее сыну такую жену.

Между тем солидная доза слабительного оказала свое действие. Тата Тимуку вскочил и стремглав выбежал из хижины... Вернувшись, он уже не требовал ножа и не хватался за живот. Блаженно улыбаясь, он заснул спокойным сном. Родственники его, бросая удивленные взгляды на Митмаяну, стали расходиться.

Известие об исцелении таты Тимуку не только об­летело все хижины селения, но и проникло за его пределы. Оказывается, Митмаяна была не такой уж плохой, а они-то ее ругали! И кто это распустил про нее такие неспра­ведливые слухи? Нехорошо получилось, очень нехо­рошо...

В селении проживало около двухсот человек, и не проходило недели, чтобы в какой-нибудь хижине не было больного. Особенно часто хворали дети. Ханпири не всегда мог справиться с болезнью: если заболевал чело­век молодой и полный сил, заклинания обычно помогали, но старикам и детям они чаще всего не приносили пользы. Раньше и сами больные и их родственники покорялись судьбе, однако с тех пор как Митмаяна вылечила такого глубокого старика, как тата Тимуку, ее звали к больным старикам и детям охотнее, чем ханпири. Всем очень нра­вилось, что Митмаяна не только лечила, но и очень вни­мательно относилась к больным. Она не кричала на них, как ханпири, и никогда не требовала платы вперед. Зато, когда после ее лекарств больной выздоравливал, благодарные родственники сами приносили ей, кто что мог; кто дюжину яиц, кто курицу, а кто и ягненка...

Подобно лучу утреннего солнца, который, продираясь сквозь густые заросли, проникает на дно мрачного ущелья, Вайра все глубже входила в сердца жителей селения. Не только ее весьма поверхностные познания в медицине, но прежде всего большой жизненный опыт приносили людям ощутимую пользу. Вайра стояла неиз­меримо выше бедных обитателей Пуны, и они вскоре прониклись глубоким уважением к ней.

Вайра тоже очень изменилась, стала общительнее. По вечерам или во время лечения она охотно рассказы­вала все, что знала о жизни в долине и в городе. Свои рассказы она пересыпала остроумными шутками, но было в них и такое, что заставляло людей призаду­маться. Несмотря на молодость Вайры, даже мужчины часто обращались к ней за советом по хозяйству или по семейным делам, а уж о женщинах и говорить нечего. Так росло влияние Вайры. Особенно важным было то, что она умела читать, писать и свободно говорить на юрах сими¹²⁴[124]. Не раз это помогало индейцам при пере­говорах с хозяевами асьенды. Поэтому не удивительно, что пеоны стали относиться к Вайре не только с уваже­нием, но почитали ее за существо высшее и необыкно­венное. Однако прозвище Митмаяна за ней сохранилось, хотя и приобрело уже не пренебрежительный, а почти­тельный смысл.

И здесь, в селении, Вайра не оставила своей мечты, которая родилась у нее еще в городе: соткать пончо для Симу. Долгое время она собирала шерсть, потом сходила на рынок, купила красок и выкрасила мотки. Симу соорудил ей станок под навесом, выстругал и отполировал челнок, и она взялась за дело. Вайра твердо решила сделать своему мужу такое пончо, какого не было ни у кого в селении, и поэтому ей часто казалось, что ее работа никуда не годится; тогда она распускала готовую ткань. Случалось, что, разозлясь на свое неумение, она швыряла челнок, забрасывала в темный угол мотки и хва­талась за работу по дому. Но скоро она опять чувство­вала, что ее тянет к станку, и снова бралась за пряжу. Постепенно дело пошло на лад, и Вайра наконец доби­лась своего: пончо было готово. Как и следовало ожи­дать, Симу пришел от него в восторг, и не только Симу — все селение восхищалось работой Вайры. Когда Симу в первый раз появился в обновке, вокруг него собралась целая толпа, все разглядывали и трогали чудесное пончо. Ни у кого не было такого тонкого, красивого и яркого пончо! Молодые мужчины буквально лопались от зави­сти, каждый из них дорого бы дал, чтобы пощеголять в таком наряде.

Принарядив Симу, Вайра смогла подумать и о себе. Она накопила шерсти, купила красок и начала вя­зать льихлью. Вайра уже давно присматривалась к на­рядам местных женщин, больших щеголих, как и все женщины на земле, но их накидки ей не нравились. Под­бор красок она находила неудачным. Черные и крас­новатые или черные и голубые полосы, а по ним бе­лые и красные узоры — такое сочетание ей казалось скучным, оно не радовало глаз. Вайра вспоминала яр­кие краски долины, прекрасные и сочные, как цвета ра­дуги.

Льихлья далась Вайре нелегко, хотя она уже кое-чему научилась, когда ткала мужу пончо. Но вот на­кидка была окончена, и последовал такой взрыв восторга, которого не вызвало даже пончо Симу. Девушки толпами прибегали в дом Митмаяны полюбоваться ее работой. Многие пробовали подражать, но у них ничего не вышло. Как-то к Вайре пришла красивая и неглупая Манукита, единственная дочь таты Микулы, одного из самых зажи­точных колонов. Она принесла богатый подарок и по­просила помочь ей связать льихлью, хоть немножко по­хожую на ту, что Митмаяна связала себе. Вайра охотно взялась учить Манукиту, потому что девушка очень хорошо/ткала и вязала, она не умела лишь подбирать краски. Скоро Манукита научилась этому искусству ничуть не хуже самой Вайры.

Все юноши селения мечтали о таком пончо, как у Симу, а девушки умирали от желания покрасоваться в прекрасной льихлье, сотканной руками Вайры. Так у нее появилось много заказов, и доходы семьи значи­тельно выросли.

Не прошло и года после возвращения Симу из города, как судьба подарила ему сына. Обрадованная мама Катира настояла, чтобы внука назвали именем покойного деда, и никому не уступила права нести новорожденного в церковь, хотя расстояние было немалое и годы тоже давали себя знать. Если бы вы видели это торжество! Друзья и родственники одели праздничные наряды, разукрасили сбрую и седла лошадей лентами и, окружив пестрой кавалькадой женщин, сопровождавших мать и бабушку с младенцем на руках, двинулись в храм. Со­бралось много народу, играла музыка, а на колокольне звонили колокола.

После крестин, как заведено, счастливый отец устроил угощение в чичерии. Пили и ели до тех пор, пока не ва­лились под стол... А наутро, растрепанные, с покрас­невшими глазами, отправились домой. У селения их под­жидал молодой хозяин, он крепко сжимал кулаки, и его вид не предвещал ничего доброго.

Короткое путешествие на улицу Подкидышей

В тихом переулке, где было больше заборов, чем домов, расположенном в центре квартала Кожевников, жил человек по прозвищу Подкидыш, а по профессии, как и все вокруг, кожевник. Это прозвище весьма не­двусмысленно говорит о первых его шагах в путешествии по грешному миру.

Много лет назад один трудолюбивый кожевник, про­живавший в переулке, женатый, но бездетный, услы­шал на рассвете какой-то подозрительный писк, а выйдя во двор, увидел у ворот своего дома ребенка. Сочтя эту находку за дар небес, добрый кожевник благоче­стиво перекрестился и передал дитя на попечение бес­плодной супруге. Младенец не прожил у вновь обретен­ных родителей и года, как его приемная мать умерла от туберкулеза, оставив малютку на руках неутешного вдовца. Тот не мог долго переносить одиночества и вскоре женился. Вторая жена — молодая и сильная женщина — за несколько лет подарила кожевнику полдюжины ребятишек. Подкидыш подрастал, с ним особенно не церемонились, его так и называли Подкидышем. Как это обычно бывает, он нянчился с младшими ребя­тишками; позже, когда он подрос, его стали обучать ремеслу, так как старший мальчик был слабым и болез­ненным, а следом за ним шли две девочки. Мачеха, разумеется, не баловала Подкидыша, его держали впроголодь, зато на побои не скупились, и Подкидыш рос тощим, вечно голодным и ужасно грязным мальчиш­кой.

Четверо детей кожевника умерли так же незаметно, как и появились на свет. Старший умер от туберкулеза, девочки — от скарлатины, а четвертый утонул в чане для дубления кож. В живых остались двое младших: де­вочка и мальчик. Девочка была некрасивой, но умненькой и работящей. Она любила хозяйство, шила, стря­пала. Без всякой видимой причины она терпеть не могла Подкидыша. Однако, по злой иронии судьбы, которая так часто удивляет нас, смертных, Подкидыш, став юношей, воспылал страстью к презиравшей его девице. В день, когда она узнала о его намерениях, она по­чувствовала такое отвращение к жизни, что решила по­кончить с собой, тем более что у нее не было возлюблен­ного, который смог бы защитить ее честь.

Пока она выбирала наиболее удобный и безболезнен­ный способ расстаться с жизнью, решимость ее несколько ослабела, но отнюдь не ослабела ненависть к Подкидышу. Кто знает, какой злодей породил его и какие несчастья обрушатся на женщину, которая соединит с ним свою судьбу? Нет, не случайно она презирала его с детских лет. Девушка плакала ночи напролет, но это не мешало ей награждать Подкидыша самыми изо­щренными оскорблениями. Однако, когда ее родители отправились в лучший мир и братец пустился во все тяжкие, она поняла, что ненависть пока придется забыть. А потом как-то само собой случилось, что в один прекрасный день она выходила из церкви верной женой и рабой Подкидыша.

Против ожиданий жены, он оказался человеком весьма предприимчивым. Прежде всего ему следовало подумать о том, как разделаться с любезным шурином, кутежи и пьянки которого грозили разорением. Подкидыш решил толкнуть его на путь политической борьбы. В те стран­ные времена выборы обходились без выстрелов, но в одну из компаний пуля наемного убийцы покончила с беспо­койным шурином. Устранив эту помеху, Подкидыш, за­сучив, рукава, принялся за дело, которое росло как на дрожжах, и через несколько лет имел полное основание посматривать свысока на всех кожевников города. Его сафьян и бадановая кожа не знали конкуренции, и вскоре он прибрал к рукам мелкие предприятия соперников, а остальные согласились вести торговлю через его по­средство.

Несмотря на плохо скрываемую зависть соседей, Под­кидыш очень скоро стал самым богатым чоло квартала и понемногу расширил свои операции. Снедаемый жа­ждой наживы, Подкидыш скупил пустовавшие участки земли не только в переулке, но и на соседних улицах и выстроил дома, которые сдавал внаем. У него было много детей — не только от жены, но и внебрачных, но никто из них не был его опорой в старости. Дело стало распадаться, и, когда он умер, большинство кожевенных мастерских переулка, созданных его потом и кровью, уна­следовали имя Подкидыша. Некогда глухой переулок превратился в улицу, которую называли Калье де лос Ботадос¹²⁵[125]. Мастерских было много, и все они носили имя Ботадо, поэтому одних Ботадо от других отличали так: Ботадо Рафато — тот, у которого есть дом, Ботадо Хуансито — тот, что торгует плохим товаром, Ботадо Ма­нуку — тот, у которого умер сын.

Среди многочисленных потомков первого Ботадо вы­делялся один из внебрачных сыновей, по имени Канталисио. Как известно, в народе не любят длинных имен, поэтому отпрыска знаменитого кожевника звали просто Ботадо Кантито. Родился он в чичерии, расположенной в самом конце переулка, и детство его прошло среди кувшинов е чичей и чанов с дубильным раствором. Настало время подумать о Женитьбе, и Кантито после длительных колебаний остановился на дочери вдовы, дававшей деньги под проценты, ибо больше всего на свете любил пре­зренный металл. Заполучив денежки почтенной вдовы, Кантито бросил ремесло и занялся торговлей. В то время как законные дети его отца ворочали палками в ду­бильных чанах и, потея, мяли кожи, он скупал кожу, так сказать, на корню, то есть на бойне, и держал ее на складах до тех пор, пока кожевники, ощущавшие недо­статок в сырье, не покупали ее по бешеным ценам. Кан­тито хорошо знал свое дело, разбирался в товаре, и тор­говля приносила ему большую выгоду.

Он настолько разбогател, что смог за короткое время приобрести солидную недвижимость: два больших дома в центре квартала, живописное поместье в Калакала и усадьбу на холмах Коломи.

Ботадо Кантито был весьма представительным муж­чиной; высокий и крепкий, одетый во все черное, он уверенным шагом проходил по городским улицам, если торопился куда-нибудь по делам. Обычный его костюм состоял из короткой куртки, широкополой шляпы и лаки­рованных туфель. На животе поблескивала массивная золотая цепочка, в жилетном кармане тикали часы марки «Уолтэм». Встречные, почтительно снимая шляпы, усту­пали ему дорогу, а более любопытные останавливались и долго смотрели вслед богачу.

Женился он на женщине очень красивой, которая была значительно моложе его, но, сын своего отца, Бо­тадо Кантито не удовлетворялся тем, что полагалось ему по закону. Его доброе сердце жаждало благотворитель­ной деятельности, и он не упускал случая облагодетель­ствовать ту или иную молоденькую чолиту. Обычно он приобретал мелочную лавку и дарил ее девушке, а она в знак признательности производила на свет премиленького малыша, как две капли воды похожего на благо­детеля.