Янакуна

- Почему? Что с ней случилось? Отвечай же, Симу, отвечай!..

- Наверно, она заболела... Ей стало дурно... А тут еще такой ветер... и ночь холодная...

- Ты не обманываешь меня, Симу?.. Не может быть... Она же была совсем здорова...

- Я не обманываю тебя, Вайра...

- Ты что-то скрываешь...

- Нет, я ничего не скрываю...

Как только они вошли в хижину, Вайра вырвала дочь из рук Симу, тесно прижала к своей груди и поло­жила на кровать. Прибежала встревоженная, с немым вопросом в глазах мама Катира. Сиса прерывисто ды­шала, ее помутневший взгляд блуждал по лицу матери. Вайра дрожащими руками развернула пончо. Вся юбка девочки была в крови. Вайра не закричала и не упала в обморок. В обморок падают только кхапахкуна. Она присела на краешек кровати и безмолвно застыла, только глаза ее блестели, как лезвие навахи. В своей суро­вой неподвижности она походила на дикую неприступ­ную скалу. Слезы высохли, и ни единой жалобы не со­рвалось больше с ее уст.

- Я этого все время боялась, я этого ждала... И это случилось. — В голосе Вайры звучала угроза. — Я молча переносила надругательства этого грязного пса. Я была покорна, как рабыня. Но он изнасиловал мою дочь, и теперь ему нет прощения, его не простят ни небо, ни земля...

Мама Катира бросилась к девочке и в ужасе отпря­нула. Она упала на колени, ее отчаяние не знало пре­делов. Как вы допустили, святые, чтобы эту нежную голубку растерзал стервятник?! Будь он проклят! Будь проклят навеки! Проклятие его ненавистному роду!.. Проклятие его матери, проклятие отцу! Проклятие его сестрам и братьям, я проклинаю всех их!

Подняв кверху полные слез глаза, старуха упала на колени и, сложив ладони на груди, продолжала выкри­кивать проклятия. Потом, немного успокоившись, пошла в кухню зажечь огонь в очаге,

А Вайра непослушными руками рылась в пыльных пакетиках и крохотных узелках, разыскивая лекарство для девочки. Симу неподвижно, с остановившимся взглядом сидел на корточках в углу и жевал коку. Сиса заснула. Время от времени она негромко стонала и бормотала что- то неразборчивое, а то вдруг со страхом вскрикивала:

- Пощадите меня! Пощадите меня, ньу Исику!

Вайра и Симу всю ночь не сомкнули глаз. Мама Ка­тира помогала им, пока они мыли девочку и давали ей лекарство. Под утро, когда девочка затихла, Вайра на­чала собираться в путь. Симу беспрекословно исполнял все ее распоряжения. Она зарезала и сварила курицу, наварила картофеля, связала в узел одежду. Скоро все было готово: продукты уложены в котомки, лошадь осед­лана, к седлу прикрепили упитанного барана. Вайра поло­жила в кошелек два реала — все имевшиеся в доме деньги, устроила грудного Исико за плечами и взяла ло­шадь под уздцы. Сису осторожно посадили в седло. Мама Катира запричитала, как на похоронах, и лошадь трону­лась.

Облачко, касавшееся вершины горы, порозовело, словно стыдливая девушка, смущенная нескромным взглядом. Сиса жалобно стонала при каждом толчке. Вайра шла, опустив голову, согнувшись под тяжестью непереносимого горя, но в глазах ее светилась надежда. Она отомстит! Закон покарает чудовище! Горький путь от родной хижины до селения она полила слезами, горы слышали проклятия, которые она слала хозяйскому дому, всей семье этих выродков. До селения они добрались в полдень и направились прямо к коррехидору. Откорм­ленный жирный баран говорил сам за себя, и Вайре не пришлось долго сидеть в тени дома коррехидора и ждать, когда тот обратит на нее свое не всегда благосклонное внимание. Прерывающимся от волнения голосом она рассказала о преступлении, жертвой которого стала ее одиннадцатилетняя дочь, еще совсем не сформировав­шаяся, хрупкая, ни в чем неповинная. Коррехидор слу­шал Вайру с видимым сочувствием. Казалось, он готов немедленно арестовать злодея и даже обдумывает, ка­кому наказанию подвергнуть его. Когда Вайра кончила, он выразил бурное возмущение. Негодяй, безусловно, достоин кары, и коррехидор принялся перечислять нака­зания одно за другим, словно клал поленья в костер правосудия, но огонь справедливой мести так и не запылал.

- Я не настолько смел, — заявил коррехидор, — чтобы ссориться с такими крупными землевладельцами. Они сильны и постоят за себя.

Вайра была ошеломлена. Она никак не ожидала та­кого ответа. Она хотела закричать и не могла, хотела заплакать, но ни единой слезинки не выкатилось из ее глаз.

— Значит, справедливость не для меня? — спросила она, нарушив тягостное молчание. — И никто меня не поддержит?..

-Что ты! — воскликнул коррехидор. — А судьи?

- Судьи... — повторила как эхо Вайра, вставая и направляясь к выходу. — Тогда пойду к судьям.

С решительным видом Вайра пошла в корраль и вы­волокла оттуда барана. Когда она была уже на улице, ее догнала служанка коррехидора, которая отчаянно во­пила и размахивала кулаками.

- Сейчас же отдавай барана! Нет, вы видели когда-нибудь подобную наглость! Отдавай, проклятая инди­анка!

- Барана я подарю тому, у кого есть власть, — спо­койно ответила Вайра. — А твой хозяин сам сказал, что у него нет власти...

Служанка вцепилась в барана и стала тянуть его к себе, но Вайра оказала сопротивление, завязалась борьба, обе стороны не скупились на крепкие выраже­ния. Начинали собираться любопытные, их пристальные взгляды смутили служанку, и она отступила.

В селении не было не только судьи, в нем не было даже грамотных, поэтому все жалобы разбирались в дру­гом селении, до которого нужно было добираться пол­дня. Без колебаний пустилась Вайра в нелегкий путь. Полуденное солнце нещадно палило, сухой ветер об­жигал лицо. Лошадь шла по крутым, едва различимым тропинкам. Сиса тихо всхлипывала. У нее уже не было сил стонать. Поздно вечером они добрались до незнако­мого селения и остановились переночевать. В одном из домиков на окраине их приютила немолодая женщина, она накормила путниц и постелила для них на полу овчины. Сиса с каждой минутой чувствовала себя хуже, у нее опять началось кровотечение. Вайра ничем не мо­гла помочь девочке и заплакала бессильными слезами. Хозяйка всячески старалась утешить ее. Однако, когда женщина узнала, что случилось с Сисой, она возмути­лась.

- Я бы не стала искать у них справедливости, — говорила хозяйка. — Я бы сама отомстила за свою дочь! Я бы сожгла этого злодея живьем, размозжила бы ему голову! Я бы выпила его кровь! Вот как я разделалась бы с ним, нет, мне бы не понадобились их судьи, они всегда на стороне богатых. Богачи держат этих судебных крыс в своих руках!

Слушая ее, Вайра продолжала рыдать. Сиса слабо, едва слышно стонала.

- Слезами горю не поможешь, — продолжала хо­зяйка. — Еще успеешь наплакаться. Лучше о дочери по­думай. Ты уверена, что ей ничто не угрожает? Ну а я думаю, что для нее нужно кое-что сделать. Идем со мной, да поскорее.

В селении жил аптекарь, который понемногу лечил. Но было уже поздно, и он лег спать; к счастью, окно спальни выходило на улицу.

- Не бойся, — тихо проговорила женщина. — Я про­даю ему голубей и яйца. Он меня знает, да и кто здесь не знает маму Фортуну?

Она негромко постучала в окно, ответа не последо­вало. Тогда мама Фортуна принялась умолять аптекаря открыть им дверь так почтительно и смиренно, словно он был не простым смертным, а избранником небес. Ее мольбы сопровождались плачем Вайры и стонами Сисы. Казалось, даже камни мостовой не смогут остаться глухими к этим призывам, однако аптекарь отнесся к ним совершенно по-иному.

- Что там за серенада? — заорал он с кровати. — Идите-ка вы к дьяволу с вашей музыкой!

Но так как серенада не прекращалась, он был вы­нужден подняться. Аптекарь открыл двери, чертыхаясь и шипя, как расплавленный свинец, вылитый в воду. Столь поздний визит, судя по всему, отнюдь не улуч­шил его настроения. Мама Фортуна жалобным голосом изложила суть дела, мимоходом упомянув о жирном ба­рашке. Аптекарь впустил их.

- Ничего страшного... Ничего особенного... — бормо­тал он себе под нос, осматривая больную.

Потом он зажег спиртовку, достал шприц и сделал девочке укол камфоры.

- Сколько я должна вам, докторний? — осведомилась Вайра, кладя руку на висевший у пояса кошелек.

- Денег я с тебя не возьму, — ответил аптекарь. — А завтра опять принеси девочку и барашка захвати…

Утром Сиса вновь подверглась осмотру, еще более тщательному, как утверждал аптекарь. Он повторил инъ­екцию камфоры. Сиса почувствовала себя лучше и да­же попросила есть. Стоит ли говорить, что баран совер­шил путешествие к новому хозяину?

Следуя совету мамы Фортуны, Вайра отправилась к адвокату. Он был человеком почтенным, с плав­ными жестами и внушительным животом. Стоило ему заглянуть в толстые кодексы, как он тут же объявил, что негодяй, столь нагло поправший закон, обяза­тельно будет упрятан за решетку.

-Дело верное! — радостно воскликнул адвокат. — Завтра же он сядет в тюрьму! — и для начала попросил половину гонорара.

Вайра вручила ему деньги, и он написал жалобу.

- Необходим акт медицинского обследования, — сказал он немного погодя.

Вайра отнесла жалобу в прокуратуру. Целый день она простояла у дверей, и только к вечеру ее приняли. Аптекарь составил акт, а адвокат написал еще одну бу­магу. Вайра опять побывала в прокуратуре и стала ждать.

Прошло два дня, а дело не двигалось. Оказалось, что правосудие не автомат, который действует сам собой, оказалось, что все совсем не так просто, как воображала Вайра. Надо было найти чиновника, уполномоченного на арест преступников, который мог бы доставить ньу Исику к судье. Таких в селении не было. Вайра предла­гала деньги комиссару полиции и судье, а субпрефекту пообещала двух баранов, но это ничего не изменило. Тогда адвокат составил грозный документ, изобличав­ший судью в бездеятельности. Судья передал бумагу су­дебному исполнителю. Судебный исполнитель, походив­ший на заплывшего жиром мясника, проявил неожидан­ную прыть. Он заявил, что не родился еще преступник, которому удастся уйти от него, и что ясно как дважды два четыре, что этот трусливый негодяй через двадцать че­тыре часа сам прибежит к судье. Но дело все же опас­ное, поэтому не помешало бы истице раскошелиться. Вайра не возражала, и в тот же вечер мужественный рыцарь в сопровождении двух полицейских двинулся в путь.

Ночь Вайра провела без сна. Она всматривалась в изменившееся лицо обвиняемого — так она теперь на­зывала ньу Исику, услышав однажды это слово от ад­воката. В ее ушах раздавался дрожащий голос хозяина, он молил ее о пощаде. Она видела, как он, обливаясь потом, со связанными руками бредет по горам, его язык высунут, как у собаки. И вот он перед судьей; согнув­шись под тяжестью своего преступления, он не может сказать ни снова в свою защиту...

Сиса дышала ровно и спокойно, ей стало значительно лучше после третьего визита к аптекарю.

Вайра помнила, что через двадцать четыре часа об­виняемый, по словам судебного исполнителя, сам прибе­жит к судье. Утром она вышла на дорогу и пошла на­встречу солнцу, так велико было ее желание увидеть собственными глазами преступника в кандалах. Но в этот день посланные не вернулись, напрасно Вайра прождала их до ночи. На следующий день она пошла к суду. На­конец показались гонцы, правда, без арестованного, зато на лошадях из господских конюшен.

- «Плевать я хотел на твоего судью», — говорит он, разрывает вашу бумагу и швыряет ее мне в лицо, — по­дробно докладывал исполнитель. — Вот они, эти клочки. Черт возьми, не успел я и слова в ответ вымолвить, как бац! бац! — и мимо моих ушей просвистели две пули.

«Дурак! — говорит он, — тебе что, жизнь надоела?..» Нет, сеньор судья, я больше не стану рисковать из-за паршивых индейцев.

Четвертый документ адвокат составил в самых ядовитых выражениях. Преисполнившись гражданского не­годования, он требовал, чтобы преступник, поправший законность, под вооруженным конвоем был доставлен к судье и подвергнут заслуженной каре. На документе судья начертал: «Быть по сему». Однако кому поручить благородную миссию? Уж не полицейским ли, которые с позором вернулись от ньу Исику?

Вечером того же дня прибыли два пеона с повозками картофеля и картофельной муки для судьи, субпрефекта и прокурора. Прежде чем вернуться домой, они захотели повидать Митмаяну. Они сообщили ей плохие новости. Когда явились полицейские, молодой хозяин взбе­ленился. Сначала он набросился на них, будто они его рабы, а не полицейские, но потом накормил их до отвала, напоил и уложил спать на мягких кроватях. На прощанье хозяин подарил им по лошади, да еще сунул каждому пачку денег. Затем пеоны сказали, что, когда они готовились к отъезду, ньу Исику позвал хилякату и приказал привести Симу и маму Катиру. «Я проучу этих грязных индейцев!» — кричал он. Пеоны считали, что Вайра зашла слишком далеко. В судах справедливости не найдешь. Может, стоит отступиться, глядишь, и хо­зяин утихомирится, а то еще не известно, на что он спо­собен. Ждать от него можно только неприятностей. Разве по силам индейцам бороться против всевластных кхапахкуна...

Вайра всю ночь думала над словами пеонов, но не могла с ними согласиться. Если она покорится и на этот раз, жертвами негодяя станут ее дети, и Симу, и мама Катира — он пойдет на любую низость, лишь бы ото­мстить им. Нет, она постоит за свою дочь. Неужели если ты родилась индианкой, то должна терпеть издеватель­ства хозяина, его несправедливости и самодурство? Ди­кий кабан может растоптать прекрасный цветок, но горы из-за этого не рухнут. Медведь может сожрать таругу¹⁴⁶[146], но солнце совершит по небу свой обычный путь и ветер не свалит хищника с ног. Да, индианка — не цветок и не тарука... Однако, если лисица похищала ягненка, ньу Исику не успокаивался до тех пор, пока хилякаты не подстерегали ее и не убивали. Если кто-нибудь находил в горах задранного пумой хозяйского жеребца или бычка, ньу Исику всех поднимал на ноги; днями и ночами вы­слеживали пеоны дерзкого зверя, а когда он попадался к ним в руки, молодой хозяин выкалывал животному глаза и мучил его, пока оно не сваливалось замертво. Но индианку ценят дешевле, чем ягненка, бычка или же­ребенка. Ей никто не помог — ни коррехидор, ни судья, к которым она пришла искать защиты. Почему? Почему? Может быть, в городе найдутся начальники, ко­торые справятся с преступником? Может быть, туда не доедут повозки с картофельной мукой? Ведь должна же быть где-нибудь справедливость...

На рассвете Митмаяна пришла к адвокату, чтобы по­советоваться. Но сеньор адвокат еще не изволил вста­вать. Вечером он повеселился в обществе судьи и проку­рора. Ну а утром... Утром нужно было позавтракать, а потом супружеские обязанности. Потянулись бесконеч­ные часы ожидания; тяжелые думы теснились в голове Вайры.

Сеньор адвокат и слышать не хотел о городе. Доста­точно одного заявления, и в селение ровно через два­дцать четыре часа прибудут полицейские из города. Де­сять, пятнадцать — словом, сколько понадобится, и все вооруженные до зубов. Эти дисциплинированные, отваж­ные солдаты сразу отобьют у обвиняемого охоту шутить, Вайра помнила о повозках с картофелем, поэтому сна­чала не поддалась обещаниям адвоката. Но адвокат умел убеждать и более искушенных. Вайра в конце концов запуталась в сетях его красноречия. Был составлен пя­тый документ, однако городская полиция не смогла за­няться поимкой преступника, так как была послана на подавление беспорядков среди индейцев.

Тогда Вайра отправилась в город. Сису, которую ап­текарь считал уже совсем здоровой, она взяла с собой. Но в дороге у девочки разболелась голова, поднялась температура, под глазами появились синяки, а на ногах отеки. По приезде в город Вайра пошла прямо к врачу, у которого когда-то служила, но оказалось, что он все еще не возвратился из ссылки. Вайра останови­лась в ночлежке. Несмотря на заботы матери, на другой день Сиса не встала. Торговки каньясо, увидев, как плохо девочке, встревожились и посоветовали положить ее в больницу. Вайра, как всякая индианка, не очень-то верила в больницы, но что остается делать, если у тебя нет денег? Вайра устроила дочку в больницу, а сама пустилась на поиски адвоката.

Заметив первую попавшуюся вывеску, Вайра вошла в контору. Ожидавших приема было много. Из-за за­крытой двери доносился стук пишущей машинки, кото­рый заглушал мощный бас. Поняв, что здесь ее очередь подойдет не скоро, Вайра решила поискать другого адво­ката, у которого очередь была бы поменьше.

- Чем могу вам служить? — вежливо осведомился адвокат, но едва она заговорила, как он сухо прервал ее: — Я не берусь за дела, касающиеся индейцев.

В третьей конторе разговор был еще короче.

- Я не обслуживаю индейцев, — заявил адвокат, даже не поинтересовавшись, что привело к нему Вайру.

Она обошла почти все конторы и везде слышала одно и то же: «Мы не обслуживаем индейцев». «Где же кон­тора, которая обслуживает нас? — спрашивала себя от­чаявшаяся Вайра. — Разве индейцы не такие же христи­ане?..» И продолжала поиски.

Только к вечеру она нашла то, что искала весь день. Вайра облегченно вздохнула, словно неимоверная тя­жесть упала с ее плеч. Контора выглядела неуютной и заброшенной. Небольшая комнатушка, залитый черни­лами стол, несколько запыленных толстых книг на полке, машинка без чехла, колченогие стулья и щербатый ка­менный пол. И адвокат не походил на своих коллег, ко­торых видела Вайра. Волосы плохо причесаны, под ног­тями траурная кайма, костюм в пятнах. Сразу было видно, что у него мало клиентов, да и те бедняки. Он не обещал Вайре многого. Он объяснил, что закон на ее стороне, но, к сожалению, этого недостаточно и пред­стоит напряженная борьба. Он не скрыл известного риска и даже опасности, которой она подвергает себя, привлекая к суду такую богатую и влиятельную лич­ность. Но, добавил адвокат, если хочешь наказать пре­ступника и пресечь его злодеяния, следует идти до конца и добиваться справедливости.

За дело он взялся весьма энергично. Уже на следую­щий день по поручению прокурора судебный врач про­извел осмотр пострадавшей, а Вайра в это время сидела у больничных ворот и горько плакала: она узнала, что девочка чувствует себя гораздо хуже. Слезы Вайры при­влекли внимание какого-то бедно, но аккуратно оде­того юноши. Он подошел к Вайре и спросил, почему она плачет. Вайра не видела причин скрывать от него свое несчастье и, не таясь, рассказала все, что случи­лось.

Назавтра одна газета под крупным заголовком опуб­ликовала на первой полосе полное негодования сообще­ние об изнасиловании ребенка хозяином имения «Ла Конкордия». Взрыв бочки с порохом произвел бы мень­шее впечатление. Соблазнительные подробности дела об­суждались повсюду: в домах, в учреждениях, в клубе «Сосиаль». Доктор Кантито начал действовать. Он заплатил редактору газеты, и заметка была официально объявлена гнусной сплетней. Он заплатил одному жур­налисту, и тот обещал смешать с грязью автора нашу­мевшей статьи. Но на этом доктор Кантито не остано­вился. Адвокат, взявший на себя защиту индианки, бе­ден, кроме того, он провинциал, так что ему нетрудно устроить ловушку. Полиция расставила сети, а когда он в них попался, ему пришлось поваляться на цементном полу сырой камеры. Слабая грудь адвоката не выдер­жала, он схватил двустороннее воспаление легких. Тю­ремные врачи оказались бессильными, и за три дня до смерти его выпустили на поруки.

- Я говорила тебе, что этим кончится, — заливаясь слезами, упрекала покойника измученная вдова. — Те­перь ты видишь, к чему привело тебя доброе сердце, ты оставил своих детей в нищете.

Вайра так и не увидела больше своего защитника. Встречая повсюду только отказ, она в конце концов до­верилась какому-то стряпчему, из тех, что бродят по зданию суда в надежде немного заработать. Впрочем, он несколько приободрил Вайру и тотчас же вместе с ней отправился в суд. Но там он не нашел никаких следов. Все бумаги исчезли.

Между тем Сисе становилось все хуже и хуже... Од­нажды, когда Вайра пришла навестить дочку, ей сооб­щили, что Сису только что отнесли в морг. Вайра и здесь не заплакала. Она до крови прикусила нижнюю губу, опустила голову и нахмурилась, как в детстве, когда палка доньи Элоты колотила ее по спине. В морге Вайра упала на холодное тело маленькой Сисы, и только поздно вечером служителям удалось силой оттащить ее. Тут несчастная мать разрыдалась, глухие, судорожные рыдания сотрясали ее плечи, на которые свалилось еще одно горе.

- Ты бы лучше позаботилась о гробе, — грубо ска­зал один из санитаров.

Вайра поняла, что он прав, и, продолжая стонать и плакать, вышла на улицу. Неподалеку она увидела ма­газин похоронных принадлежностей. Однако самый де­шевый детский гроб стоил вдвое больше суммы, остав­шейся у нее. Напрасно Вайра ходила по магазинам, де­шевого гроба она так и не нашла. И вдруг в минуту полного отчаяния и безысходности, когда, казалось, все было потеряно, искра надежды вспыхнула в ее сердце. Она вспомнила об отце Сисы. Он дал ей жизнь, пусть же даст и денег на гроб своей несчастной дочери. Вайре не пришлось долго искать. Падресито в го­роде знали, в прошлом году он был посвящен в ар­хидиаконы и считался наиболее серьезным кандида­том в епископы. Вайра решила явиться к нему без предупреждения. Она упадет к его ногам, расскажет о своих несчастьях и попросит помощи. Но когда она вошла во двор большого дома, ее остановила пожилая служанка.

- Куда ты? Ну-ка, постой здесь, пока я доложу его милости.

Прошло много времени, прежде чем она вернулась и объявила, что его милости нет дома.

- Я подожду, — сказала Вайра, садясь на край не­большого бассейна в центре двора.

- У тебя что-нибудь срочное? Что с тобой случилось?

- У меня умер ребенок... Умер ребенок... — и она за­плакала.

Служанка отвернулась от Вайры, что-то ворча себе под нос, и собралась уходить, но Вайра решительно дви­нулась вперед. Тогда служанка преградила ей путь и стала звать на помощь. Прибежала еще одна служанка, и они выволокли отчаянно сопротивлявшуюся Вайру за ворота.

Святой огонь мести

В день похорон глаза Вайры не высыхали от слез. Когда могильщики удалились, она опустилась на колени перед крошечным холмиком и, обхватив его руками, затряслась в беззвучном плаче.

Но на следующее утро Вайра опять была в адво­катской конторе. В тот день она услышала много по­лезных советов.

-Тяжба с хозяином не приведет тебя ни к чему хорошему, — наставительно говорил ей один адвокат.

- Видела ты когда-нибудь, чтоб помещик сидел в тюрьме? — спрашивал другой. — Возвращайся-ка лучше к себе в хижину, пока у тебя и ее не отняли.

Да, Вайра наконец поняла: кхапахкуна горой стоят друг за друга, это единая и страшная каста. Им при­надлежат не только все богатства страны, но и законы, и судьи, и полицейские. А индейцам оставалось лишь уповать на суд всевышнего. Утомленная бесплодной ходьбой по городу, Вайра вечером пошла поплакать на могилку Сисы. Она прощалась с дочкой до тех пор, пока не закрылись ворота кладбища.

Делать в городе было больше нечего, и на рассве­те Вайра пустилась в обратный путь пешком с малень­ким Исику за спиной. Лошадь она продала за бесценок торговке каньясо, чтобы купить гробик для Сисы. Вайра не могла допустить, чтобы ее девочку по­хоронили без гроба — в городе так хоронили только бедняков без роду и племени. Она все объяснит Симу, он поймет.

Тревожное предчувствие сжимало сердце Вайры. Предостережения адвокатов не шли у нее из головы, и, словно мрачные чудовища, терзали ее душу. Ветер, дувший со стороны асьенды, казалось, доносил стоны родных. Даже солнце, видевшее много людского горя на своем веку, раскрыло несчастной теплые, ласковые объятия. Митмаяна не забыла, что говорили тогда пеоны. Ньу Исику вызвал к себе маму Катиру и Симу. И, конечно, не за тем, чтобы рассказать об угры­зениях совести, которые замучили его после того, как он надругался над детским тельцем. Может, и вправду она напрасно обратилась в суд? Ведь ни один индеец на свете никогда не осмеливался жаловаться на хозяина. А она пошла в город. Теперь ей придется рас­плачиваться за свою храбрость... Вид хижины потряс ее не меньше, чем смерть дочери. Недаром всю дорогу ее преследовали страхи. И от хижины отлетела жизнь, она покинула эти стены, как и маленькое сердце Сисы. Остались только черные, закопченные балки. Смерть, всюду смерть... Ни мычания быков, ни бле­янья овец, ни кудахтанья кур — они, как и Сиса, за­молчали навек. Вайра хотела закричать, но в горле стоял горький комок, хотела заплакать, но ни единой слезинки, не уронили ее глаза, словно их высушил огонь по­жара. Стены кое-где обвалились. Обгоревшие стропила вздымались в темноту, как призрачные, худые руки. Оде­жда, посуда, продукты — все сгорело. В кучах пепла Вайра разглядела уцелевшие пожитки. Она чувствовала, что земля уходит у нее из-под ног, что она падает в без­донную пропасть. Ее охватил ужас. Сейчас же, сию минуту, она должна услышать человеческий голос, увидеть хотя бы луч надежды, хотя бы слабый признак жизни! Она опустила Исику на землю и сильно ущипнула его. Мальчик заплакал, и тут она вспомнила, о детях и о муже. Живы ли они? Или погибли в этом страшном огне? Где они сейчас, если им удалось спастись? Вайра пошла к тате Кайтану, он жил довольно далеко, но рас­стояние не остановило Вайру.

Здесь, в хижине таты Кайтану, Вайра узнала все. Когда хилякаты притащили Симу и маму Катиру к ньу Исику, тот, не повышая голоса, приказал, чтобы Симу сейчас же отправлялся за Митмаяной и к утру доставил ее домой вместе с ее дочерью. Однако Симу не очень то­ропился выполнять приказание, полагая, что суд уже на­чался и хозяину будет не так-то легко тягаться с судьей. Только мольбы и слезы мамы Катиры заставили его тронуться в путь. К несчастью, он пришел в соседнее селение тогда, когда Вайра уже покинула его. Симу так и не напал на след Вайры; к кому бы он ни обращался, никто ему не мог сказать толком, куда она поехала. Делать было нечего, Симу вернулся. Подходя к своему селению, он заметил скакавшего во весь опор ньу Исаку и спрятался в кустах. Оттуда он со страхом увидел, что хозяин спешился у него во дворе. Как проклинал потом себя Симу, что не выскочил из кустов, не принял на себя удара. Свое бешенство ньу Исику сорвал на беззащитных детях и старухе. Когда Симу прибежал во двор, избитые хозяином до полусмерти, они лежали на земле без дви­жения. Едва рассвело, к ним явился старший хиляката тата Апули.

- Я пришел за тобой, — сказал он Симу. — Молодой хозяин здорово разозлился, прямо не знаю, что он с нами сделает. Вчера вечером он избил понго, а меня от­таскал за волосы.

Симу почувствовал непреодолимое желание бежать куда глаза глядят, но, услышав, как ровно дышат во сне детишки, он вспомнил о Вайре, своей верной подруге, об овцах, о хозяйстве. Нет, он не смеет бежать. Пусть его замучают, но он не бросит своего дома, своих детей.

Ньу Исику ожидал у ворот. От нетерпения он сбивал кнутом ветки бузины.

- Что я тебе приказал вчера? — спросил он индейца.

Симу не мог ответить. Холодный пот выступил у него на лбу. Тогда заговорил хлыст. Багровая полоса пере­секла щеку Симу.

- Почему Митмаяна не вернулась?

Казалось, удары вернули Симу мужество, он проле­петал:

- Ее уже не было в селении, папасуй...

- Не было? А может быть, ты отослал ее в город?

Вопрос был настолько нелепым, что Симу вновь ли­шился дара речи.

- Поэтому ты и прятался до утра?

Симу совсем потерял голову от страха. Тем временем по приказу хозяина хилякаты сорвали с него одежду и привязали его руки к толстой ветке бузины. И хозяин по­казал, что значит умело обращаться с хлыстом. Симу сразу пришел в себя, он рассказал правду, надеясь, что ньу Исику сменит гнев на милость и истязание прекра­тится. Но хлыст по-прежнему свистел в воздухе и удары становились все сильнее; ньу Исику не жалел сил. Симу признал свою вину, он ослушался приказа хозяина, но ни­когда больше он не сделает этого, никогда! Он молил о пощаде, обещал верно служить хозяину до конца своей жизни. Но мольбы и клятвы Симу, казалось, только раз­жигали злость ньу Исику. Тело несчастного индейца по­крылось кровоточащими рубцами, руки безжизненно повисли. Но хозяин не знал усталости, кнут методически рассекал воздух и опускался на спину жертвы. Со страш­ным треском отломилась ветка, к которой был привязан Симу. И, бездыханный, он упал на землю.

Тата Апули не выдержал. Он упал на колени и про­тянул руки к ньу Исику.

- Хватит, папасуй... Он умрет...

Как бешеный, набросился ньу Исику на хилякату, его мощные кулаки наносили умелые, рассчитанные удары. Потом по знаку хозяина хилякаты раздели тату Апули, привязали к бузине и хлыст загулял по телу старика. Скоро ньу Исику выдохся, он передал хлыст понго, тому долго думать не приходилось, он знал, что будет за непослушание. Понго старался угодить хозяину и не остановился до тех пор, пока спина таты Апули не пре­вратилась в сплошную кровавую рану. Старик больше не стонал, ньу Исику круто повернулся и зашагал к дому, а понго зарыдал над окровавленным телом таты Апули.

Симу и тату Апули постепенно приходили в себя. Они даже почувствовали некоторое облегчение, считая, что все страшное позади. Хозяин сорвал свой гнев, и больше им ничто не грозит. Симу вздохнул полной грудью, те­перь Вайра может спокойно возвращаться из города, к тому времени хозяин все забудет. В конце концов ничего страшного не случилось, раны скоро заживут, зато Вайре нечего опасаться.

Но ньу Исику вернулся, ведя за собой всех понго. Симу и тату Апули силой подняли на ноги, за ними вы­строились понго, и процессия двинулась к источнику Инкавакхана. Около хижины Симу остановились, и ньу Исику приказал выгнать из загона быков и овец и отве­сти скот в имение, потом он распорядился согнать кур и кроликов. Когда приказание было выполнено, он бросил понго коробку спичек и крикнул, чтобы тот поджег хи­жину. Понго онемел от удивления, но не посмел не вы­полнить приказа хозяина. Огонь охватил хижину Симу и с треском пожирал ее хрупкие стены. Больше здесь ньу Исику нечего было делать. Он направил своего коня к пустынным скалам за границами имения. Там гулял лишь ветер, резвились вискачи и кричали совы. Симу опять раздели, хозяин зверски избил его и принялся топтать конем. Когда окровавленное тело индейца бессильно рухнуло на землю, ньу Исику спихнул его в пропасть. К счастью, Симу зацепился за выступ.

Из груди Вайры вырвался крик ужаса, все ее суще­ство охватила жгучая ненависть и непреоборимая жажда мести.

- Не пугайся, он жив, его подобрали и спрятали, — успокоила ее мама Сабина и продолжала рассказ.

Мама Катира и дети, услышав приближавшийся то­пот копыт, укрылись в горах. Оттуда они наблюдали, как пылала хижина и как угнали Симу. Они спустились вниз только ночью и, увидев, что их дом сгорел дотла, пошли к тате Кайтану. Туда же пришел тата Апули с сыном и зятем, и все отправились на поиски Симу. Он лежал на том же месте, но был так избит, что не мог подняться на ноги. Пока его донесли до ближайшей хижины, начало светать. Днем хозяин объявил, что каждому, кто окажет помощь Симу, который отныне навсегда изгонялся из имения, грозит смерть. Симу спрятали в пещере. Ин­дейцы дали ему все, что было нужно: кто шкуру ламы, кто овечью, кто притащил пхуллу и еду. Ханпири тата Верно каждую ночь лечил Симу, он еще не ходит, но за ним смотрят мама Катира и мальчики.

Уже темнело, когда мама Сабина кончила свой рас­сказ. Минита, дочь мамы Сабины, принесла миску дымя­щегося ахи. Но Вайре кусок в горло не шел, она еле сдер­живала рыдания, крупные слезы катились по щекам женщины. Глядя на нее, заплакала и Минита. Тата Кайтану и мама Сабина ласково утешали обеих. Мама Сабина созвала детей, и семья села за ужин. Но вид аппетитного кушанья вызывал у Вайры отвращение. Она из вежливо­сти села со всеми, но есть не могла. А тата Кайтану и мама Сабина, видно, крепко проголодались, устроив­шись поудобнее, они выбирали руками куски побольше и с наслаждением жевали. Больше Вайра была не в си­лах сдерживаться, с отчаянным плачем она выбежала из гостеприимной хижины.

Вайра знала пещеру, где находился Симу, она устре­милась туда, желая как можно скорее увидеть любимого мужа. Но сук какого-то дерева зацепился за ее юбку, Вайра поскользнулась и упала. Заплакал Исику, и Вайра остановилась, чтобы успокоить мальчика, который очень, испугался и теперь тихо всхлипывал, приникнув к мате­ринской груди. Вокруг стояла непроницаемая темнота. На небе ни единой звездочки. С мрачным завыванием но­сился по горам холодный ветер. Тревожно вглядываясь в ночь, Вайра осторожно двигалась вперед, почти наощупь, вздрагивая от каждого шороха. Вдруг внизу по­слышались крики:

- Митма-я-ана!.. Митма-я-аиа-а!..

Кричал тата Кайтану, Вайра отозвалась. Голос таты Кайтану приближался. У Вайры потеплело на сердце, казалось, даже ночь стала светлее.

- Хвала тебе, Сан-Исидро, мой добрый покровитель! Ты помог мне! — с благодарностью прошептала она.

-Хорошо, что я сразу хватился тебя, — сказал тата Кайтану. — Нужно знать горы, чтобы ходить по ним в такую ночь.

Вайра, стараясь не отставать от него, думала о Симу. Сколько ему пришлось пережить за эти дни! Она ду­мала о жестокости хозяев и о вековой несправедливости, которая обрекает индейцев на безропотное молчание, на молчание с рождения и до смерти. Да, слепая неспра­ведливость распростерла свои черные крылья над древ­ним исстрадавшимся народом.

Тата Кайтану, как тарука, прыгал с камня на ка­мень. Вайра с трудом поспевала за ним. Болели колени, во рту пересохло. Пошел косой мелкий дождик, устав­шая Вайра с радостью подставила лицо под его прохлад­ные капли.

- Теперь уже недалеко, — сказал тата Кайтану, когда они остановились передохнуть.

-Да, татай, я знаю эти места.

Они начали спускаться, и вскоре Вайра заметила внизу слабое мерцание огонька. Сердце тревожно заби­лось. Вайра ускорила шаги, но вновь поскользнулась на гладком, мокром от дождя камне. Она попыталась устоять, но все же упала в заросли кустарника. Ребенок выскользнул из льихльи и, захлебываясь в плаче, за­кричал. Не так-то просто было выбираться из колючих кустов, тата Кайтану, как умел, помог Вайре освобо­дить юбку от ветвей, которые словно впились в нее. Хо­рошо хоть малыш не ушибся. Они продолжали свой путь.

В пещере толпился народ, и в душе измученной Вайры затеплилась надежда. Однако вид Симу сразу поверг ее в отчаяние. На высохшем, костлявом лице лихорадочно горели громадные глаза. Грудь часто вздымалась, словно после длительного бега. Вайра поняла, что смерть витает над мужем. Нужно немедленно что-то предпри­нять, чтобы спасти его. Но что она могла сделать? Что?

Тата Верно заботливо ухаживал за больным, каждый раз давал новые лекарства. Пачамаме принесли жертвы. Богиня приняла их благосклонно, рано или поздно она обязательно исцелит больного. Не нужно падать духом — богиня никогда не обманывает своих детей. Не страшно, что пока улучшения не наступило. Скоро он поправится, обязательно поправится, станет опять сильным и креп­ким. Так говорил тата Кайтану, он видел, что Митмаяна оцепенела от горя, и от всего сердца хотел утешить ее, вселить в нее хоть немного бодрости и веры. Вайра сама не помнила, как начала рассказывать о своих мытар­ствах, о своих странствиях по селениям, о поездке в го­род. Голос ее звучал печально; в нем слышались слезы. Но постепенно грусть исчезла, уступив место странному возбуждению. В голосе Вайры теперь послышались гнев­ные ноты, она звала к мести. Смерть за смерть, кровь за кровь! Разве индейцы не такие же христиане, как кхапахкуна?

Митмаяна замолчала, никто не сказал ни слова, не пошевельнулся, все словно окаменели. Головы опущены, глаза устремлены в землю, руки неподвижно лежат на коленях. Молчание. Страшное молчание бездонной про­пасти. Глаза Вайры впились в лица окружающих, но ни на одном из них она не прочла сочувствия, они хранили суровую, мрачную неподвижность. Тогда Вайра при­льнула к мужу, обняла его похудевшее тело и зарыдала, ведь с ним уходило все самое светлое из ее жизни.

- Не плачь, Вайра... — раздался слабый голос Симу. — Не плачь. Вот увидишь, скоро я поправлюсь и снова стану сильным...

Вайра долгим пристальным взглядом глядела мужу в лицо. Она хотела знать, есть ли еще надежда. Пусть заморозки побьют картофельное поле, но, если уцелеет хотя бы один зеленый стебелек, значит, не все потеряно. Пусть вокруг темная ночь, но, если в небе светит хоть одна звезда, можно всегда найти путь и добраться до­мой. В лице Симу она не прочла надежды, не увидела даже признаков жизни. Одна, совсем одна! Ее душу обу­ревали жгучая ненависть и отчаянный страх, страстное желание побороть смерть и неудержимый порыв мести.

И, повернувшись к каменным изваяниям, заполнявшим пещеру, она закричала, охваченная яростью и презрением:

- Трусы вы, а не мужчины, у вас не хватает сме­лости, чтобы защитить своих жен, отомстить за своих замученных братьев!.. Волы проклятые... Лошади и ослы, те хоть брыкаются, когда их гонят, а вы покорны, как волы!.. Вы рабы до мозга костей!.. Скажите мне, когда вы перестали быть мужчинами? А может, вы никогда ими не были?.. Тогда берите мою юбку, а мне дайте ваши штаны, я сама отомщу за мужа!

Вайра почти без чувств упала рядом с Симу. Когда она пришла в себя, мама Катира ласково гладила ее по волосам.

- Мы индейцы, — говорила старуха, — и в наших жилах течет иная кровь, чем в жилах кхапахкуна. Наш удел — страдания, только на небесах мы обретем покой. А здесь, на земле, мы должны терпеть. Ну, чего ты до­билась? Разве хозяина наказали?.. Нам остается лишь молчать и молить святых о поддержке, а то новые не­счастья обрушатся на наши головы.

- Нет, мама, — возразила Вайра. — Симу умирает... А кто убил его?.. Сиса умерла... Кто виновник ее смерти? Если индеец убил кого-нибудь, его повесят. А если поблизости хиля­ката тата а убивает и дочь, и отца, то, по-твоему, бог защи­щает его от виселицы?..

- Ты права, дочка. Но никто не смеет самочинно творить суд. Для этого есть судьи, и, если они не хотят нас слушать, надо молиться богу. Он накажет наших мучителей.

На следующий день Симу стало хуже, к вечеру свет в его глазах погас навсегда. Вайра поникла, как птица, гнездо которой разрушили; словно сломанные крылья, упали ее руки. Куда лететь? Где искать пристанища?

Вайра с Исику на руках сидела, поджав под себя ноги, и не чувствовала, что Пилуку и Анакилу теребят ее, она неотрывно смотрела в мертвое лицо Симу. Мама Катира стояла перед телом сына на коленях и, роняя скупые мутные слезы, тихо причитала:

- Симу! Ненаглядный мой сынок! Твое тело уходит от нас, но душа навсегда останется с нами! Ты уйдешь в далекий путь; там, на небе, христиане живут вместе со святыми, там ты сможешь увидеть самого господа бога, сможешь подойти к нему и поговорить. Заступись же за нас! Попроси, чтобы он дал нам хижину, дал пищу, дал хвороста для очага! Выслушай нас, Симу, выслушай и не забудь о нашей просьбе!

Когда стемнело, пришли женщины, они тоже плакали над трупом Симу. Мужчины приходили прямо с поля. Они входили в пещеру, становились на колени, тихо беседовали с покойником и выходили. Собралось много народу, люди толпились у входа в пещеру, будто чего-то ожидая.

Несмотря на то, что родственники принесли для Симу одежду, его пришлось оставить в изодранном окровав­ленном платье — он настолько окоченел, что переодеть его не было никакой возможности. Женщины завернули тело в пхуллу, а сверху перебинтовали длинными лен­тами. Потом Симу положили на носилки и вокруг них зажгли четыре светильника. Симу ждал, когда его поне­сут к последнему пристанищу.

На другой день пеоны опоздали на работу. К общему удивлению, молодой хозяин долго не появлялся. Тогда пеоны сели на краю поля и начали сосредоточенно жевать коку.

- Почему не идет молодой хозяин? — спросил юноша с открытым детским лицом.

- Вчера приехал его старший брат, — сказал кто-то.

- Ну, нет, — возразил грубый голос. — Скорее всего, он что-то пронюхал...

Эти слова услышал находившийся поблизости хиля­ката тата Апули.

- Ньу Исику прискачет с минуты на минуту, и бу­дет нехорошо, если он увидит, что мы бездельничаем.

- Почему, татай? — спросил тот же грубый голос. — Разве не лучше...

- А ну-ка, идите работать! — приказал хиляката. Пеоны принялись за работу, но двигались неохотно и вяло. Вдруг один молодой пеон закинул мотыгу за плечо и закричал:

- Хватит! Довольно надрываться!

Все остановились. Хилякаты даже не пытались удер­жать пеонов, и они, словно повинуясь властному зову, двинулись к пещере, где лежал Симу.

До кладбища было очень далеко, оно находилось в другом конце имения, поэтому покойника вынесли засветло. Добрые женщины принесли Вайре черную льихлью, а маме Катире черную юбку. Уже темнело, а длин­ная траурная процессия все еще тянулась по горным тро­пинкам. Слез у мамы Катиры больше не было, охрип­шим голосом она причитала, восхваляя добродетели умершего сына, вспоминая, как он спас ее от беспросвет­ной нищеты. А Митмаяна, не отрывая сухих, воспален­ных глаз от носилок, тоже охрипшим голосом кричала, призывая к мести. Женщины безуспешно успокаивали ее. Солнце садилось, когда похоронная процессия оги­бала асьенду; до кладбища уже оставалось немного. Но­силки с телом Симу пересекли аллею, обсаженную бузи­ной, когда индейцы увидели ньу Исику, который стоял у ворот с винтовкой в руках. Он погрозил кулаком, по­том вскинул винтовку и выстрелил. Пуля просвистела над головами индейцев.

Симу хоронили без священника, без хора, без поми­нального обеда, как хоронят самых бедных пеонов, у ко­торых ничего нет: ни хижины, ни скота, ни земли. Даже у червей есть жилище и еда, но у обездоленного, разо­ренного индейца нет очага, нет одежды, нет пищи.

Толпа медленно расходилась по горным тропам. Мама Катира и Вайра плакали над дорогой могилой. Тата Апули силой поднял их с земли и повел в свою хи­жину.

- Зачем ты ведешь нас? — всхлипывала Вайра. — У нас ничего нет. Мы теперь совсем одни. Мы останемся здесь и будем плакать, пока не умрем…

- Не говори так, — утешал ее старик. — Мы поддер­жим вас, дадим вам все, что нужно, и приютим у себя.

- Нет, нет! Как только ньу Исику узнает, что мы здесь, он прикажет выбросить нас из селения.

- Мы этого не допустим. Так решил народ.

Вайра недоверчиво посмотрела на него. Тут мама Ка­тира решительно вмешалась в разговор. Она уже стара, и ей все равно, где оплакивать Симу, на его могиле или в хижине, но в хижине все же теплее и уютнее.

По дороге тата Апули сказал Митмаяне, что муж­чины селения собираются сегодня в ущелье. Но Вайра, погруженная в свои мысли, казалось, не слышала его. Она шла молча, пока старик рассказывал, что они за­думали.

Наши индейцы слишком робки, — наконец проговорила она. — Их запугали кхапахкуна. В долине ин­дейцы не такие, они бы не стали так долго терпеть изде­вательства хозяина, там народ смелый.

- Не так мы боязливы, как ты думаешь, — отвечал тата Апули. — Ты знаешь, что большая буря начинается с тихого ветра?

- Что ты говоришь, тата Апули! — в испуге восклик­нула мама Катира. — Опомнись ради бога!

Глаза Вайры загорелись, какое-то нервное возбужде­ние охватило ее. Она наспех закусила и многозначительно посмотрела на тату Апули.

- Не надо торопиться, — заметил тата Апули, кото­рый от волнения не потерял аппетита. — Лисица не спу­стится к корралю, пока все вокруг не затихнет.

- Зачем ты пугаешь меня, тата Апули? — дрожащим голосом пролепетала мама Катира, — Я никак не могу поверить, что вы говорите серьезно. Неужели вы и вправду подыметесь против хозяина?! Ничего хорошего вы этим не добьетесь, нам же потом будет хуже. Разве полевые мыши побеждали когда-нибудь гадюку?.. И мой вам совет: никуда не ходите и одумайтесь, пока не поздно. Спрячьте ваш гнев подальше, иначе новые бед­ствия обрушатся на головы индейцев.

- Теперь мы не можем остановиться, — сказал тата Апули. — Все уже решено. Мы долго думали — месяцы, а может, и годы, прежде чем сделать этот шаг, теперь мы не отступим.

Мама Катира упала ему в ноги и, обнимая колени старика, со слезами умоляла отказаться от опасного ре­шения; она обращалась к святым, чтобы они образумили непослушного. Жена таты Апули последовала примеру мамы Катиры, но он встал и вышел вслед за Вайрой из хижины. Вдогонку им неслись рыдания обеих женщин.

Темнело. Люди группами сходились в ущелье, кото­рое было недалеко от имения. Одни сидели на корточках, другие лежали, прислонясь к скале, третьи возбужден­но переговаривались. Кое-где мерцали огоньки си­гарет, осторожно прикрытые рукой. Собрались еще да­леко не все. Узнав, что пришел тата Апули, люди окру­жили его.

- Где хиляката тата Тибуку? — спросил старик.

- Здесь я, — раздался в темноте голос, и тата Тибуку протиснулся через толпу. — Все в порядке, тата Апули. За домом установлено наблюдение. Хозяева еще не спят. Они в комнате ньу Исику.

- Что ж, подождем.

Тата Апули спросил, сколько собрали ружей, их было, всего одиннадцать, но нашелся еще старый пистолет и сабля.

- Может, оружие нам и не понадобится, — сказал тата Апули, — но на всякий случай мы должны быть го­товы. Хозяева вооружены; кажется, у них даже пулемет есть.

- Да, у них есть трещотка, — поддержал индеец, очевидно побывавший на войне в Чако.

Потянулись томительные минуты ожидания. Пеоны снова разбились на группы. Те, кому не удалось про­ститься с Симу, собрались вокруг Митмаяны, и каждый старался вспомнить о покойном что-нибудь хорошее, сказать Вайре несколько теплых слов.

Наконец часовые сообщили, что в господском доме все легли. Тата Апули отдал последние распоряжения, и пеоны цепочкой направились к имению. Они действовали, как настоящие солдаты, и через несколько минут дом был окружен. Понго, находившиеся в доме, открыли главный вход, и две группы специально отобранных мо­лодых индейцев проникли вовнутрь. Группу, которая должна была взять ньу Исику, повела Лимика, моло­денькая девушка, недавно изнасилованная хозяином. Вторую группу повела Митмаяна. Двери хозяйских ком­нат были расположены одна против другой и выходили во внутренний дворик. Лимика и Митмаяна легонько постучали в обе двери, но им никто не ответил. Они по­стучали громче, опять молчание. Молодые хозяева спали крепко.

- Папасуй, папасуй, — сладеньким голоском позвала Лимика, не переставая стучать. — Папасуй, я тебе не нужна?.. Папасуй, папасуй...

- Чего тебе, грязная потаскуха? — послышалось из- за двери.

- Я не нужна тебе, ньу Исику? Ты ничего от меня не хочешь?..

Стукнул засов, и ньу Исику был схвачен невидимыми руками. Когда он пришел в себя, его локти были связаны за спиной, а тело замотано в чунпи. Его тащили пo двору. Он не понимал, что происходит. Наверно, он еще спит и его мучат кошмары — слишком много виски он хватил перед сном. Только когда его выволокли на ал­лею, обсаженную бузиной, ньу Исику сообразил, что с ним происходит. Волосы на его голове зашевелились, лоб покрылся холодным потом.

Между тем Митмаяна продолжала стучать в дверь напротив.

- Папасуй, папасуй! Открой, это я, митани... Открой на минутку...

Но хозяин не отвечал. Вдруг Митмаяна услышала треск деревянных рам.

- Он убегает! — закричала она. — Он выломал окно, которое выходит в загон!..

Индейцы бросились к загону. Оконные рамы были выломаны, комната оказалась пустой, деревянная ре­шетка валялась на полу. Митмаяна обрушилась на всех сразу, и на тех, кто упустил из виду, что решетка исто­чена червями, и на тех, кто так неосторожно тащил по двору связанного ньу Исику и вспугнул его брата.

- Не сердись, Митмаяна, — утешал ее Маку. — Дом оцеплен, никуда он не денется, мы его обязательно ра­зыщем.

В это время Вайра услыхала крики, которые неслись со стороны аллеи. Крики росли, и вот они превратились в неумолчный, сплошной вопль.

- Слышишь, Митмаяна, — сказал ей Маку. — Наши кричат, значит, все в порядке, обе птички попались.

И Вайра вспомнила приказ тату Апули: никто не дол­жен трогаться с места до тех пор, пока хозяева не будут схвачены. Наверно, Мику прав.

Пеоны спешили в аллею, где уже бурлила необозри­мая толпа. Вайра прибежала одной из последних и. тщетно пыталась пройти вперед, прокладывая себе путь локтями. Люди стояли стеной. Но она должна, должна увидеть этих бандитов собственными глазами. Напрасно, Вайра не могла сделать и шагу в этой плот­ной толпе.

Вокруг раздавались громкие, единодушные выкрики разъяренных людей. Они требовали пыток для ньу Исику, требовали для него медленной, мучительной смерти. Сжечь злодея, сжечь асьенду! Тата Апули и другие хилякаты изо всех сил пытались сдержать толпу.

Неподалеку вспыхнул костер, такого моря огня люди не видели даже в праздники. Пеоны ринулись к костру, чтобы погреться в его бодрящем, ласковом тепле. Вайра решила воспользоваться удобным моментом и пробраться туда, где лежал связанный хозяин, она не желала до­вольствоваться ролью пассивной зрительницы. Вайра попробовала расчистить себе дорогу, работая локтями и ногами. Бесполезно. Казалось, легче проломить камен­ную стену.

- Дайте мне пройти! — закричала она. — Дайте мне взглянуть на моих палачей!

Те, кто стоял поблизости, сердито оглянулись на жен­ский голос, но, увидев, что это Митмаяна, расступились и пропустили ее.

Да, это была Митмаяна. Ей выпали самые тяжелые испытания — на нее, словно молния на высокую вершину, обрушился страшный гнев кхапахкуна. Но Митмаяна выстояла, как скала. Она поднялась против насильни­ков. Пропустить ее! Она завоевала право на это! И Митмаяна вошла в круг, где хилякаты тесным кольцом обступили ньу Исику, чтобы пеоны не растерзали его. Митмаяна увидела, что ньу Исику один. Значит, брат его, убежал, о нем все забыли. Многие его просто не знали, так как видели только на праздниках, да и то издали, поэтому понятно, что индейцы упустили старшего брата — все их внимание поглотил ньу Исику. И вот он здесь, связанный и жалкий. А остальное неважно. В эту ночь он их пленник, он заплатит за все. Сколько лет он их мучил, избивал, топтал конем, грабил, насиловал их жен, сестер. Жаль, что у него нет жены и дочерей! Но у него есть дом, его амбары полны зерном, а в. загонах мычит тучный скот. Крошечный огонек спички — и вспых­нут пожираемые жадным пламенем деревянные стены и соломенные крыши. И Вайра решительно разорвала кольцо хилякатов, горячая волна гнева захлестнула ее, больше она не могла стоять сложа руки.

Вместо злодея, причинявшего индейцам столько не­счастий, которого они считали исчадием ада, она увидела безжизненное, обмякшее чучело. Зубы ньу Исику сту­чали, в глазах отражался дикий, животный ужас — круг­лые остекленевшие глаза барана, лежащего под ножом мясника. Тело сводили мучительные судороги. Жизнь оставила его, у него не было сил ни сопротивляться, ни бороться, и он не внушал ни страха, ни ненависти, ни даже жалости. Он уже не был врагом, он потерял чело­веческий облик, превратился в жалкого раздавленного червя. Костер угрожающе гудел, громадные языки пла­мени колыхались на ветру, словно под ударами гигант­ского кнута.

Толпа росла, люди теснились. Пора. Ни драматиче­ских жестов, ни патетических криков. Как куча гряз­ного тряпья, рухнул ньу Исику в костер, бушевавший свя­тым огнем мести.

Неприступная крепость в горах

Настали чудесные, ясные дни без дождя и без ветра, пронизанные ярким солнечным светом. Вот он, долгожданный покой! Ушли в прошлое изнурительный труд, страх, издевательства и унижения. Впервые в жизни пеоны могли выспаться всласть, отдыхали их натружен­ные руки, индейцы больше не думали об упрямых ослах и быках, не боялись жестокостей молодого хозяина. Се­ление вкушало свободу, как дикий душистый мед, слу­чайно найденный в расщелине.

По утрам мужчины и женщины, дети и старики, как вискачи, грелись на солнышке, весело переговаривались, шутили, по вечерам ходили друг к другу в гости и без конца вспоминали события последних дней. Их спокой­ствия не нарушали тревожные мысли. Да и почему бы им волноваться? Они сделали доброе дело — с корнем вырвали дурную траву. Если сорняк поражает посевы, его выпалывают, иначе посевы погибнут. Если взбесилась собака, ее ловят и пристреливают. Так и поступили пеоны. Теперь они свободны, они могут разогнуть спины и вздохнуть. Впервые в жизни они узнали, что такое отдых. Пусть для этого им пришлось убить одного чело­века, зато теперь индейцы избавлены от мучений, их жены и дочери не падут жертвами насильника и убийцы. Святые, их единственные судьи, знали об их невзгодах, они простят им этот грех. Индейцы наслаждались по­коем, он, словно тихая вода прозрачного озера, убаюки­вал их.

Костер погас только к полудню, он полыхал, пока не сгорело последнее полено. С рассвета к нему стали схо­диться женщины и дети, которые вчера не могли прийти посмотреть, как сжигали бандита. Жаль, очень жаль, что не удалось увидеть это собственными глазами, и люди вознаграждали себя тем, что наблюдали, как затихает пламя и покрываются пеплом угли. Наконец кто-то пред­ложил отыскать обуглившиеся останки ньу Исику. Один из мальчишек помчался на скотный двор, принес длинную палку с железным наконечником и при­нялся ворошить догоравший костер. Ничего, кроме уг­лей и золы, он не обнаружил. Ребята по очереди запу­скали палку в угли, но останков ньу Исику так и не нашли.

- Видно, дьявол его унес, — сказала какая-то жен­щина.

- Да, он взял его душу и тело, — сказала другая.

— Сейчас он горит в адском огне, — сказала третья.

Вечером в хижинах уже рассказывали, будто кто-то видел, как дьявол похитил из костра ньу Исику. Описы­вали даже зловещий вид нечестивого и говорили, что ясно чувствовался запах серы. Дьявол схватил ньу Исику и скрылся с ним в преисподнюю.

Истерзанное сердце Вайры забилось ровнее. Палач понес заслуженную кару, ее поддержали все индейцы се­ления, ее близкие, и в первую очередь тата Апули и его семья. Индейцы окрестных селений, услышав о том, что произошло в «Ла Конкордии», тоже поднялись на борьбу, они убивали своих угнетателей: кого забрасывали камнями в поле, кого избивали палками прямо в по­стели. «Если бы восстали пеоны всего мира, зло на земле исчезло бы навсегда и жизнь стала бы радостной и счастливой», — взволнованно думала Вайра.

Она узнала, что ее овцы, угнанные ньу Исику, пущены в хозяйские отары, которые пасутся на проти­воположном склоне горы. С памятной ночи прошло пять дней. Вайра решила, что пора идти за овцами, чтобы пригнать их в свой загон, а уж потом приняться за вос­становление домика; друзья обещали помочь ей: кто вызвался дать материал, а кто прийти поработать.

Едва показалось солнце, Вайра с маленьким Исику на спине отправилась в горы. Она пошла напрямик, хотя подниматься нужно было высоко и подъем был крутой. С трудом переводя дыхание, Вайра добралась до вершины, здесь она нашла место поудобнее и при­села покормить малыша. Женщина рассеянно обводила взглядом уходившие ввысь горы, которые тонули в обла­ках. Вдали змеей вилась дорога, ведущая в город. Когда-то — с тех пор миновал уже не один год — при­шла она в асьенду по этой дороге, здесь ее ждали одни несчастья и очень мало радостей... Вдруг Вайра заме­тила, что по дороге в дымке утреннего тумана движутся люди, издалека похожие на колонну муравьев. Да ведь эго же солдаты! Вайра вздрогнула. Солдаты навещают горы не для прогулок. Их появление не предвещало ни­чего хорошего. Скорее вниз, нужно предупредить одно­сельчан. Хорошо еще, что солдаты так далеко, они прибудут лишь ночью. Времени хватит.

Как только Митмаяна прибежала к тате Апули, хилякаты собрались обсудить положение. Да, следовало раньше подумать о том, что им придется расплачиваться. Вместо того чтобы отдыхать и валяться на солнышке, нужно было приготовиться к отпору, быть дальновиднее. А сейчас некогда размышлять, через несколько часов солдаты будут здесь. Есть два выхода: или покорно, сдаться солдатам, или уходить в горы. Добровольный плен нес им издевательства, тюрьму и смерть. А уйти в горы значит выиграть время, вступить в неравную борьбу и, может быть, победить. Тата Апули предоста­вил людям самим решать, что делать. Но не нашлось ни одного мужчины, старика, женщины или ребенка, кото­рый предложил бы сдаться. Для индейцев солдаты были извечными кровными врагами, они всегда стояли за хозяев. Еще совсем недавно, во время мятежа в Алтиплако¹⁴⁷[147], солдаты стреляли в безоружных индейцев, как охотники в куропаток. Позади себя солдаты оставляют пустыню и смерть...

Когда в сумерках на склоне горы, на которой была расположена асьенда, показались солдаты, все распоря­жения таты Апули были уже выполнены. Возле каждой хижины стояли лошади, навьюченные мешками с прови­зией и домашним скарбом. Все приготовились к отходу. От асьенды до ближайшей хижины было не менее пол-лиги. Хозяева не терпели близкого соседства индейцев и предпочитали держать их подальше, а общаться с ними при помощи кнута и брани. Благодаря этому беглецы смогли незаметно покинуть свои дома, пока солдаты подходили к селению.

Надо было выбрать самую удобную дорогу. Моло­дежь, конечно, сумела бы вскарабкаться по любой тро­пинке, но как быть с детьми и стариками? Сначала ин­дейцы двигались по засеянным склонам, но потом нача­лись ущелья, заросшие цепким кустарником, и крутые скалы, покрытые сухими колючками. Светлая лунная ночь, однако, не очень помогала индейцам. Часто на их, пути встречались отвесные пропасти, высокие утесы или горы, которые возвышались, как крепости. Ведущие спорили между собой, куда идти, и их препирательства задер­живали движение. Тогда люди начинали выражать не­довольство. Вскоре сказалась усталость. Женщины сколь­зили и падали, дети капризничали, а лошади испуганно шарахались и сбрасывали с себя тюки. Раздавались проклятия, мужчины ругали проводников, но особенно доставалось хозяевам, всем без исключения. Женщины призывали на помощь святых. Еще не светало, когда беглецы подошли к высокому утесу, на котором они пред­полагали укрыться. Лошади были больше, не нужны, их развьючили, и, пощипывая траву, они разбрелись по го­рам. Каждый нагрузился до отказа, и начался подъем на неприступный, величавый утес. Только тот, кто родился в этих горах и прожил в них всю жизнь, мог рискнуть карабкаться по отвесным голым скалам. Лишь изредка попадалось растение, за которое можно было ухватиться, ноги не находили опоры, тело угрожающе раскачивалось, а груз настойчиво тянул вниз, легким не хватало воз­духа. Многие женщины и старики уже сбросили свои ноши и все-таки продвигались с трудом. Те, кому уда­лось до рассвета подняться на вершину, складывали там мешки и тут же отправлялись помочь детям и забрать то, что оставалось внизу. Спуск был еще труднее, чем подъем. Стоило посмотреть вниз, как начинала кру­житься голова, поэтому спускаться приходилось спиной к пропасти, цепляясь за редкие кустики травы. Мужчины брали на руки детей, хватали мешки с продуктами и трогались в обратный, путь. После второго подъема они совсем выбивались из сил и, жадно хватая воздух широко открытыми ртами, валились на землю. Наконец и люди, и груз были наверху. Небо на востоке побледнело. Занималась заря.

Вершина горы, где они остановились, напоминала площадку башни фантастической крепости; небольшие скалы, словно зубцы, окружали ее. Тата Апули, да и остальные индейцы оказались настоящими стратегами, избрав это место для обороны. Несмотря на то, что все очень устали, никто не захотел сидеть без дела.

Лица озарялись улыбками, слышались веселые раз­говоры, шутки. Женщины тотчас же принялись распако­вывать продукты и готовить еду; дети затеяли игры, мужчины собрались на краю площадки и, поглядывая вниз, обсуждали трудности ночного похода. Должно быть, забавно они выглядели, когда карабкались по утесу, да еще с грузом на спине! А как ощупывали ногой каждый камешек, как цеплялись за каждую травинку. Теперь все опасности позади. Однако не каждый сможет ползти вот так, словно муравей. Молодцы, что и гово­рить. Но здесь они могут чувствовать себя в безопасно­сти. Ни один солдат не проберется к ним, его сейчас же заметят и уничтожат.

Тата Апули распорядился, чтобы на площадке выставили наблюдателей. Отсюда были хорошо видны вер­шины и дальние склоны, спускающиеся к имению, но сама асьенда и хижины оставались скрытыми от глаз. Чтобы узнать, что там делается, несколько мужчин под­нялись еще выше, туда, где лежат снега. В скором вре­мени они сообщили, что солдаты миновали господский дом и двинулись к селению, они переходят от хижины к хижине, сгоняют овец в одно место. Ладно! До поры до времени они будут хозяйничать. Пусть грабят, пусть жгут и опустошают! Многого они все равно не добьются. Рано или поздно они попробуют подняться сюда. Вот тут-то им и придется расплачиваться за все. Несколько камней, пущенных с утеса, покончат с ними.

Прошло два дня, но наблюдатели не могли сообщить ничего нового. С первыми лучами солнца солдаты вы­страивались во дворе хозяйского дома, а затем группами шли в селение. Обходя хижину за хижиной, солдаты по-прежнему сгоняли скот. Так продолжалось до вечера. На четвертый день наблюдатели заметили огромное стадо, которое гнали по направлению к городу. С тех пор каждый день можно было видеть, как овцы ин­дейцев, отара за отарой, переправлялись в город. Индейцы останутся без скота. Ничего. Угонят скот, пожалуют сюда. Тогда засвистят пращи, полетят камни, и солдатские черепа треснут, как глиняные горшки.

Шли дни, спокойные и тихие. Каждое утро и каждый вечер солнце окрашивало облака в огненно-красный цвет, словно вывешивало алые знамена в знак солидарности с пеонами. Ветер завывал в ущельях, казалось, это храпит спящий великан. Изредка смутные силуэты солдат вырисовывались на гребнях ближних гор. Но это никого не пугало. Пусть себе бродят сколько вздумается. Придет время, и они будут лежать на дне пропасти, все их попытки завоевать крепость, если они вовремя не одумаются, не приведут ни к чему.

Однажды со стороны соседней асьенды послышался выстрел, за ним другой, третий, завязалась перестрелка. Значит, там тоже вспыхнуло восстание. Может быть, и правда настала пора покончить со всеми хозяевами на земле? Наблюдатели сообщили, что началось сраже­ние между пеонами и солдатами. Индейцам приходилось плохо. Пули солдат косили их направо и налево, а камни индейцев поражали лишь немногих. Это было преду­преждением. Теперь солдат нужно ждать со дня на день. И мужчины стали готовиться к встрече неприятеля. Все, у кого были с собой пращи, упражнялись в метании, а у кого не было, изготовляли новые. А так как не хватало ниток для плетения шнуров, женщины взялись за веретена. Вскоре не осталось ни одного человека без пращи.

Прошло еще несколько дней, а солдаты словно за­были про индейцев. Казалось, они только за тем и при­шли, чтобы прогуливаться по горам, маячить на ближ­них вершинах да валяться на солнце. На взгляд индей­цев, это было довольно странно. Чего они добиваются, чего хотят эти бандиты? Разве так воюют? Тата Апули созвал хилякатов.

- Мы ошиблись, братья, — сказал он, и в голосе его звучала тревога. — Солдаты никогда не нападут на нас.

- Не может быть! — возразил тата Тибуку. — Они с каждым днем подходят к нам все ближе. В некоторых местах их уже можно достать из пращи. Посмотришь, скоро мы схватимся с ними.

- Я много думал, — продолжал тата Апули. — Я вспомнил кошку, когда она охотится за мышью: она не лезет к ней в нору, а ждет, пока та выйдет из норы.

- Почему ты сравниваешь нас с мышью? — прервал его тата Тибуку. — Нам ведь не нужно никуда выходить!

Тата Апули опустил глаза, грустно усмехнулся и спросил:

- А ты знаешь, сколько у нас осталось продуктов?

Хилякаты смущенно переглянулись. Действительно, никто из них не думал о продовольствии. Надолго ли его хватит?

- За три недели, что мы здесь, мы съели больше по­ловины того, что принесли. Протянем еще дней десять, а что потом будем делать?

- Так к тому времени солдаты, наверное, уйдут, — обрадованно сказал тата Тибуку.

- Ну, а если не уйдут?

К единому мнению хилякаты так и не пришли, но решили положиться на тату Апули.

Ночью он послал одного индейца в селение, чтобы разузнать, осталось ли там продовольствие. Посланный не вернулся. Хилякаты снова собрались. Сомнений больше не было. Они попали в западню, совсем как хо­зяева в ту памятную ночь. А тут еще дети стали болеть, и какая-то женщина вот-вот должна родить. Пока не поз­дно, надо уходить отсюда, уходить поскорее. Уйдут они вместе, а потом разобьются на группы и постараются найти себе пристанище и землю в других асьендах. Так порешили хилякаты, и все согласились; люди понимали, что иного выхода нет. Даже Митмаяна не сказала ни слова против.

На следующую ночь в разведку пошел еще один ин­деец, он обследовал самый неприступный и крутой склон горы. Вернувшись, он сообщил радостную весть: не видно ни одного солдата. Обрадованные пеоны принялись торопливо собираться в дальнюю дорогу.

Было совсем темно, когда они покинули свою кре­пость. Хилякаты всех строго предупредили, что малей­ший шорох может привлечь внимание солдат, поэтому шли очень медленно, стараясь не шуметь. Когда стали спускаться в глубокое ущелье, край угрюмого неба посветлел, близился рассвет. Ущелье, прихотливо изгибаясь, вело к селению, где несколько дней назад разы­грался бой между солдатами и пеонами. Чтобы не по­пасть в руки врагов, индейцы не пошли по ущелью, а взобрались на соседнюю гору, где, как они думали, их ожидало спасение. И вот ущелье позади, все сразу ожи­вились, заговорили, строй рассыпался, люди разбрелись по склону. Но напрасно они думали, что провели солдат. Немного времени потребуется на то, чтобы они поняли, какую ошибку совершили, оставив крепость.

Занималась заря. Индейцы устали, задыхались от крутого, трудного подъема. С каждой минутой станови­лось светлей. Дети капризничали, они проголодались, и женщины были вынуждены остановиться и покормить их. Они почти достигли вершины горы, когда раздались сухие винтовочные выстрелы и в небо взвились легкие облачка, окрашенные багровым отблеском восходящего солнца.

Остальное было делом нескольких минут. Отовсюду, как бешеные, неслись солдаты, они не обращали вни­мания на раненых, распростертых на камнях женщин, они ступали по трупам, их сапоги топтали людей, со­дрогавшихся в предсмертных конвульсиях. Солдаты со­гнали уцелевших индейцев и повели их в имение. Индейцы не могли прийти в себя — так неожиданно пролился на их головы свинцовый дождь. Они шли, спотыкаясь, как слепые, не в силах еще понять, что случилось. Женщины смотрели на мужчин безумным, неузнающим взгля­дом, солдаты казались им злыми духами, пробудившими их от сладкого, мирного сна. У детей горло сжалось от страха, их широко открытые глаза наполнились прозрач­ными слезами.

При входе в аллею, обсаженную бузиной, индейцы увидели Максику, которого послали в разведку в пер­вую ночь. Он стоял под деревом на цыпочках, подняв вверх широко раскинутые руки, будто хотел сорвать цветок. Нет, Максику не тянулся к цветам, его подвесили за руки, а пальцы его ног чуть касались земли. Одежды на нем не было. Все тело юноши было иссечено шомполами. Когда пеоны проходили мимо; ветви дерева закачались под утренним ветром, и тело Максику медленно закружилось. Женщины в ужасе от­ворачивались от изуродованного лица Максику, мужчины еще ниже опускали головы. Дети же с интересом рассматривали Максику, они не понимали, что это чело­век, и решили, что перед ними невиданная кукла.

Артюр-Рэмбо стоял у ворот и неподвижно ожидал, пока солдаты построят перед ним индейцев. Затем он прорычал имя Митмаяны. Она незаметно передала сына какой-то женщине и вышла вперед. Артюр-Рэмбо сла­вился своей силой, его кулак бил не хуже кулака ньу Исику. Одним ударом он сшиб Митмаяну с ног, и уж тут дал волю своей черной злобе. Он яростно топтал индианку, переворачивал ее пинком и вновь принимался топтать и бить. Вскоре лицо Вайры стало таким же, как у Максику.

- Где мой брат? — вопил хозяин, обливаясь потом и с трудом переводя дыхание. — Что ты с ним сде­лала? — Но неподвижная, окровавленная Вайра не от­вечала.

На ночь всех индейцев заперли в сарае, который охраняли солдаты, туда же бросили Митмаяну и Мак­сику. Рано утром построили всех мужчин, связали им руки и погнали по дороге, ведущей в город. Вайра шла в первом ряду. Женщин и детей отпустили по домам, но они потянулись вслед за своими отцами, мужьями, братьями и сыновьями, они не хотели оставаться в се­лении, они хотели разделить судьбу своих близких. Мол­чаливой толпой брели они вдоль пыльной дороги.

Весы правосудия в руках имущих

Два дня шли индейцы по горам и ущельям без еды и без отдыха, окруженные двойным кольцом солдат. На окраине города их ожидали мятежники из других селе­ний. Всех индейцев построили в одну большую колонну и во главе с пеонами из «Ла Конкордии» погнали по ули­цам города. Тротуары запрудили любопытные. Повсюду арестованные видели искаженные злобой лица, подня­тые кулаки, сыпались угрозы и проклятия. То и дело раздавались звонкие пощечины и смачные плевки в глаза связанных индейцев. Они двигались, низко опу­стив головы, сбившись тесно, как животные. Их руки были скручены за спиной одной веревкой, так что перед­ние тянули за собой задних, а задние не давали перед­ним идти быстрей. Внимание городской толпы особенно привлекали Митмаяна и Максику, на их долю выпадали самые страшные ругательства и оскорбления.

-Наверное, она у них была заправилой, — говорили одни, указывая на Вайру. — Недаром ей так разукрасили морду.

- Конечно, — отвечали другие. — В газетах ее на­зывают Митмаяной.

- А это их главарь, — кричали третьи, завидя Мак­сику. — Жаль, что его сразу не прикончили.

Но не все были настроены так враждебно. Женщины, одетые попроще, плакали, глядя на избитых пеонов, а какой-то студент сцепился с упитанным господином, плюнувшим в лицо Митмаяне, тот не остался в долгу и схватил юношу за лацканы пиджака. Студент не смог ответить достойно, ибо двое полицейских повисли на нем и объявили его арестованным.

Тернистый путь индейцев кончился за оградой зда­ния полиции. Тотчас же их заперли в помещении, где за большим письменным столом с пером в руках сидел чи­новник, перед ним в образцовом порядке лежали бумаги. Здесь не любили долго разговаривать. Чиновник зада­вал вопрос, арестованный должен был ясно и коротко ответить, остальное довершало перо, со скрипом рас­сыпавшее по бумаге бесчисленные буквы. Индейцы не считали нужным что-либо скрывать или выворачиваться. Да, они живьем сожгли хозяина. Это правда. Но ведь этот бандит...

- Тебя об этом не спрашивают, — сухо обрывал чи­новник. — Отвечай на вопросы и не морочь мне голову.

Дошла очередь и до Митмаяны, она не пожелала только отвечать на вопросы, ей есть о чем рассказать. Почему же ее не спрашивают, с чего началось? Почему этот человек не интересуется, какие преступления совер­шил молодой хозяин?

- Но, папасуй, ведь он изнасиловал мою одиннадца­тилетнюю дочь...

- Ты что, дура? Не понимаешь, о чем тебя спраши­вают?

- ... и моя девочка умерла...

- Черт тебя подери! Отвечай на вопрос!

- Он убил моего мужа...

- Сволочь! Ты замолчишь или нет?

- Он сжег нашу хижину...

Чиновник окончательно вышел из себя и дал знак конвойному. Солдат будто только этого и дожидался — свалил индианку с ног ударом приклада, которому его обучали на деревянных чучелах вражеских солдат. Когда был допрошен последний арестованный, перед пеонами открылись ворота городской тюрьмы.

Здесь претерпевали муки дантова ада сотни мужчин и женщин. Камер не хватало. Грязные стены из необож­женного кирпича кишели клопами, во всех углах раска­чивалась паутина, в нос било ужасающее зловоние, гни­лая крыша, казалось, вот-вот обвалится, и сквозь дыры в ней виднелись яркие звезды на темном ночном небе. Для вновь прибывших места не нашлось, их было слиш­ком много, поэтому их, как скот, держали во дворе. Днем нещадно палило солнце, камни дышали жаром, и жи­тели гор, привыкшие к прохладе, напрасно искали хотя бы крошечной тени, чтобы укрыться от зноя.

Начался процесс, у индейцев голова шла кругом от бессмысленных вопросов судей, прокуроров, адвокатов. Группами по пять-шесть человек обвиняемых утром и вечером под конвоем водили к следователю. Чиновник впивался в индейцев взглядом, словно хищник, выслежи­вающий добычу, и свирепо рычал. Индейцы дрожали, будто их и вправду готовился сожрать дикий зверь. Вопросы сыпались один за другим, как удары молота, а в ответ звучал едва слышно какой-то невразумитель­ный лепет. Пеоны уже не решались заговаривать о пре­ступлениях хозяина. Только Митмаяна однажды сделала слабую попытку.

- Сеньор, ньу Исику изнасиловал мою дочь...

— Это не относится к данному делу.

- Он убил моего мужа...

- Следствие этим не занимается. Тебе надлежало подать жалобу раньше.

Митмаяна вспомнила, как она ходила от адвоката к адвокату, как они с ней разговаривали, и залилась слезами.

Несмотря на скоропалительные допросы, разбиратель­ство затягивалось. Слишком много было обвиняемых, и каждый из них должен был предстать перед всевидящими очами следствия. Местное правосудие еще никогда не сталкивалось с таким количеством преступников.

Индейцы постепенно вновь превращались в молча­ливых, безропотных существ. Время для них останови­лось. Казалось, они брели на ощупь по неизвестной до­роге, вокруг них клубился густой, непроницаемый туман. Они совсем перестали понимать, что с ними происходит, почти не двигались и не разговаривали с другими аре­стованными. Только голод выводил их из этого оцепене­ния. Их кормили один раз в день, выдавали скудную порцию лавы. Голод мучил пеонов днем, а ночью не да­вал заснуть; чтобы купить хоть какой-нибудь еды, они продавали свои пончо.

Однако некоторым индейцам повезло. Многие из них были вызваны к губернатору и отпущены на свободу. Вместе с женами и детьми, под охраной солдат их по­гнали в наиболее глухие районы на поселение, чтобы впредь они не наносили ущерба хозяйским посевам. Среди этих счастливцев был хиляката тата Илаку.

Но матери, жены и дети оставшихся в тюрьме не имели никакой возможности повидаться с ними. На­прасно стучались они в двери полиции, их тут же хва­тали и тоже сажали в тюрьму.

Мама Катира и другие старухи, стоя на коленях перед губернатором, с глазами, полными горьких слез, всеми святыми заклинали его сжалиться, проявить хри­стианское милосердие и разрешить им повидаться с узни­ками. Губернатор был христианином, однако слезы и мольбы могли бы тронуть его в храме, но не в служебном кабинете.

Несчастным женщинам нечего было есть и негде пе­реночевать. Те, у кого были юбки и льихльи поновей, продали их за бесценок. Сначала индианки ночевали в галереях на Пласа де Армас, но городские власти решительно запретили это, и индианки разбрелись по окраинам. Женщин было немало, но еще больше было детей, поэтому денег, вырученных от продажи одежды, хватило ненадолго. Тогда индианки стали искать работу. Можно было заработать кусок хлеба, нанявшись в услу­жение к кхапахкуна. Но жительницы гор мало подхо­дили для этой роли. Чтобы поступить служанкой в при­личный дом, надо уметь поздороваться, уметь вежливо разговаривать, убирать комнаты, готовить, накрывать и подавать на стол. Поэтому не мудрено, что уже на вто­рой или третий день индианок рассчитывали. Удержались лишь те, которые долгое время были митани у ньу Исику, научились стряпать для господ и умели угождать им, правда, все они получали гроши. Большинство же нанималось только за харчи. Нищета и голод толкали женщин на извилистые пути. Индейские дети всегда были хотя и недорогим, но ходким товаром. Если приходилось выбирать между голодом и рабством, то каждая индианка предпочитала рабство, и дети один за другим были проданы. Правда, торговля детьми строго запрещена законом, но разве кхапахкуна сущест­вуют не за тем, чтобы обходить его и приноравливать к своим интересам?

Молоденькие девушки, те, что не смогли устроиться, блуждали по грязным окраинам, спали под открытым небом, рано или поздно они начинали торговать собой. Некоторые из них попали в тайные притоны, посещае­мые солдатами и ворами, другие, менее удачливые, от­давались первому встречному за стертый реал. Матери с грудными детьми, старухи, исхудавшие и отчаявшиеся, бродили по центру или стояли ка паперти, прося мило­стыню.

Наконец следствие кончилось, и в тюрьме появился молодой адвокат. Он собрал всех стариков и объявил, что будет защищать индейцев на суде. Старики опешили, они не хотели верить своим ушам. Неужели кто-то будет их защищать? Ведь Митмаяна говорила, да они и сами знали, что адвокаты защищают только кхапахкуна. Зна­чит, они все же смогут доказать свою правоту и убе­дить суд, что они лишь рассчитались с бандитом за его злодейства и преступления.

Адвокат был еще совсем юноша, с едва пробивавши­мися усиками, очень вежливый и внимательный, совсем не из тех грубиянов, с которыми приходилось сталки­ваться Митмаяне. Его голос, вкрадчивый и мелодичный, проникал прямо в сердце. Словом, адвокат мог внушить доверие даже самым замкнутым людям. С неподдель­ным интересом выслушал он то, что рассказывали ин­дейцы; взволнованно перебивая друг друга, они вспоми­нали подвиги покойного хозяина. Последние слова защитника вселили в них бодрость. Нет оснований отчаи­ваться. Безусловно, налицо крупное преступление, но имеется масса смягчающих вину обстоятельств. Если дальше все пойдет как следует, надо полагать, наказание не будет особенно тяжелым, они отделаются двумя-тремя годами заключения. Индейцы воспрянули духом. Робкий луч надежды осветил сумрак, который их окуты­вал, казалось, он указывал трудный, но верный путь к свободе. Пусть они проведут в тюрьме два, три, даже четыре года, время пролетит быстро, зато потом они вер­нутся в родные края. В тюрьме еще ни разу не видели индейцев такими разговорчивыми и возбужденными.

Вскоре число арестованных пополнилось: привели Лимику. Бедняжка забилась в угол двора и плакала, сотрясаясь от горьких, отчаянных рыданий, от нее и слова не удалось добиться. Наконец ее кое-как успо­коили, и Лимика рассказала, что творится в асьенде. Ничего утешительного индейцы не услышали. Тата Илаку и другие пеоны стали сторожевыми псами помещика. Хозяева не только возвратили им хижины, скот и все имущество, но еще и подарили кое-что. А те совсем совесть забыли, превратились в палачей, истязают, своих же односельчан. Люди живут впроголодь, ра­ботают до изнеможения, а побоев и издевательств хоть отбавляй, даже больше прежнего. Теперь выгоняют на поля не только мужчин, но и женщин и детей.

Защитник приходил к заключенным каждую неделю. Он выяснял малейшие подробности случившегося, составлял списки свидетелей и сообщал, как идет процесс. Пока дела обстоят неплохо. Несмотря на придирки; и ухищрения прокурора, защита сумеет отстоять правоту своих подопечных. А сейчас нужно запастись терпением и немного обождать — откровенно говоря, шансы на успех не так уж незначительны.

По воскресеньям в тюремной церкви служили мессу. Прежде индейцы не особенно часто посещали церковь, зато теперь они бывали там каждое воскресенье. Они сосредоточенно и страстно молились тем святым, кото­рых знали, рассказывали им о своих несчастьях, рассказывали за что сожгли живьем ньу Исику, и просили вступиться за них на суде. В будни они умоляли смотри­телей, чтобы те разрешили им хоть минутку побыть в церкви, зажечь свечу перед великим страдальцем, ко­торый в муках умирал на самом видном месте алтаря, покрытый ранами, истекающий кровью. Индейцы полюбили его больше всех святых. Раньше они о нем не знали, теперь его судьба напоминала им их собственную. Они даже склонны были думать, что он мучился только для того, чтобы стать символом их жизненного пути. Если бы это не было святотатством, полагали они, каж­дого из индейцев можно было бы причислить к лику святых.

Вскоре им сообщили, что начались заседания суда. Пеоны испугались, словно проспали самое главное. Но потом успокоились, вспомнив о вежливом защитнике, и прежде всего о своих покровителях — всемогущем боге и святых. Они сожгли перед ними столько свечей, вознесли им столько молитв, что святые непременно смягчат не­умолимых судей и склонят их на сторону бедных индей­цев.

Обвиняемых было так много, что на заседании суда вызывали только хилякатов и Митмаяну. Все места в зале были заняты. Лишь с помощью полиции удалось расчистить проход для подсудимых. Там и здесь видне­лись группы возбужденно беседовавших сеньоров, они напоминали скот, беспокойно толпящийся в загоне. Среди присутствующих выделялся важной осанкой одетый в траур владелец и повелитель асьенды сеньор Кантито.

Подсудимых усадили за перегородкой, они выглядели беспомощными и затравленными, казалось, до сих пор они не могли оправиться от потрясения. Не зная испан­ского языка, индейцы тупо смотрели на людей, без умолку говоривших какие-то мудреные слова. Даже Митмаяна, хорошо владевшая испанским, ничего не по­нимала в этом нагромождении громких фраз и юри­дических терминов. Она перевела глаза на молодого защитника, который, наклонив голову, как прилеж­ный ученик, внимательно вслушивался в монотон­ную трескотню. Вдруг она уловила свое имя, ей стало страшно; чтобы беда миновала ее, Вайра принялась мо­литься, беззвучно шевеля губами. Она обращалась к справедливому, всепонимающему Христу. Он сочув­ственно смотрел на нее, словно хотел сказать, что стра­дают они не напрасно, — зло, которое выпало на их долю, будет побеждено, и каждого пленника ожидает спасение. Они не должны принимать близко к сердцу слова этих людей. Колокольчик председателя заставил ее вздрогнуть и оторваться от тревожных мыслей. Заседание окон­чилось. Зал, стоя, аплодировал адвокату доктора Кантито, а сам сеньор Кантито дружески обнимал его под одобрительные возгласы восторженной публики. Правда, неожиданно раздался пронзительный свист, но туг же смолк.

На последующих заседаниях подсудимые уже не вы­глядели такими запуганными. Митмаяна понемногу на­чала разбираться в том, что говорилось. Утешительного мало. Все выступавшие обрушились на индейцев, утвер­ждая, что они — отсталая, низшая раса. Индейцы рож­дены для того, чтобы обрабатывать землю, и не должны стремиться убежать от своей судьбы. Некогда они рабо­тали на Инков, потом на испанцев, ныне они обязаны тру­диться для тех, кто за деньги приобретает землю, на ко­торой они живут. Индеец неотделим от земли, а поэтому находится в полном распоряжении ее хозяина и должен повиноваться ему... Молодой защитник сидел подавленный, лицо его помрачнело, он нервно покусывал губы и молчал. Адвокаты обвинения со снисходительными улыбками поглядывали, на него. А во взгляде сеньора Кан­тито читалось явное торжество. «Что с нами будет?» думала Митмаяна, снова обращаясь к Иисусу, который печально созерцал огромный зал суда. Услышали ее и другие святые, и Вайра почувствовала, что она не одинока, они ей помогут.

Свободные от заседаний дни индейцы проводили в храме. Они часами стояли на коленях, клали бесчисленные поклоны, и добрые, светящиеся отеческой лю­бовью глаза святых обращали на них свой сострадатель­ный взгляд. Чтобы заслужить расположение святых, индейцы на коленях ползли от двери до алтаря, моля о милосердии, они верили, что в последний день суда святые произнесут справедливый приговор устами судьи.

В одно из последних заседаний слово взял пожилой адвокат, судя по всему, важная птица. До сих пор он ничем не выделялся среди других, разве только тем, что всегда сидел по правую сторону от сеньора Кантито. Он напоминал старого сонливого медведя, которому и пошевелиться-то лень, а не то что охотиться за добычей. Сей­час, когда адвокат заговорил, лицо его показалось Вайре знакомым. Где-то она его видела и даже как будто довольно часто. Вспомнила! У врача, у своего давниш­него хозяина. Он приходил к ним по вечерам и заводил бесконечные споры о политике. Хозяин всегда защищал бедных, а адвокат богатых.

Пораженная Митмаяна смотрела на адвоката. Глаза его метали молнии, голос угрожающе гремел. Он гово­рил о ней, Вайра почувствовала, как волосы на ее го­лове зашевелились. Адвокат утверждал, что за всю свою жизнь не встречал преступницы страшнее ее. Она была зачинщицей варварского убийства и своими руками сожгла хозяина. Она призывала к грабежу и разруше­нию асьенды.

Тут защитник индейцев не выдержал. Он вскочил с гневным криком:

- Ложь! Обвиняемые не прикасались к имуществу асьенды!

- Прерывать запрещено, — зазвонив в колокольчик, строго остановил его судья.

— Это не ложь, — победоносно посмотрев на юношу, продолжал адвокат, — я основываюсь на материалах следствия и протоколах осмотра, произведенного со­гласно закону. Преступница, по имени Митмаяна, не огра­ничилась этими злодеяниями, она подстрекала к бунту мирных индейцев окрестных селений. Прежде чем мой юный противник еще раз прервет меня, я поспешу со­слаться на многочисленные показания свидетелей, при­сутствовавших на месте преступления.

Адвокат еще долго говорил. Сеньор Кантито вместе с родственниками пострадавших всячески выражал са­мое горячее одобрение. Заканчивая, он откашлялся и, повысив голос, провозгласил:

- Считая, что участие подсудимых в преступлении бесспорно и неопровержимо доказано, а также, что уста­новлено, кто именно совершил убийство, я требую при­мерного наказания для мятежников. Подсудимые совер­шили следующие преступления: подняли бунт, грабили и разоряли чужую собственность и, наконец, убили своего хозяина. За участие в мятеже и за убийство эта шайка, согласно уголовному кодексу, должна подвергнуться смертной казни. Я требую смерти, сеньоры судьи, для Митмаяны и для всех хилякатов.

Наградой за блистательную речь адвоката были не только аплодисменты, в зале раздался одинокий пронзи­тельный свист. Сердца обвиняемых тревожно сжались, словно чья-то холодная рука сдавила их.

На следующий день, открывая заседание, судья су­рово и торжественно объявил:

- Слово имеет адвокат противной стороны.

Молодой адвокат побледнел, взволнованно откаш­лялся и дрожащей рукой провел по волосам.

- Сеньор судья! — начал он. — Сеньоры адвокаты, несчастные граждане! — адвокат повернулся к индейцам.

Судья недовольно нахмурился. Где это видано, чтобы индейцев называли гражданами? Что он говорит? Адво­каты обвинения, уверенные в своем превосходстве, иро­нически улыбались. Юный защитник, однако, поборол свое волнение и, указывая пальцем на изысканное об­щество за судейским столом, спокойно заговорил.

- Перед нами горы бумаги и семь объемистых то­мов, содержащих 3856 страниц, из которых 219 прихо­дятся на долю следственных материалов, 184 — на долю показаний свидетелей, из них 176 — свидетелей обвине­ния и только 8 — свидетелей зашиты. Цифра весьма красноречивая. К этому надо добавить 23 исчерпываю­щих доклада и 8 протоколов осмотра...

- Мы не на лекции по статистике! — возмущенно воскликнул доктор Кантито.

Судья позвонил в колокольчик.

- ...и 8 протоколов осмотра, — продолжал адвокат, — а также справки и сообщения по делу. Но все эти бу­маги в наших руках напоминают слабый луч в непрони­цаемой тьме ночи. Этот луч бросает свет лишь на мятеж­ную толпу индейцев, швыряющих в громадный костер богатого и великодушного помещика...

- Но это действительно было так! — опять прервал его доктор Кантито. Колокольчик судьи вновь зазвонил.

- Поэтому факты встают перед нами в весьма одно­стороннем и неполном освещении. Мы лишены возможно­сти узнать, что же предшествовало этой сцене. Нетрудно понять, что ведение процесса полностью отвечает интере­сам обвинения, обвиняемые устранены от разбора дела и брошены в тюрьму со связанными руками...

- Ложь! — не очень уверенно пробормотал какой-то адвокат.

- Ложь это или правда, мы выясним на последую­щих заседаниях. Сейчас мы ограничимся некоторыми замечаниями общего порядка. Вспомним, например, далёкое прошлое индейцев на территории нашей страны. Еще до Колумба...

- Мы не на лекции по истории! — снова раздался голос доктора Кантито.

Но молодой адвокат продолжал говорить, он коротко остановился на общественном устройстве государства Инков, которые, в противоположность грекам и римля­нам, не знали рабства и не порабощали других народов, подобно государствам средневековья. Инки умели ува­жать человека, их государство не знало голода, безрабо­тицы, проституции. Подданными царя были землевла­дельцы, и урожай они собирали для себя, а не для ино­земного тирана. Все члены общества имели право, на свободный и достойный труд.

- Вранье! — прорычал разозленный доктор Кантито.

- Инка был тираном, — выступил один из адвока­тов, — его подданные жили в нищете и страхе! И во­обще, не хватит ли истории?

Недовольный ропот пробежал по рядам публики. Судья опять взялся за колокольчик.

Больше молодому защитнику не удалось произнести ни одной фразы без того, чтобы его не прервали. По­скольку волнение среди присутствующих на суде все воз­растало и гул голосов становился все более угрожаю­щим, судья решил закрыть заседание.

Оба последующих заседания были очень непродолжи­тельными и походили на предыдущее. Однако постоян­ные протесты защиты обвинения и наглые выкрики, ка­залось, только придавали сил адвокату индейцев. Он всё же сумел высказать свою основную мысль: в тот день, когда был убит Инка Атауальпа, для индейцев началось рабство, которое длится до сих пор.

Слухи о прениях в суде тотчас же распространились по городу и произвели небывалую сенсацию. Речь от­важного адвоката привлекла новые толпы публики. И здание суда было набито до отказа. Наконец появился судья, потом прокурор и обвиняемые, за ними адвокаты обвинения, но защитник обвиняемых не пришел. Пу­блика начинала проявлять нетерпение. Доктор Кантито с беспокойством оглядывался, прокурор, сложив руки на объемистом животе, похрустывал пальцами. Истекало время, положенное на ожидание, но защитник не шел.

Тогда судья, высказав глубокое сожаление, был вынужден объявить разбор дела законченным. Его слова заглушил единодушный свист, который удалось прервать только с помощью полиции. Когда народ расходился, пронесся слух, что молодой адвокат выслан в админи­стративном порядке как коммунист.

Обвиняемые поняли, что их положение резко ухудши­лось. Раз адвокат не пришел их защищать, значит, все от них отвернулись, никто не хочет им помочь. Их по­следней надеждой был бог, всевидящий и всепрощаю­щий. Теперь до алтаря тюремной церкви они ползли на коленях уже со двора.

- Христос наш всемилостивый, — молилась на кечуа Митмаяна, — Сан-Исидро и Санто-Эспириту, мама Бэлла и тата Токой, спасите нас, сжальтесь над нами. Не за себя я боюсь, а за моих дорогих крошек, о судьбе которых я ничего не знаю. Я молю вас именем моего покой­ного мужа и моей дочери. Вы знаете, кто убил их, знаете, каким злодеем был ньу Исику. Простите мне мои прегрешения и сделайте так, чтобы я свободной вышла из тюрьмы. Вы всемогущи, ничто на свете не происходит без вашей воли. Просветлите головы судей, чтобы они не погубили нас.

День вынесения приговора приближался. Обвиняемые исповедались. Они каялись так чистосердечно, и слезы их были такими искренними, что даже привычный ко всему тюремный капеллан проникся их торжественным настроением, жесты его стали величественными, словно он действительно вверял несчастных в руки господни, Индейцы были полны веры во всемогущего бога.

Пусть все от них отвернулись, пусть адвокаты произ­носят в суде свои лживые речи, они знали, что бог спра­ведлив. Бог знает, кто виноват, он не даст засудить не­винных.

Дни ожидания проходили спокойно, индейцы, по­долгу молились, их сердца расцветали надеждой, как ди­кие скалы весенними цветами. Здесь, у ног Христа, они проникались святыми чувствами. Чтобы еще больше за­добрить бога, они причастились еще раз. Те, у кого со­хранились кое-какие вещи, распродали все без остатка; на эти деньги индейцы купили свечи и цветы для украшения алтаря и благоговейно вкушали тело христово.

За день до вынесения приговора к обвиняемым при­шел новый адвокат, тоже молодой. Он сказал, что будет их защищать, но долго не задержался. Он казался таким же добрым и внимательным, как и прежний. К со­жалению, ему дали это дело уже тогда, когда оно бли­зится к концу; единственное, что ему остается, — это при­сутствовать при чтении приговора. Прощаясь, он пообе­щал, что зайдет завтра, как только кончится заседание суда.

Закон, разумеется, справедлив и благоразумен, од­нако он не разрешает обвиняемым слушать приговор из уст судьи, они слышат решение суда от адвоката или других лиц.

И вот наступил день вынесения приговора, безветрен­ный и ясный. Солнце ласково улыбалось на безоблачном небе. В ближнем саду весело щебетали птички. Индейцы долго молились в тюремной церкви. Каждый из них смо­трел в бесконечно глубокие, мученические глаза Христа. Они чувствовали, как великий покой снисходит на их ис­страдавшиеся души.

Адвокат не пришел. Назавтра, в первом часу, хилякатов и Митмаяну отвели к начальнику тюрьмы. Ин­дейцы были спокойны и уверенны, они не сомневались, что святые не дадут их в обиду. Их встретил человек с бумагой в руках. Это не был защитник; холодный, не­дружелюбный взгляд коснулся их лиц. Индейцы почув­ствовали, что ноги их обмякли, по спинам пробежала неприятная дрожь.

Человек сказал, что он доверенный доктора Кантито и пришел прочесть им приговор. Ужас сковал индейцев, мысленно они молились. Они обращались к Христу, Сан-Исидро и Санто-Эспириту, прося их милосердия и под­держки.

Чтение началось. Голос доверенного под низким по­толком тюрьмы гремел, как гром, а взгляды, подобно вспышкам молний, выхватывали из толпы то одного, то другого индейца. Ощущение пеонов, слушавших безжа­лостные слова приговора, можно сравнить с чувством путника, когда его внезапно окутывает непроницаемое облако густой пыли. Приговор почти дословно повторял выступления адвокатов, в нем приводились те же доводы, те же мотивы обвинения. Потрясенные индейцы слы­шали, как он перечислил их поименно, а потом объявил: «Приговариваются к смертной казни».

Последней опорой индейцев были святые, они об­ратились к ним, но те молчали. Мрак вокруг пеонов сгу­щался, холодное лезвие медленно вонзалось в их сердца. Отчаянный плач нарушил гнетущую тишину. Это на ру­ках своей матери плакал маленький Исику, слабый росток, едва теплившийся огонь большой надежды.

От Издательства

Прогрессивный боливийский писатель и поэт Хесус Лара родился в 1904 году в маленьком местечке Вилья Риверо близ одного из крупных центров культурной и экономической жизни Боливии, города Кочабамба. Его родители жили в нищете, однако ценою больших жертв дали своему сыну среднее образование.

В 1932—1935 годах Лара в качестве рядового сра­жался в рядах боливийской армии. После демобилизации он работал директором публичной библиотеки города Кочабамба, однако был смещен с этой должности за участие во всеобщей забастовке учителей. Затем писатель долгое время вел научную работу в столичном университете.

Хесус Лара является активным борцом за мир. Он присутствовал на Конгрессе народов мира, происходившем в Вене в 1952 году. В 1953 году он посетил Советский Союз.

Призвание к литературе Хесус Лара почувствовал в раннем возрасте. Большинство его произведений расска­зывает о жизни боливийских индейцев, но писателя привлекает не только история этого древнего народа. В своих стихах и романах он выступает прежде всего как борец против современного бесправного положения индейцев, против буржуазной точки зрения о их расовой неполноценности. Но не чувство жалости, унижающее человеческое достоинство, руководит писателем, в его произведениях страстно звучит голос гражданина, протестующего против социальной несправедливости.

Хесус Лара — большой знаток быта, фольклора и истории индейцев, его творчество проникнуто подлинно народным духом, язык героев сочен и выразителен.

Наиболее значительные книги писателя — «Репете, дневник участника войны в Чако», «Суруми» и «Янакуна». Они изданы во многих странах Латинской Аме­рики и переведены на португальский язык.

Прогрессивная направленность произведений Хесуса Лары, их злободневность и большие художественные достоинства завоевали автору широкое признание среди читателей не только американского континента, но и многих стран Европы.

Своими книгами Хесус Лара борется за право чело­века на свободный труд, за право на уважение, отстаи­вает равенство и обрушивается на социальный и нацио­нальный гнет. Эти характерные черты творчества Лары позволили боливийской критике отметить, что от его книг веет могучим горьковским духом.

Notes

[

←1

]

Жвачка из маисовой муки, служащая для изготовление алко­гольных напитков. — Здесь и далее примечания переводчика.

[

←2

]

Зловещая пропасть (кечуа).

[

←3

]

Богиня боливийских индейцев.

[

←4

]

Листья растения, из которого приготовляется кокаин (кечуа).

[

←5

]

Музыкальный инструмент, напоминающий гитару (кечуа).

[

←6

]

Мелодия народного танца (кечуа).

[

←7

]

Мера длины, равная приблизительно двум метрам (исп.).

[

←8

]

Сигнальный рожок (кечуа).

[

←9

]

Знахарь (кечуа).

[

←10

]

Обращение к старшим (кечуа).

[

←11

]

Квасцы (кечуа).

[

←12

]

Метисы, люди, принадлежащие к состоятельным слоям общества (исп.).

[

←13

]

Богачи, крупные чиновники (кечуа).

[

←14

]

Алкогольный напиток из маисовой муки (исп.).

[

←15

]

Крестьянин, арендующий землю (исп.).

[

←16

]

Батрак (исп.).

[

←17

]

Накидка (исп.).

[

←18

]

Мелкая монета (исп.).

[

←19

]

Горный дух (кечуа).

[

←20

]

Мера веса, равная 11,5 кг (исп.).

[

←21

]

Видит бог! (кечуа).

[

←22

]

Закусочная (исп.).

[

←23

]

Южноамериканский орел (кечуа).

[

←24

]

Да здравствует наш вожак! (кечуа)

[

←25

]

Накидка (кечуа).

[

←26

]

Длинный пояс (кечуа).

[

←27

]

Рябой (кечуа).

[

←28

]

Высохший стебель маиса (кечуа).

[

←29

]

Шаровидный кактус (кечуа).

[

←30

]

Здесь — дети богатых (кечуа).

[

←31

]

Богиня индейского пантеона (кечуа).

[

←32

]

Уменьшительное от «падре» (отец), буквально «батюшка» (исп.).

[

←33

]

Папаша (кечуа).

[

←34

]

Мамочка (исп.).

[

←35

]

Мальчик (исп.), обращение к детям привилегированных классов.

[

←36

]

Женщина, изготовляющая и продающая чичу.

[

←37

]

Флажок, означающий, что чичерия открыта (кечуа)

[

←38

]

Мавр, от имени которого Сервантес рассказывает один из эпизодов истории Дон Кихота.

[

←39

]

Крупнейшие в мире боливийские оловянные рудники, принадлежавшие до национализации 1952 года оловянному королю Патиньо.

[

←40

]

Девушки-метиски (исп.).

[

←41

]

Затмевающая солнце (кечуа).

[

←42

]

Непереводимая игра слов: bienhechor — благодетель; hechor — жеребец (исп.).

[

←43

]

Руководитель индейского восстания против испанских колонизаторов во второй половине XVII века на территории Верхнего Перу (нынешняя Боливия).

[

←44

]

Героиня произведения испанского писателя Хосе Соррилья «Дон Жуан», которая в конце концов уступила Дон Жуану.

[

←45

]

Обращение к девочке индианке (кечуа).

[

←46

]

Вишневый ликер (исп.).

[

←47

]

Засаленная шляпа (кечуа).

[

←48

]

Блюдо из маиса, сладкого картофеля и мяса (кечуа).

[

←49

]

Особо приготовленный бифштекс (исп.)

[

←50

]

Человеку свойственно ошибаться (лат.).

[

←51

]

Священник с замужней — никогда (лат.).

[

←52

]

Старинное вежливое обращение к замужней женщине (мел.).

[

←53

]

Это совпадает с моим желанием (лат.).

[

←54

]

Мавры на берегу (лат.).

[

←55

]

Гитара (кечуа)

[

←56

]

Сосуд из тыквы (исп.).

[

←57

]

Продукты, получаемые при изготовлении чичи (кечуа).

[

←58

]

Продукты, получаемые при изготовлении чичи (кечуа).

[

←59

]

Отход, получаемый после изготовления чичи (кечуа).

[

←60

]

По народному поверью, саламандра — женщина-оборотень, боящаяся соли.

[

←61

]

Блюдо из курицы, крепко наперченное индейским перцем ахи (исп.).

[

←62

]

Лежебока (кечуа).

[

←63

]

Слушаюсь, отец (кечуа).

[

←64

]

Хорошо, отец (кечуа).

[

←65

]

Овечья кожа низкого качества (исп.).

[

←66

]

Индейская обувь (исп.).

[

←67

]

Жакетка (исп.).

[

←68

]

Невольницы мы (кечуа).

[

←69

]

Отродье дьявола (кечуа).

[

←70

]

Бездельница (кечуа).

[

←71

]

Беглая (кечуа).

[

←72

]

Бродяга (кечуа).

[

←73

]

Индейский перец (кечуа).

[

←74

]

Бродяга (кечуа).

[

←75

]

Проклятый (кечуа).

[

←76

]

Искаженное «карамба» — черт возьми (исп.).

[

←77

]

Sastre — портной (исп ).

[

←78

]

Воровское отродье (кечуа).

[

←79

]

Богатый крестьянин в романе Сервантеса «Дон Кихот».

[

←80

]

От валайчо — лентяй (кечуа).

[

←81

]

Бог (исп.).

[

←82

]

Отче наш (исп.).

[

←83

]

Медведь (кечуа).

[

←84

]

Растлитель малолетних (кечуа).

[

←85

]

Чертова дочь! Уличная девка! (кечуа)

[

←86

]

развратник (кечуа).

[

←87

]

Глас вопиющего в пустыне (лат.).

[

←88

]

Тяжелый крест несу я!.. (лат.).

[

←89

]

От fortuna (лат.) — удача.

[

←90

]

Юноша из богатой семьи (кечуа).

[

←91

]

Представители господствующих классов (кечуа).

[

←92

]

Национальное боливийское блюдо (исп.).

[

←93

]

Камень для растирания перца ахи (кечуа).

[

←94

]

Густая похлебка из маисовой муки (кечуа)

[

←95

]

Материнство (исп.)

[

←96

]

Капля молока (исп.).

[

←97

]

Да вознаградит тебя бог, дорогая (кечуа).

[

←98

]

Предгорья Анд.

[

←99

]

Домашняя колбаса (кечуа).

[

←100

]

Житель Пуны (исп.).

[

←101

]

Юноша (кечуа).

[

←102

]

Важные господа (кечуа).

[

←103

]

Нет (кечуа).

[

←104

]

Барчуки проклятые, чертовы дети! (кечуа.)

[

←105

]

Индейская флейта (исп.).

[

←106

]

Дьявол (кечуа).

[

←107

]

Блюдо из тыквы, картофеля, мяса и индейского перца ахи (кечуа).

[

←108

]

Лепешка из картофеля, испеченная в золе (кечуа).

[

←109

]

Водка из сахарного тростника (исп.).

[

←110

]

Вид зайца (исп.).

[

←111

]

Барышня (искажен, исп.).

[

←112

]

Злаковое растение (исп.).

[

←113

]

Одеяло (кечуа).

[

←114

]

Боливийская денежная единица.

[

←115

]

Блюдо из картофельной муки с водой, заправленное яйцом (кечуа).

[

←116

]

Болезнь картофеля.

[

←117

]

Сюда, сюда! Здесь самый лучший картофель! (кечуа)

[

←118

]

Чужачка (кечуа).

[

←119

]

Кисет для листьев коки (кечуа).

[

←120

]

Искаженное ниньо (исп.) — сын хозяина.

[

←121

]

Проклятая (кечуа).

[

←122

]

Мера веса, равная 46 кг (исп.).

[

←123

]

Новоселье (кечуа).

[

←124

]

Испанский язык (кечуа).

[

←125

]

Улица Подкидышей (исп.).

[

←126

]

Женщина, одевающаяся не по летам (смешение исп. с кечуа).

[

←127

]

Война 1865—1870 гг. между Аргентиной, Бразилией, Уругваем с одной стороны и Парагваем — с другой.

[

←128

]

Муза лирической поэзии в древнегреческой мифологии.

[

←129

]

Война между Боливией и Парагваем (1932-1935 гг.), спровоцированная американскими и английскими империалистами.

[

←130

]

Нет хороших чоло (лат.).

[

←131

]

А если и есть, то они не совершенны (лат.).

[

←132

]

А если и совершенны, все равно они чоло (лат.)

[

←133

]

Искаженное ниньо (исп.) — молодой хозяин.

[

←134

]

Старшинам (кечуа).

[

←135

]

Дикое животное, напоминающее ламу.

[

←136

]

Крестьянка, отбывающая трудовую повинность в помещичьем доме (кечуа).

[

←137

]

Верховный правитель индейской империи, существовавшей до испанских завоеваний на территории Перу, Эквадора, Боливии, Колумбии, Чили и Аргентины.

[

←138

]

Большой начальник (кечуа).

[

←139

]

Один из городов империи Инков, в котором испанцы держали в плену последнего Инка, по имени Атауальпа. Как только выкуп был собран, испанцы убили его.

[

←140

]

Искаженное «гуанака», вид южноамериканской ламы (кечуа).

[

←141

]

Горное растение (кечуа).

[

←142

]

Блюдо из кролика, приправленное ахи (кечуа).

[

←143

]

Танцы мужчин в женских одеждах (кечуа).

[

←144

]

Флейта (кечуа).

[

←145

]

Музыкальный инструмент, напоминающий барабан.

[

←146

]

Вид ламы (кечуа).

[

←147

]

Восточная часть Боливии.