Янакуна

Несколько минут Вайра лежала неподвижно, потом еле доползла до террасы. Ох, как больно! Ну и постаралась донья Элота! А за что? Что она сделала? Вайра не чув­ствовала за собой особой вины. Ответила дерзко, это правда. Никогда еще она так не разговаривала с хо­зяйкой. Но уж очень измучили ее мысли о матери. Ох, как больно, как больно! Каждое движение причиняет боль. Наверное, у нее сломаны кости...

- Ты что там развалилась? Спать собираешься? — заорала в это время донья Элота — Не видишь, что пора готовить обед?..

До чего хотелось Вайре ответить ей как следует, но она сдержалась и, поднявшись, со стонами поплелась в кухню.

Солнце уже было высоко, и Паскита с минуту на ми­нуту могла прийти на пустырь. Вайра, позабыв о своих клятвах, прихрамывая, потащилась к корралю и вынула из тайника все, что там было. Завернув в каждую кредитку по камешку, она перебрасывала их через стену. Так ей удалось передать сестре семь кредиток.

Через несколько дней ловкая саламандра снова одер­жала победу над чолой. Она похитила все деньги, выру­ченные за самый большой кувшин чичи. Донья Элота даже заплакала от злости. Она рыдала так безутешно, словно оплакивала смерть единственного ребенка. Вайра, едва сдерживая радость, наслаждалась слезами и при­читаниями хозяйки. Если она о чем и жалела, так только о том, что на этот раз таинственной саламандрой была не она. Кражу совершил кто-то другой. И сколько Вайра ни ломала себе голову, она не могла дога­даться кто.

Понятно, что слезами донья Элота не ограничилась. С помощью дона Энкарно она поставила на ноги все селение. Коррехидор, принявший это происшествие близко к сердцу, как и все, что касалось доньи Элоты, арестовал несколько подозрительных женщин. Но до­просы, сопровождавшиеся кое-какими мерами воздей­ствия, ничего не дали. Тогда подозрение пало на Вайру. Священник, как обычно, позвал ее к себе, но вместо чте­ния катехизиса задал ряд вопросов.

Вайра действительно была ни при чем, и он убедился в ее невиновности. Против таинственных хищений были приняты экстренные меры. Огромная, расшитая ярким орнаментом сумка ручной вязки повисла на толстом по­ясе, обхватывавшем талию доньи Элоты. Деньги, попа­давшие в ее руки, немедленно исчезали в этой сумке, разумеется, после того, как чола пробовала каждую мо­нетку на зуб и проверяла на свет все кредитки. Глиня­ная копилка теперь пустовала так же, как и тайник Вайры. Понятно, это не могло не наводить девочку на грустные размышления. Сидя на камнях, закрывавших опустевший тайник, она горевала о том, что все пошло по-старому. Исчезла всякая надежда на выкуп, а следо­вательно, и на свободу. Опять вернулся неутолимый го­лод, но хлеба купить было не на что. Раньше голод пред­ставлялся Вайре псом, которого привязали во дворе, те­перь он походил на бешеную собаку, сорвавшуюся с цепи... На плечах непосильное бремя работы, в же­лудке нестерпимые судороги, впереди никаких надежд, все вокруг мрачно, как небо перед грозой, когда его по­крывают черные тучи.

И вот все сундуки в доме наполнились завернутыми в бумагу столбиками монет и аккуратными пачками кре­диток. Дон Энкарно, следуя мудрому совету сына, решил отвезти деньги в город и на всякий случай положить в банк. На следующий после его отъезда день донья Элота сварила чудесную чичу, и, когда открылась чичерия, любители выпить слетелись в нее, как мухи на сладкое. Пронюхав об удивительной чиче, а может быть, об отъезде дона Энкарно, заявился сам коррехидор. Донья Элота отнюдь не обрадовалась этому посещению, но что поделаешь, пришлось обслуживать и его, как лю­бого другого гостя. Вот навязался проклятый на ее го­лову... До каких пор он будет надоедать ей, старый раз­вратник? Наверное, бес в него вселился, иначе с какой стати он стал бы так настойчиво приставать к женщине, которая его всегда ненавидела...

Так как было еще рано, донья Элота, чтобы посети­тели пили побольше, приказала Вайре подать каждому по тарелке коко⁶¹ [61]. Перец жег, как огонь. Дон Седесиас был в ударе. В нем заговорил соблазнитель прежних лет. Он так и сыпал смешными анекдотами; едкие остроты слетали с его уст и жалили, как осы. Никто из присутствующих не мог с ним соперничать, и каждая его шутка вознаграждалась раболепным хохотом.

Уложив мальчиков спать, Вайра, как было заведено, пошла на урок к тате священнику. Но вместо того, чтобы помолиться с ней и заняться катехизисом, он отослал Вайру в чичерию, строго приказав не отходить ни на шаг от мамиты Элоты, пока не уйдут все до одного по­сетителя. А Вайре очень хотелось спать, поэтому, придя в чичерию, она забилась в самый темный угол и стала молиться ангелам божиим, чтобы они поскорее разо­гнали сборище этих неутомимых пьяниц. Но молитва не подействовала: они пили и хохотали, а расходиться не думали. Несмотря на шум, Вайра время от времени по­гружалась в беспокойный сон, потом просыпалась и изо всех сил таращила глаза на опьяневших гостей. Корре­хидор пил за здоровье хозяйки и уговаривал ее выпить с ним. Донья Элота неохотно уступала, желая поддер­жать общее веселье.

Как ни боролась Вайра, дремота смежила ее веки, она зевнула и, свернувшись клубком, как кошка (видно, недаром ее так прозвали ниньо Фансито и ниньо Хуанорсито), заснула тяжелым, как свинец, сном, который не могли прервать крики и песни пьяных гостей...

Проснувшись, Вайра не сразу сообразила, где она находится. Было тихо. Дрожащий свет догоравшей свечи слепил глаза. Девочка вскочила, озираясь, и спро­сонок ничего не могла понять. Наконец Вайра догада­лась, в чем дело. Пока она спала, все ушли. Как же это она не проснулась, когда посетители расходились? А где хозяйка? Почему донья Элота ее не разбудила?.. Хо­рошо же она исполнила приказание таты священника! Как бы ей не попало… Она взяла свечу и направилась к выходу. Дверь была приоткрыта, Вайра тщательно за­крыла ее за собой и пошла спать на кухню. Снаружи слышалось монотонное стрекотанье цикад, прерываемое громким пением петухов. Двор был залит тусклым све­том луны. Значит, до рассвета еще далеко. А все-таки где же хозяйка? Вайра, прикрывая свечу рукой, верну­лась к спальне доньи Элоты. Оттуда слышался могучий храп чолы. Войдя, Вайра в смущении остановилась на пороге. Такого она еще никогда не видела. Хозяйка, раскинув руки, одетая валялась на полу. Юбки ее были задраны и бесстыдно обнажали ноги. Вайра опустила юбки и попыталась разбудить хозяйку, чтобы она разде­лась и легла в постель, но напрасно. Донью Элоту нельзя было сдвинуть с места. Вдруг пальцы Вайры коснулись тяжелой сумки, набитой дневной выручкой. Вайрой овладело искушение, необоримое и сильное, как вихрь. Она быстро засунула руку в сумку и, зачерпнув полную горсть монет, убежала. Вайра спрятала добычу, но была так возбуждена, что ей совсем расхотелось спать и она осталась сидеть на камнях у своего клада. Девочка никак не могла понять, что ее толкнуло на новую кражу, по­чему она опять нарушила свой обет. Ее охватил ужас. Что будет, если ее поймают? Ведь только за грубое слово хозяйка избила ее так, что она до сих пор ходит вся в синяках и ссадинах. Что же с ней сделают, если узнают, что она залезла в сумку?

Вайра с головой ушла в свои горькие думы. Но вот на пустыре послышались легкие шаги. Девочка вздрог­нула. Шаги приближались. Вот они стихли. Потом она ясно услышала, как кто-то взбирается на стену. Вайра отползла в тень. Кто бродит в такой час? Наверное, чья-то неприкаянная душа. Неприкаянные души скитаются по нежилым местам с зажженной церковной свечой в руке. Вайра застыла... Вот кто-то показался на стене, но ни­какой свечи не было видно. Тень осторожно перебралась на крышу свинарника, потом по столбу соскользнула на землю, перебежала через двор и скрылась в дверях дома. От страха Вайра потеряла сознание. Когда она пришла в себя, то заметила, что лицо у нее в крови. Ну, конечно, это была неприкаянная душа. Если кто увидит непри­каянную душу, обязательно кровь из носа пойдет.

Светало. Пропели вторые петухи. Где-то далеко лаяли собаки. Цикады как ни в чем не бывало продолжали трещать. Прижавшись к стене корраля, Вайра затаила дыхание: где-то там, в глубине дома, маячит таинствен­ное привидение... Не за Вайрой ли оно пришло?..

Незримая трагедия индейских невест

- Пуньуй сики⁶²!..[62] Лентяйка паршивая!.. До каких пор ты будешь храпеть?..

Еще совсем темно. А постель такая теплая и мягкая... Просто невозможно встать и сбросить с себя одеяло. Но надо вскакивать и поскорее одеваться — хозяйка уже тянулась к волосам Вайры.

- Ты давно должна быть на ногах, а тебя не добу­дишься!.. — продолжала кричать донья Элота. — Если мы опоздаем и не застанем этих мошенников дома, ты будешь виновата!.. У-у! Бесовка!..

Непослушными со сна руками Вайра наспех оделась и вышла за хозяйкой во двор. С пустыря по ту сторону стены вспорхнула потревоженная птичка. Одинокая звезда мерцала среди облаков. В дверях появился дон Энкарно, он протирал глаза и зевал шумно, как бык.

Его длинное пончо и широкополую шляпу можно было узнать даже ночью.

- Смотри же, все убери к моему приходу. А не ус­пеешь, так пеняй на себя, сама знаешь, что тебя ждет!..— угрожающе добавила донья Элота, выходя на улицу.

Полусонный дон Энкарно поплелся за нею.

- Да она с ума сошла! Зачем она разбудила меня в такую рань? Ну, что я увижу в этой темноте, даже если начну подметать? Тени?!. Какая она глупая! Ей надо встать до света, так она и другим не дает вы­спаться...— ворчала рассерженная Вайра.

Она вернулась в кухню и прилегла. Но постель уже остыла. В кухне и на дворе стояла мертвая тишина. По­том пропели последние петухи, защебетали на деревьях птицы. Первые лучи солнца неуверенно, как ребенок, который учится ходить, скользнули по закоп­ченным стенам. Вайра встала, взяла метлу и принялась подметать двор. Вдруг раздался торопливый стук в во­рота. «Кто это так рано? — удивилась Вайра. — В такое время добрые люди не ходят...» Стук не прекращался. «Вот приспичило», — подумала Вайра и пошла откры­вать. Едва она успела открыть ворота, как ворвались мужчина и женщина.

- Тата священник! Где тата священник? — закричал мужчина, подбегая к дому.

Женщина не отставала от него ни на шаг, как будто была привязана к нему веревкой. Когда Вайра увидела их, она перестала сердиться на то, что они так громко стучали, что не поздоровались и чуть не сбили ее с ног, а теперь так глупо бегают по двору. Оба они были из ее родного селения. Мужчину звали Максу, он стар­ший брат Ипи, вместе с которым Вайра пасла овец в го­рах и вместе с которым играла когда-то, а женщина — Анакила, дочка соседей Сабасты. По всему было видно, что Максу и Анакила только что из селения. Они при­несли с собой знакомый запах свежевспаханной земли, травы и нежный аромат диких цветов, такой сильный после дождя. Вайре показалось, что маисовые поля и овечьи отары передали ей привет... Эти люди были части­цей милых гор, частицей родительской хижины, части­цей ее самой...

- Тата священник! Где тата священник? — опять спросил молодой индеец с нескрываемой тревогой.

- Он еще спит, Максу, — объяснила Вайра, — он не встает так рано.

Максу сразу затих, как молодой дубок после проле­тевшего над ним грозового порыва. Вайра очень обрадо­валась Максу и Анакиле — они пришли из ее родного селения, а она так давно не видела никого оттуда. Даже с матерью не встречалась уже несколько недель. Теперь она узнает много интересных новостей... Но почему они прибежали на рассвете, почему у них такой взволнован­ный вид? Вайра задала этот вопрос Максу, когда они в ожидании священника присели на полу в коридоре.

- Мы хотим пожениться, девочка, — важно, совсем как взрослый проговорил Максу.

Вайра рассмеялась.

- Как будто вы первые! К тате священнику часто приходят за этим делом такие же мальчишки и девчонки, как ты и Анакила. Только они не прибегают ни свет ни заря и у них не такой испуганный вид, как у вас. А вы ворвались, как заблудившиеся собачонки с высунутыми языками...

- Ты еще слишком глупа и слишком мала, чтобы говорить о таких вещах, — возразила раздосадованная Анакила.

- Посмотрите-ка, дохлая курица оживает! — не оста­лась в долгу Вайра. — Только что она жалась к Максу, как мокрый цыпленок к наседке, и уже кудахчет.

Девушка совсем было обиделась на Вайру, но сдер­жалась. С нею был жених и защищать ее — его забота! Анакила ограничилась мягким упреком:

- Зачем ты так дерзишь, Вайра! Плохо тебя воспи­тывают хозяева, если ты такая грубая.

- А тебе не все ли равно? Уж такая я есть и угож­дать разным жабам, вроде тебя, я не намерена...

Тут Максу не выдержал и пригрозил пожаловаться тате священнику и хозяйке.

- И ты думаешь напугать меня? — рассмеялась Вайра. — Да я никого не боюсь!.. — и повернулась спи­ной к жениху и невесте с гримасой величайшего прене­брежения. Максу и Анакила замолчали, не желая больше с ней пререкаться, а Вайра пошла убирать чичерию.

- Ну и смешная пара... — ворчала она. — Прибе­жали, как дикие звери, когда за ними гонятся охот­ники...

Вайра подметала, но жених и невеста не шли у нее, из головы... Зачем она им нагрубила? Что они ей сде­лали плохого? Сначала она им так обрадовалась... По­чему же потом начала смеяться над ними и наговорила столько глупостей?.. И совсем Анакила не похожа на жабу, Анакила красивая... А она ее обидела... Вайра рас­сердилась на себя.

«Я глупая индианка, — решила она. — Хозяйка права. Ведь я хотела поговорить с ними, хотела разузнать про своих и про соседей, а вместо этого обругала их. Я злая и не умею себя вести...»

На глазах у Вайры выступили слезы. Она бросила Метлу и пошла просить прощения. Максу и Анакила по­смеялись над ее слезами. Нет-нет, они не обиделись. За­чем плакать? Стыдно, она уже большая девочка. И они стали рассказывать про родное селение. Вайра жадно слушала их и задавала вопрос за вопросом.

Но узнать всего Вайре не удалось, в разгар беседы возвратилась донья Элота. Она сразу заметила беспо­рядок. Двор не метен, комнаты не убраны, постели не застланы, в чичерии все вверх дном со вчерашнего ве­чера. Трудно описать негодование доньи Элоты, но еще труднее пришлось бы тому, кто попытался бы его сдер­жать. Обнаружив, что Вайра, вместо того чтобы рабо­тать, болтает в коридоре с каким-то парнем и девушкой, донья Элота озверела. Нужно проучить ее, а заодно и этих грязных индейцев. Она бросилась в комнаты и схва­тила плетку — уж если и это не поможет, придется при­звать на помощь дона Энкарно. Вайра и жених с неве­стой не подозревали о том, какая угроза нависла над ними: они не слышали, как вернулась хозяйка. Вайра не успела даже испугаться, когда раздался свист плетки и страшная боль обожгла ей бок. Сжавшись, она молча принимала удар за ударом. Они сыпались то на спину, то на руки, то на грудь, но девочка не двигалась и не издавала ни звука. Вайра хотела, чтобы хозяйка поняла, что она ее ничуть не боится. Да, пусть эта жирная тварь узнает, как она ее ненавидит. Упрямство Вайры, ее за­стывшее лицо, ее дерзкие глаза, ее стойкость — все это еще больше бесило донью Элоту. Она продолжала отве­шивать удары, но, казалось, она стегает дерево. Чола почувствовала усталость. Если бы эта бездельница попросила прощения или хотя бы сказала «довольно», хозяйка была бы удовлетворена и отослала бы ее на кухню. Но девочка молчала, молчала, как немая. Тогда, кинув плеть, донья Элота, задыхаясь от бешенства, бро­силась на Вайру и стала царапать ей лицо.

- Дубленая индейская шкура! — гремела она. — Бандитка! Чертова дочь! Так тебе мало плетки? Отве­чай, бесстыдница!

Лицо Вайры покрылось глубокими царапинами, из которых выступила кровь, но девочка по-прежнему не издала ни звука.

Жених и невеста онемели от ужаса, глядя на эту сцену. Они не верили своим глазам. Маленькую Вайру сначала избили плеткой, потом исцарапали все лицо, а она хоть бы всхлипнула. Молчит, как каменная. Ну и дочь у Сабасты! Ни разу не крикнула, как будто это не ее мучали, как будто она не из живой плоти. Пока мо­лодой индеец и его невеста приходили в себя, донья Элота схватила Вайру и вытолкала вон.

Они остались в коридоре, но тата священник не шел. Когда открылась дверь его комнаты, жених и невеста бросились в нее с такой поспешностью, точно боялись, что священник убежит от них. Им не пришлось много говорить, оказывается, тата священник во всех подроб­ностях знал то, с чем они пришли, словно уже давно следил за ними.

- Иди домой, Максу, и готовься к свадьбе. Я побе­седую с ее родителями, и все устроится, —сказал он.

Максу подобострастно склонился, чем-то напоминая собачонку, ластящуюся к хозяину, и ответил:

- Ари, татай⁶³[63].

Он пристально и нежно посмотрел в глаза невесте, еще раз неловко поклонился и направился к выходу.

- Приходи ко мне через десять дней! — крикнул ему вслед священник, когда Максу был уже во дворе.

- Хинача, татай⁶⁴[64], — обернулся Максу и, бросив последний взгляд на Анакилу, быстро вышел на улицу.

Невесты, проводившие по обычаю некоторое время в доме священника, ежевечерне слушали его наставле­ния, подготавливавшие их к таинству брака, а днем под руководством доньи Элоты работали по хозяйству.

Донья Элота учила их послушанию, трудолюбию, покорности и другим добродетелям, необходимым в семей­ной жизни, и под этим предлогом наваливала на них всю работу, которая была в доме. Здесь уж она не скупи­лась. Разумеется, когда у хозяев жили невесты, Вайре приходилось легче; меньше было работы, меньше и по­боев. Но главное, у девочки появлялись подруги, с кото­рыми она могла делить свою тоску, свое одиночество. Вайра быстро сближалась с невестами, так как они тоже чувствовали себя одинокими в разлуке с женихами, и между девушками возникала нежная дружба; они при­вязывались друг к другу, как сестры. Хозяева Вайры, однако, были против подобных отношений. Ей не раз­решалось ни под каким предлогом бывать вместе с не­вестами, болтать с ними по ночам и особенно спать в одной постели.

- Индианки испортят нам Гвадалупе, — говорили хозяева.

Священник занимался с Вайрой отдельно, она при­ходила к нему раньше других и с урока шла прямо на кухню спать, причем донья Элота никогда не забывала проверить, на месте ли девчонка. Беседы священника с невестами длились очень долго. Падресито, прохажи­ваясь по комнате, говорил, говорил без конца, пока не замечал, что у его слушательниц глаза слипаются. Тогда он благословлял их и отправлял спать. Невесты обыкновенно ложились в коридоре, чтобы служанка не могла завязать с ними опасной беседы, но Вайра умела улучить минутку и потихоньку перебегала к подругам.

Во всем мире нет языка, который мог бы соперни­чать с кечуа по своей выразительности. Только на кечуа вам удастся убедить несогласного, только этот язык знает слова, которые своей сладостью могут заворожить чело­веческое сердце, расплавить железо и смягчить гранит. А юные невесты не были твердыми, как гранит, поэтому Вайре ничего не стоило уговорить их, чтобы они пустили ее к себе в постель.

- Почему хозяйка не разрешает мне ложиться с вами? — спрашивала она и сама себе отвечала: — Выдумывает она, и больше ничего. Что тут плохого, если, я посплю рядом с невестой?

Нетрудно понять, почему бедняжку тянуло к девуш­кам, таким же, как она, говорящим на том же языке и еще совсем молоденьким; почему Вайра не спала, дожи­даясь своего часа, и, услышав, что невеста вышла от священника, вскакивала с бараньих шкур и бесшумно, подобно привидению, проскользнув в двери, подбе­гала к кровати, где ее ждала новая подруга. Особенно радовалась Вайра, если невеста была из ее родного се­ления. Тогда девушки разговаривали часами. В этих ночных беседах воскресало прошлое, а настоящее ухо­дило куда-то далеко. Вайра слушала новости, которыми живут все люди, новости, которые есть в любом селении любой части земли: кто умер, а кто женился, у кого родился ребенок, и как праздновался последний церков­ный праздник, и у кого были самые лучшие качели. Так она узнала, что многие подружки по играм в горах, чуть постарше ее, уже невесты. В темноте коридора раз­давался торопливый шепот, и Вайра спрашивала до тех пор, пока сон не одолевал ее. Но задолго до рассвета она просыпалась и убегала на кухню, чтобы хозяйка, которая придет ее будить, застала ее на месте. И когда донья Элота расталкивала служанку, девочка зевала так звонко и потягивалась так сладко, будто всю ночь про­спала крепким непробудным сном. Всегда подозритель­ная чола запускала руку в овчины, чтобы проверить, теплые ли они, но Вайра знала, что стоит пролежать хотя бы двадцать минут, и они согреются. Вайра одева­лась и брала метлу с таким видом, будто не догадыва­лась, что занимает хозяйку.

С особым нетерпением ожидала Вайра, когда Ана­кила поселится в доме священника. В первую же ночь она побежала к Анакиле и уже собиралась юркнуть к ней в постель, но та оттолкнула ее. Девушка не же­лала идти против воли родителей священника. Тщет­ными были просьбы и мольбы маленькой Вайры, не помогла и выразительность языка кечуа. Когда Вайра исчерпала все доводы, а Анакила оставалась по-преж­нему неприступной, она прибегла к последнему.

- А ты знаешь, как здесь страшно спать? По двору ходит чья-то неприкаянная душа...

Но Анакила отнеслась к ее словам недоверчиво, даже насмешливо.

- Я не вру, Анакила… — настаивала Вайра, чуть не плача. — Я сама видела... Почему ты не хочешь мне поверить?

- Потому что ты дурочка. Неприкаянная душа не станет показываться ребенку.

Вайра вскипела. Она хотела было как следует от­ветить Анакиле, но, хотя и с трудом, удержалась. Потом пришлось бы просить прощения, а Вайра этого не лю­била.

- Анакила, почему ты говоришь, что неприкаянные души не показываются детям? Разве они знают, кто мо­жет им встретиться на дороге? Дорогу ведь им указы­вает сам бог. И потом я уже не ребенок. Тата священ­ник сказал, что я уже не маленькая, что мне четырна­дцать лет и что...

Вайра вдруг замолчала, с тревогой вслушиваясь в тишину. Ей почудился подозрительный шорох... И пра­вда, легкие крадущиеся шаги доносились со двора. Вот промелькнула тень. «Она!..» — подумала Вайра. Анакила не могла пошевельнуться от ужаса. Тень скольз­нула к комнате священника. Стало слышно, как кто-то осторожно царапается и даже постукивает в дверь. По­том все стихло. Но вот привидение опять осторожно, но отчетливо постучалось к священнику... Снова тишина... Через несколько минут тень промелькнула во дворе и быстро исчезла в той стороне, откуда пришла. Анакила опомнилась не скоро и совсем не удивилась, обнаружив Вайру в своей кровати.

- Ты верно сказала, Вайра, — пробормотала Анакила. — Здесь и правда страшно...

Но Вайра прыснула и крепко обняла Анакилу обе­ими руками.

- Теперь-то я вижу, кто из нас дурочка!.. Не бойся, неприкаянные души здесь не ходят.

- Как тебе не стыдно! Такая маленькая, а врешь, как старуха. Я своими глазами только что видела при­видение...

- Никакое это не привидение! Знаешь, кто это был? Жена коррехидора!..

- Какая ты глупая! Ну что может делать жена кор­рехидора в вашем доме в такой час?

- Татай ячан! Это была она. Я вижу ее уже третий раз. Она перелезает через стену и бежит в дом. В пер­вый раз я испугалась, а во второй выследила ее. Хо­чешь, я завтра покажу тебе отпечатки ее ног на земле? Она прибегает к тате священнику. Он два раза пустил ее к себе и запер дверь на ключ. Я даже слышала, о чем они говорили...

- Ну как тебе не стыдно врать! Зачем жене коррехидора запираться ночью с татой священником? Подумай только, что ты говоришь. Ведь он почти бог!

- Я знаю это, Анакила. И все же я говорю правду и не понимаю, почему ты мне не веришь. Что тут пло­хого, если жена коррехидора приходит ночью погово­рить со священником? Разве это запрещено? Я же при­шла поговорить с тобой?..

Анакила промолчала.

Когда Вайра прибежала на следующую ночь, Ана­кила приветливо улыбнулась и без слова подвинулась, чтобы дать ей место. У Анакилы был живой и веселый характер, она рассказала Вайре много интересного, рас­сказала и свою историю. Оказалось, что ее родители не любили Максу, потому что раньше он слыл легкомыс­ленным, у него были связи со многими женщинами, но ни на одной из них он не хотел жениться. Познакомив­шись же с Анакилой, Максу сразу сказал, что женится на ней, однако родители хотели отдать ее за другого, за Пильпинту; он тоже любил ее, а она терпеть его не могла: он был худой, как высохший стебель маиса, и ле­нивый. Но решающим было то, что она любила Максу, поэтому и думать не могла ни оком другом. Тогда Максу украл Анакилу, но ее родители все равно не приняли его сватовства. Максу упросил своих родственников и сосе­дей пойти их уговорить, но родители Анакилы остались непреклонны. Тут вмешались родные Пильпинту. Темной ночью они напали на хижину, в которой ноче­вали Анакила и Максу. К счастью, их там не было, они укрылись в шалаше среди маисового поля, так как хо­зяин хижины готовил ночью мукху и хижина ему была нужна. Услышав голоса людей, парень и девушка при­таились и сидели, боясь шелохнуться. Максу здорово переволновался и решил сейчас же поселить Анакилу в доме таты священника и просить его вступиться за них. Потому-то они и прибежали тогда на рассвете та­кие усталые и испуганные, а Вайра еще над ними по­смеялась... Когда Анакила кончила свой рассказ, де­вочка долго молчала.

- Ты спишь? — шепнула Анакила.

— Что? — спросила Вайра, она задумалась и не рас­слышала, что сказала подруга.

- О чем ты думаешь, Вайра?

Вайра не ответила. Она и сама не знала, о чем ду­мает. Так, ни о чем.

Прошло еще две-три ночи; подруги шептались до рассвета. Но потом с Анакилой что-то случилось. Она стала молчаливой, замкнутой, совсем не смеялась. За­говаривала только тогда, когда Вайра приставала к ней с вопросами, и то неохотно.

- Не спрашивай меня ни о чем, — все чаще гово­рила она. — Я хочу спать.

Вайра обижалась. Видно, Анакила разлюбила ее.

- Ты так изменилась, Анакила... Ты совсем не лю­бишь меня... — горько вздыхала Вайра.

- Нет, Вайра, я люблю тебя. Мы с Максу всегда будем помнить, как чола тогда избила тебя, это мы ви­новаты...

- Почему же ты больше не хочешь говорить со мной?

- Я очень устаю от занятий с татой священни­ком. С каждым разом я ухожу от него все позднее и позднее. Я боюсь его... Он говорит о боге, а сам...

Анакила замолчала и зарылась лицом в подушку. Она словно стыдилась чего-то. Глаза Вайры загорелись любопытством. Ей во что бы то ни стало захотелось узнать, о чем умалчивает подруга, которая явно чего-то не договаривала. Наверно, что-то очень интересное. Вайра была необыкновенно упряма и в то же время удивительно хитра, она принялась чрезвычайно осто­рожно расспрашивать Анакилу. От девочки нельзя было отвязаться, как от москита: его сколько не гони, он вьется и вьется вокруг и норовит сесть прямо на нос. Вайра всю ночь не давала Анакиле покоя своими рас­спросами. Наконец Анакила сказала назидательным то­ном:

-Ты еще ребенок, есть вещи, которые тебе рано знать,

— Значит, с тобой стряслось что-то плохое, если мне рано знать об этом?

- Отстань от меня.

- Но я знаю, что плохо. Я уже не такая маленькая, как ты думаешь. Воровать — плохо, лгать — плохо, уби­вать— плохо, давать ложные клятвы — плохо. Драться, очевидно, не плохо: в этом доме все дерутся... Что же делает с тобой тата священник, чего мне нельзя знать? Видишь, все плохое я знаю...

- Ты настоящий бесенок, Вайра. Спи-ка лучше.

- Он не мог ничего украсть у тебя, раз ты бедная. Он не стал бы тебя обманывать, зачем ему это? Может, он дал тебе ложную клятву? Но какую? Может, он хо­тел тебя убить? Да?

- Не говори чепуху, глупышка…

-А что он делает? Что-то очень плохое... Разве тата священник может делать плохое?

Вайра не могла заснуть и ворочалась с боку на бок. Тайна, которую Анакила не хотела раскрыть, терзала ее, бесшумно кружась над ней, как ночная птица. Ка­залось, вот-вот заденет черным крылом. Заметив, что Анакила тоже не спит, она опять начала свои вопросы:

- Анакила, скажи мне в чем дело. Ну скажи! Кля­нусь, я никому не выболтаю, и это не ложная клятва! Татай ячан! Мама Беллай ячан! Тата Токой ячан! Я буду хранить эту священную тайну в своем сердце, и никто не узнает о ней...

Анакила удивилась тому, как виртуозно божится Вайра.

-Хесукристай ячан! Мама Кармен ячан! — разда­лись новые клятвы.

- И где ты научилась этой премудрости?

- У дона Энкарно. Он лучше всех умеет клясться... Анакила, дорогая моя! Скажи мне, что делает с тобой тата священник, ну, пожалуйста, я очень тебя прошу.

- Он хочет меня соблазнить...

Но слово «соблазнить» Вайре ничего не говорило, она не понимала, что оно значит. Она даже не слышала его никогда раньше. На Анакилу посыпался град новых во­просов. От этой плутовки не отделаешься так просто. Приходилось отвечать.

- Он ухаживает за мной...

Вайра совсем растерялась. Разве тата священник мо­жет ухаживать? Мужчина ухаживает за женщиной, как Максу за Анакилой, чтобы жениться. Но тата священ­ник! Разве он имеет право жениться, да еще на чужой невесте?.. В голове Вайры окончательно все перепута­лось. Новая тайна встала перед пытливым детским умом. Она должна ее знать, и на Анакилу опять обру­шились расспросы, а та уже не могла сопротивляться девочке, которая, казалось, умела найти ключ к любому сердцу. Анакила не утаила ничего. Так Вайра узнала то, что до сих пор было ей неизвестно, и поняла то, что скользило мимо ее сознания, как тучи по ясному небу, или трепетало в ней, как трепещет маленькая птичка в зарослях маиса.

Наконец десять дней, назначенные священником, про­шли, и Максу явился за невестой. Анакила была на кухне и, возможно, так и не увидела бы жениха, если бы не Вайра. Она сказала девушке, что пришел жених, и подтолкнула ее в комнату священника. В голосе Максу звучало нетерпение. К свадьбе все готово. Он пригласил посаженных отца и мать, накопил денег, приготовил сва­дебный наряд и построил хижину. Правда, родители Анакилы, после того как узнали, что дочь укрылась в доме священника, еще больше рассердились, но те­перь они уже ничего не смогут сделать...

- Все идет, как надо, сын мой, — ласково сказал священник. — Я позову к себе этих плохих родителей, и все устроится. Потерпи еще немного...

- Анакила умеет хорошо молиться, отец, — робко заметил жених.

- Этого недостаточно, сын мой. К великому таин­ству брака невеста готовится очень долго. Она должна вверить себя в руки господни. Через несколько дней я сам позову тебя, сын мой.

- Ладно, татай, — покорно пробормотал расстроен­ный Максу и ушел.

На третью ночь после этого разговора, прибежав к Анакиле, Вайра увидела, что она еще не ложилась. Она вернулась от священника гораздо позже обычного. Анакила горько плакала, закрыв лицо руками. Вайра крепко обняла ее, и девушка, давясь рыданиями, расска­зала, что с ней случилось. В тот вечер тата священник особенно долго внушал ей, что главный долг христиан­ки — покорность и послушание. Он рассказывал, как бог покарал грешников, не выполнивших повелений священ­ника — верного слуги господа на земле. Только священ­ник выражает волю всемогущего, только ему должны повиноваться люди. Священник взял в руки распятие и, поднеся его к губам Анакилы, приказал ей приложиться к святым ранам господним. Она набожно поцеловала следы гвоздей на ладонях и ногах и след копья на боку.

- Слушай же меня, Анакила, — грозно проговорил священник. — Слушай и не забывай! Целуя раны хри­стовы, ты поклялась никогда никому из смертных, и даже жениху своему, не открывать того, что я тебе повелю.

Пригрозив ей адскими муками и лишением прича­стия, в случае если она нарушит клятву, данную самому богу, он подошел к девушке и положил руку ей на плечо.

- Ты знаешь, Анакила, что я не простой смертный, я посланник бога. Что бы я ни делал, я творю его святую волю. Все, что произойдет здесь, произойдет по его воле, как происходит все в этом мире... Он хочет, чтобы ты была моей.

Священник крепко обнял ее. Анакила плакала, про­сила ее отпустить. Он ослабил объятия, и она упала пе­ред ним на колени:

- Вы сами говорили в церкви, что нет прощения женщине, соблазнившей священника!.. — молила она.

- Ты меня не соблазняла, я сам избрал тебя...— усмехаясь, отвечал он, поднимая ее с пола и обвивая ру­ками талию девушки.

- Почему же люди ненавидят женщин, близких со священниками? — воскликнула она, отчаянно сопротив­ляясь,

-Козни дьявола... — пробормотал он, — дьявол вос­станавливает людей против этих бедных созданий...

Он сжал ее с такой силой, что она не могла поше­вельнуться. Она пыталась бороться, но священник, силь­ней, как бык, не выпускал ее из своих железных объ­ятий. Девушка закричала, он зажал ей рот горячими гу­бами, подхватил и понес, и Анакила почувствовала себя беспомощной птичкой в когтях жадного хищника...

- Я обо всем расскажу Максу... — заливаясь сле­зами, сказала Анакила.

- И плохо сделаешь, — прошептала Вайра, сама не понимая, как у нее это вырвалось. — Все равно уже ни­чего не исправишь...

Анакила промолчала.

На следующий вечер она не пошла к священнику, и о ней никто не вспомнил. А утром Анакила была еще в постели, когда Вайра прибежала сказать, что священник послал за ее родителями.

— Наконец-то я избавлюсь от этого... — но она не договорила; что бы там ни было, а священник остается священником и нужно его уважать.

Родители Анакилы прибыли под вечер, умиротворен­ные и покорные, с низко опущенными головами. Священ­нику не пришлось долго их уговаривать. Они сразу же заявили о своем согласии, ведь священник выражал волю бога. Тогда падресито позвал жениха и его поса­женных отца и мать, которые тоже уже пришли. Все поздравили друг друга и пожелали счастья молодым. Когда затихли приветствия и кончились объятия, роди­тели Анакилы пали на колени перед священником и, целуя его ноги, горячо благодарили за то, что он взял на себя труд наставить их дочь перед таинством брака. Прежде чем разойтись, договорились о дне свадьбы. Анакила, конечно, осталась в доме священника. По обы­чаю невеста находилась под его надзором и получала его духовную помощь до самого бракосочетания. Из дома священника к алтарю для свершения таинства — вот благочестивый путь индейских невест...

Донья Элота сказала, что как раз к назначенному дню у нее подоспеет отменная чича. И, хотя она запро­сила немало и чича еще не совсем отстоялась, посажен­ные отец и мать закупили ее. За два дня до свадьбы жених и родственники с обеих сторон начали готовить место для праздника. Огромный брезент, принадлежав­ший дону Энкарно, был натянут, наподобие навеса. Под ним длинными деревянными скамейками отгородили площадку для танцев. Счастливый Максу с нетерпением ждал дня свадьбы, уж очень ему хотелось потанцевать с невестой и с друзьями.

Глава, рассказывающая о том, как начались подлинные мучения Вайры

В день свадьбы чичерия с самого раннего утра была полна народу. Женщины нарядились в новые юбки и на­кидки, висевшие до этого в укромных уголках хижин, мужчины надели праздничные брюки и пончо. Яркие краски одежд горели и переливались под туго натяну­тым брезентом, напоминая разбитую на множество осколков радугу. Женщины щеголяли в полусапожках из баданы⁶⁵ [65], и мужчины, тяжело ступавшие в своих мас­сивных охотас⁶⁶ [66] из бычьей кожи, выглядели рядом с ними довольно неуклюже. Зато мужчины были на ред­кость вежливы и говорили одни любезности, их медные лица под широкополыми шляпами из белой валяной шерсти озарялись радостными улыбками.

Невеста была одета в белоснежный хубон⁶⁷ [67] и юбку цвета ясного неба, из-под которой виднелись пышные кружева нижних юбок. Ее удивительные волосы, распу­щенные по плечам, походили на роскошную мантилью, а у виска виднелся букетик флёрдоранжа.

Вайра, пользуясь предсвадебной суматохой, держа­лась подальше от доньи Элоты, горя нетерпением пови­дать свою мать, которая была в числе приглашенных. Но пока она не появлялась. Только сейчас Вайра за­метила, какая Анакила красавица. Какая у нее строй­ная талия! Какое очаровательное лицо! «Недаром тата священник...» — подумала она, но тут раздался нетер­пеливый голос хозяйки, она звала Вайру, чтобы отдать последние распоряжения.

Вот заиграла музыка, и жених с невестой, а за ними все собравшиеся двинулись к церкви, заполнив улицы селения пестрой, шумной толпой. Вайре хотелось пойти вместе со всеми, но она боялась доньи Элоты, следившей, как тюремный надзиратель, за каждым ее шагом.

Когда свадебная процессия скрылась за углом, Вайра почувствовала себя очень одинокой и несчаст­ной... Она пошла в корраль, села на камень и запла­кала. Как судьба несправедлива к ней... Одна, совсем одна, вдали от матери, от родных, жалкая рабыня, куп­ленная за деньги... Вайра долго просидела в коррале, она не вышла оттуда и тогда, когда гости возвратились из церкви. Музыка и веселый шум, как буря, ворвались во двор... А для нее никогда не заиграет оркестр, никогда она не покинет этот постылый дом. Она на­всегда прикована к грязной метле, к закопченному кухонному очагу и тяжелым глиняным кувшинам. Всю жизнь над ней будет свистеть хозяйская плетка. Никогда не станет она невестой, никогда не поведут ее в цер­ковь в белом хубоне и юбке небесного цвета. Люди не будут радоваться ее счастью, как радуются сейчас сча­стью красавицы Анакилы... Такая прекрасная судьба может быть только у свободных женщин, а не у тех, ко­торых купили...

Охваченная горьким раздумьем, Вайра еще сидела в коррале, когда вдруг дверь со скрипом распахнулась и донья Элота бросилась на девочку. Вцепившись по своему обыкновению обеими руками в волосы Вайры, она швырнула ее на землю, выкрикивая:

- Негодная индианка! Бесовка неблагодарная!.. Я с ног сбилась, а ее нигде нет! Оказывается, она меч­тает! У-у, лентяйка!..

Вайра быстро вскочила, чтобы не измазаться в на­возе, и выбежала во двор, подгоняемая подзатыльни­ками и пинками; так она пробежала до самой кухни, где- женщины толпились вокруг огромной жаровни, готовя свадебное угощение.

- Ты что думаешь, раз свадьба, так и обед не надо варить? — продолжала отчитывать Вайру донья Эло­та. — Или ты хочешь, чтобы я встала к плите, а ты бу­дешь спать в тени?.. Пошевеливайся, падресито уже дома.

Вайра принялась стряпать. Кухня наполнилась зву­ками веселой свадебной музыки; играли танцы, то бы­стрые и живые, то медленные и плавные. Вайра всегда любила музыку, в ее звуках она слышала и порывы ветра, и хрустальную мелодию ручья; сейчас ей каза­лось, что музыка звучит не под навесом, а в ней самой, что она переполняет ее, рвется наружу. Ей хотелось и заплакать, и закружиться в вихре танца, и куда-то бе­жать, чтобы никого не видеть...

Готовили только пожилые женщины, молодые танце­вали. Тетушка Фелиса, самая старшая из оставшихся в кухне, с жалостью посмотрела на Вайру.

- Злая у тебя хозяйка, — сказала она. — Как она тебя ругала!

- Все хозяйки такие, — проговорила другая жен­щина, подкладывая дрова в очаг.

— Это еще что!.. — ответила Вайра. — Вы бы ви­дели, как она дерется. Татай ячан! Она бьет меня пал­кой, царапает лицо, таскает за волосы…

- Сколько нам приходится терпеть! — взволнованно проговорила тетушка Томака, переворачивая тонкой па­лочкой мясо на жаровне.

- Янакуна канчах⁶⁸[68]... — с болью заключила тетушка Фелиса.

- Янакуна... — повторила тетушка Томака.

Вайра стала расспрашивать их о матери, но они ни­чего не могли сказать. Последнее время они не видели ее. Вайра встревожилась. Уж не заболела ли мать? Но женщины успокоили ее. Если бы что случилось, они бы узнали; дурные вести не лежат на месте, плохая но­вость сразу облетает все селение. Отчего же все-таки мать не пришла? Может быть, ей не во что одеться? Или нечего подарить молодым? А у Вайры под камнем лежат деньги. Надо отдать их матери, пусть истратит на что-нибудь полезное... Даже если она придет проверять, откуда они...

Погруженная в свои думы, Вайра готовила обед, когда увидела в дверях Ипи. Он здорово вырос, совсем взрослый парень. Вайра с интересом разглядывала его. Ради праздника он надел красное пончо с белыми, зеле­ными и черными полосами и вымыл лицо. Настоящий мужчина, просто не верится, что он был мальчишкой и когда-то слушался ее во всем.

- Тебя зовет Анакила, — с порога сказал он, не по­здоровавшись. Это прозвучало, как приказ.

- А мне какое дело? — обиженно ответила Вайра.

- Анакила хочет тебя видеть, — настойчиво, но уже более приветливо повторил Ипи. — Пойдем к ней, Вайра.

- Не хочу... — упрямилась девочка.

Тогда Ипи подошел к ней, откинул пончо на одно плечо и на глазах у смеющихся женщин подхватил Вайру на руки; покраснев от натуги, оу понес ее к моло­дым.

- Вот дьявол! Отстань, бандит! — ругалась Вайра, тщетно пытаясь вырваться.

Ипи опустил ее среди толпы, теснящейся за скамь­ями. Увидев танцующую Анакилу, Вайра сразу пере­стала сердиться. В этот момент музыка смолкла, и пары стали расходиться по своим местам.

- Пришла, моя хорошая, — с материнской нежно­стью произнесла Анакила, обнимая Вайру. — Я хочу вы­пить с тобой.

Вайра не пила ни разу в жизни. Она с изумлением взглянула на Анакилу, словно не веря своим ушам. Два старика, держа подносы с полными рюмками, обходили приглашенных. Анакила взяла две рюмки и одну из них отдала своей младшей подруге.

- Пусть у тебя будет счастливая жизнь, Вайра.

- Пусть у тебя будет еще счастливее, Анакила.

Они выпили. Вайра совсем забыла о донье Элоте.

Музыканты снова заиграли. Танцевать вышли тата Кри­сту и мать Анакилы. Сколько сдержанного достоинства было в танце тетушки Викты, сколько благородства в движениях, таких плавных и ритмичных. Как приятно было смотреть на нее! Полная благодарности, Вайра прильнула к Анакиле, обвив рукой ее талию, Анакила тихо гладила растрепанную головку девочки. Тут из толпы вышла Сабаста и направилась прямо к молодым.

- Мама Сабаста! — радостно воскликнула Анакила, вставая ей навстречу. — Мы ждали тебя.

Сабаста обняла и поздравила молодых, потом их ро­дителей и только тогда заметила Вайру. Дочь порывисто прижалась к ней, и Сабаста почувствовала, что готова расплакаться, так велико было ее счастье.

- Я пригласила ее, — торопливо пояснила Анакила.

- Спасибо тебе, ты хорошо сделала, Анакила, — по­благодарила Сабаста и, обращаясь к дочери, прибавила: — А тебе лучше уйти. Смотри, хозяйка не рассер­дилась бы...

- Ну и пусть себе сердится! — отважно заявила Вайра.

- Нехорошо ты говоришь, дочка. Иди-ка, иди...

Но Вайра будто не слышала слов матери, у Сабасты не хватило духу прогнать ее. Вайра во все глаза смо­трела на мать. На Сабасте была много раз стиранная юбка и накидка, такая старенькая, что уже трудно было определить, какого она цвета. Бросалось в глаза, на­сколько хуже других гостей одета Сабаста. Но, несмо­тря на это, к ней относились с почтением: все помнили, что Сабаста не пожалела денег, чтобы почтить память мужа. Отец Анакилы сам принес две рюмки, чтобы чок­нуться с ней, а Максу пригласил ее на танец. Сабаста танцевала превосходно, ее тело легко и послушно дви­галось в такт музыке, ее жесты подчеркивали ритм ме­лодии.

- Как хорошо еще танцует тетя Сабаста, — заме­тила какая-то молоденькая девушка.

- Ну, это что! Вот ты бы на нее поглядела рань­ше... — вздохнув, ответил стоявший рядом мужчина. — Когда Ланчи был жив...

Вайра с гордостью смотрела на мать. Она танцевала лучше всех, даже лучше тети Викты. Внезапно перед девочкой выросла тетя Томака.

- Хозяйка очень сердится, — сообщила она. — Зовет тебя. Иди скорее.

Донья Элота стояла у плиты. Ее глаза сверкали гне­вом, а руки тряслись от ярости.

- Супайпа вачаскан⁶⁹! [69] Сики тхахлла⁷⁰ [70], — закри­чала она навстречу девочке и, схватив из груды дров толстую палку, ударила Вайру по спине. — Где обед, паршивая? Падресито давно ждет, а у тебя ничего не готово!

Только что Вайра смеялась с гостями, любовалась матерью — и вот опять ругань и побои; девочка громко зарыдала. Ее плач, тонкий и пронзительный, причудливо переплетался с высокими нотами флейты, звуки которой раздавались все громче.

- Ори, подлая! Громче ори!.. — приговаривала хо­зяйка, продолжая ее бить. — Она танцует, а я должна на кухне сидеть. Тебе, грязной индейской девчонке, только со свиньями танцевать!.. — И, не стесняясь посто­ронних, донья Элота за волосы поволокла ее к хлеву. Открыв дверь, она швырнула Вайру к свиньям, которые с громким хрюканьем испуганно сбились в кучу в даль­нем углу.

- Потанцуй теперь с ними! — злобно крикнула она, захлопнула дверь и заперла ее на засов.

Вайра горько плакала, сидя на полу свинарника. Ве­селая музыка была отчетливо слышна и здесь, но она лишь увеличивала боль и обиду. Щеки Вайры были мокры от слез, судорожные рыдания разрывали грудь. Чер­ное горе, как крыло огромного кондора, накрыло ее своей тенью, и не было от него спасения. В нескольких шагах отсюда среди счастливых людей веселилась мать и даже не догадывалась о том, что случилось с ее дочерью, а если б и знала, все равно ничем не могла бы помочь. Разве в силах бедная мама защитить ее от все­могущей хозяйки?..

В полдень тетя Фелиса принесла ей поесть.

- Не хочу! Не надо мне ее еды! — крикнула Вайра и выкинула еду свиньям в кормушку.

- Зачем ты это сделала? — с упреком сказала ста­руха. — Упрямиться грешно, дитя мое.

- Ты не знаешь, тетя Фелиса, какая она! Ты ничего не знаешь...

— Не знаю, так расскажи.,.

Но Вайра снова горько зарыдала и не могла произ­нести ни слова.

- Понимаю, девочка, понимаю... И все же надо тер­петь. Может быть, когда-нибудь наша жизнь изменится...

Тетя Фелиса ушла. Наступил вечер, а Вайру так и не выпустили из свинарника. Музыканты все еще играли, но звуки веселых танцев раздирали душу девочки. Одна, совсем одна на белом свете. День свадьбы Анакилы, самый счастливый день в жизни молодой красавицы, стал самым печальным для Вайры. Анакила, стройная Анакила, сейчас танцует с гостями или сидит на ска­мейке рядом с мужем и родными, и сердце ее полно счастья. А Вайру, как животное, заперли в хлеву вместе со свиньями и птицей. И все потому, что Анакила не была рабыней, как она...

Скрип двери оборвал нить ее грустных размышлений. Вошел Ипи. Опять этот Ипи!

- Твоя мать хочет тебя видеть, Вайра...

- Что ей от меня нужно? — раздраженно спросила она, не сумев побороть охвативших ее противоречивых чувств. — Зачем она меня зовет?

- Не знаю. Но она разговаривала с твоей хозяй­кой, и та разрешила...

- Не пойду, и все. И ты ко мне лучше не подходи...

Ипи присел на корточки рядом с Вайрой и сочув­ственно посмотрел ей в лицо.

- Хотела бы я сейчас быть взрослой девушкой, — вздохнув, неожиданно проговорила Вайра. — И чтобы какой-нибудь парень похитил меня.

- Ну что ты болтаешь? Ты же совсем еще дев­чонка...

- Что хочу, то и говорю! Я больше тебя понимаю. Я знаю, зачем мужчина похищает женщину.

- Рано тебе думать об этом.

- Не притворяйся дурачком, Ипи. Лучше скажи, когда ты вырастешь, похитишь меня?

Ипи возмутился.

- Ты думаешь, мужчина станет похищать любую женщину?

- Ты подлец и трус! — с отвращением крикнула Вайра. — Убирайся!..

Она вскочила и, как когда-то в горах, влепила ему пощечину. Ипи остолбенел. Перед ним была прежняя Вайра, и он почувствовал себя мальчишкой. Он выбе­жал, не заперев двери. Вайра снова осталась одна. Сердце ее болезненно заныло. Почему она не пошла к матери? Бедная мать, такая старенькая, такая худая, такая жалкая... Вайра вышла из хлева и побежала в корраль. Там она разбросала камни, откопала свою «кассу» и переложила все деньги в кошелек, который недавно подарил ей тата священник. Потом она выско­чила во двор под навес, где продолжалось веселье. Но Сабаста уже ушла. Ушла без денег... Девочку охватило отчаяние. Музыка и танцы уже не веселили ее. Она ни­кого не хотела больше видеть: ни Анакилу, ни Ипи, ни этих возбужденных, радостных людей. Она вернулась в корраль, но тут у нее родилась одна мысль, и Вайра не стала прятать деньги в тайник.

Солнце клонилось к закату, шумный праздник затихал. Голоса постепенно умолкли. С улицы доносились звуки последних танцев и песен. Наконец наступила полная тишина. Вайра поняла, что на ночь она предоставлена самой себе: до утра о ней никто не вспомнит, — и решила отнести деньги матери. Она сможет это сделать без особого риска. Ей хорошо было известно место, где перелезала через стену жена коррехидора, а до рассвета хватит времени, чтобы сходить в родное се­ление и вернуться обратно.

Когда совсем стемнело, Вайра пошла проверить, спят ли ее хозяева. Царило такое безмолвие, что дом казался вымершим. Ободренная тишиной, Вайра дошла до ком­наты таты священника и заглянула в замочную скважину.

В комнате не раздавалось ни звука и было темно, как в могиле. Тогда Вайра направилась к спальне, от­куда доносился громкий храп. Сквозь щель в дверях, ведущих в чичерию, просачивался свет. Бес любопыт­ства подтолкнул Вайру к двери и заставил заглянуть во­внутрь. На столе среди пустых рюмок догорала свеча. На полу около скамейки неподвижно, как убитые, рас­простерлись дон Энкарно и коррехидор. Вайра чуть не рассмеялась, увидев эти туши, и решила посмотреть, нет ли денег в глиняной копилке. Но копилка была пуста. Тогда Вайра направилась в спальню. Хозяйка мощно храпела, лежа на полу. Однако ее юбки на сей раз были в порядке, из этого конечно, не следовало, что нельзя прикасаться к сумке с деньгами. Но, увы, она оказалась почти пустой: горсть медяков и несколько бумажек, Вайра забрала все. Теперь ее кошелек был набит до от­каза. Когда она вышла из спальни, огонь в чичерии уже не горел, видно, свеча погасла. Вайра ощупью пробра­лась к выходу и выскочила во двор. Сердце девочки бе­шено колотилось от чувства радости и тревоги, которое ее охватило. Пока ей везло. Она побежала к корралю. Взобраться на стену было не так-то просто, лезть при­ходилось по высоким и гладким столбам, зато спускаться было совсем легко. Вайра быстро шла по необозримым просторам спящих полей, дыша полной грудью. Тело казалось невесомым, как перышко, ноги сами несли Вайру, будто понимали ее нетерпение.

Собака, которую завела Сабаста вместо недавно сдохшего Умана, встретила девочку злобным воем. Что­бы собака ее не укусила, Вайра бросила ей платок и, пока она его терзала и рвала в клочья, Вайра успела проскользнуть в хижину.

Проснувшаяся от лая Сабаста встретила дочь совсем не так, как ожидала наивная Вайра. Никакие мольбы дочери не могли убедить ее принять деньги. Самые ра­зумные доводы не действовали. Сначала она страшно рассердилась, но, когда увидела, что гнев ее не пугает Вайру, начала плакать, умоляя сейчас же отнести деньги обратно и вернуть хозяевам. Вайра упор­ствовала, клянясь, что деньги она накопила частью из по­дарков хозяев, частью из чаевых посетителей чичерии. Перед несчастной вдовой встал мучительный вопрос. С одной стороны, здравый смысл не позволял ей верить тому, что говорила Вайра, с другой — у нее не хватало сил устоять: деньги лежали на столе, а в углу спали полу­голодные дети. Пока Вайра давала небольшие суммы, она заставляла себя верить. Есть же на свете добрые хозяева, которые делают подарки слугам. Она даже вспомнила, что, когда была маленькой и мать брала ее с собой в помещичий дом, помещик нередко совал ей в ручонку реал, а иногда и больше.

- Ты хочешь, мама, чтобы я отказывалась от денег, которые мне дают? А что тут плохого? Я их беру и со­храняю для тебя. Смотри, вот тата священник даже ко­шелек мне подарил и сказал: «Храни в нем свои реалы...»

- Так неужели ты целый кошелек набила? Что-то не верится...

- Думаешь, я ворую? Татай ячан, я не воровка! Или ты не знаешь моих хозяев? У них деньги всегда под зам­ком. Разве тут украдешь?..

Мать продолжала тихо плакать в темноте хижины, значит, она не поверила. Но Вайра не сдавалась.

- Мне все дают деньги. Дает хозяин. Дает коррехи­дор. И тата священник. И жена коррехидора. Она дает больше всех. Знаешь почему? Однажды ночью я высле­дила ее, когда она по крыше корраля пробиралась в ком­нату таты священника. Она увидела меня и говорит: «На возьми эти реалы, только никому ничего не говори».

- Вайра, ты бредишь! Подумай, что за чушь ты не­сешь!

- Честное слово, мама. Татай ячан, тата Токой ячан, Хесускристай ячан!..

Обилие клятв заронило сомнение в душу Сабасты.

- А знаешь, кто мне дает больше всех? Тата свя­щенник! Каждый вечер, прежде чем читать катехизис, он ласково разговаривает со мной, гладит меня по го­лове. «Ты очень выросла, Вайра, — говорит он. — Скоро будешь совсем взрослой девушкой...» И дает несколько реалов.

- Не может быть, Вайра! Что ты выдумываешь? Ты, верно, спятила! Господи боже мой, что она говорит!..

- Почему ты мне не веришь? Это же истинная правда. Тата священник ухаживает за мной... — сказала Вайра таким тоном, будто речь шла о самых обычных вещах.

Эти слова вывели из себя маму Сабасту. Она оттаскала Вайру за волосы, швырнула ее на постель и надавала тумаков.

- Ты лжешь! Эти деньги краденые! Ты воровка!..

Вайра не вырывалась и даже не плакала. Когда мать отпустила ее, она высыпала содержимое кошелька на постель.

- Хоть убей, но деньги я назад не возьму. Я принесла их тебе и малышам...

От шума дети проснулись, они повисли на шее у се­стры и долго не отпускали ее.

- Оставайся дома, Вайра...

- Не уходи! Живи с нами...

- Вайра! Вайра!

Когда Вайра ушла, Сабаста опять заплакала, но это были слезы благодарности. Ее дочка, такая маленькая, помогла матери, она понимает, как тяжело живется семье...

А Вайра в это время, охваченная страхом, стояла перед стеной корраля. Оказалось, с этой стороны на нее невозможно забраться. Девочка несколько раз пыталась, перелезть через стену, но срывалась. Что делать? Вайра отчаялась, она ничего не могла придумать. Мысли, как тени, проносились в ее голове. В полной растерянности Вайра уселась на камень. Вот запели петухи, предупре­ждая о приближении утра, страх Вайры усилился; он был настойчивым, неумолимым, он сковывал все тело ледяным холодом. Перед ее глазами в ночной темноте вставала беспощадная хозяйка с тяжелой палкой в руке. Этой палкой она изобьет ее, а потом сильные безжалост­ные пальцы вцепятся в волосы Вайры. И при этом хо­зяйка обязательно будет ругаться. Ах, как она ругается! Какая она злая! Потом на помощь донье Элоте придет хозяин. Вайра уже видела, как он надвигается на нее, словно огромная бесформенная глыба. А тата священ­ник будет поучать ее своим проникновенным вкрадчи­вым голосом. Нет, нет, нет! Предстать перед хозяевами? Ни за что! Ни за что на свете! Если раньше ее били так, что было больно пошевельнуться, то теперь будет еще хуже. Гораздо хуже. Возвращаться нельзя. Надо уйти, куда-нибудь уйти. Но не к матери. Ей все равно ничего не объяснишь. Надо идти в какое-то другое место и как можно скорее: уже светает…

После попоек донья Элота обычно; просыпалась поздно. Вернее, она дольше, чем всегда, позволяла себе поваляться в постели, пока не кончит кружиться голова и не пройдет боль под ложечкой. К тому же сегодня ломило все тело из-за того, что она заснула на полу. Однако проснулась она рано, ее разбудили звуки, кото­рые неслись со двора. Кудахтали куры, хлопая крыль­ями, беспокойно кричали петухи, хрюкали свиньи и пых­тели, наскакивая друг на друга, индюки. Чола не могла понять, как они выбрались из сарая и очутились под самыми окнами.

- Ленивая имилья, — проворчала донья Элота, — почему она не заперла корраль?..

В этот момент падресито закричал из своей комнаты:

- Мухи! Му-ухи! Они не дают мне спать! Му-у-хи!

Вне себя от злости донья Элота соскочила с кро­вати. Одеваться ей не пришлось, так как вечером у нее не хватило сил раздеться.

- Падресито не может спать... Опять эта прокля­тая имилья! — завопила она, вооружаясь палкой по­толще. — Вот я сейчас намну ей бока!..

- Му-ухи!.. — опять долетел стонущий голос падре­сито.

Загнав свиней и бросив корм птице, чола, размахи­вая палкой, кинулась на кухню, она помнила, что попро­сила вчера Ипи выпустить служанку. Но в кухне никого не было. Донья Элота побежала во двор, заглянула в корраль. С изумлением она увидела, что куча камней в коррале перенесена на новое место. Интересно, что это значит?.. Вайры, однако, нигде не было. Так вот оно что... Птичка улетела! Ну, нет. Догнать. Догнать немед­ленно! Чтобы служанка одержала верх? Нет, этого донья Элота не допустит... Ее громкие крики, раздавав­шиеся то в доме, то во дворе, разбудили мужа.

- Что случилось, жена, чего ты кричишь? — недо­вольно прохрипел дон Энкарно, появляясь во дворе.

- Что ты, мать, так расшумелась? — позевывая, спросил сын.

- Имилья! Наша имилья убежала!

Тут донья Элота спохватилась и открыла сумку. Сумка была пуста.

- Воровка! Она воровка! Она украла деньги из моей сумки! Сумка была набита деньгами!..

Итак, девчонка не только бежала, но и прихватила с собой деньги. Надо было немедленно пускаться в по­гоню. Чола почти бегом направилась к матери Вайры, Дон Энкарно пошел по дороге в соседнее селение. Свя­щенник разбудил псаломщика и певчих и приказал им обыскать окрестности.

Донья Элота ворвалась в хижину Сабасты, изругала бедняжку на чем свет стоит, поколотила ни в чем не по­винных ребятишек и перерыла всю хижину. Вайры ни­где не было. Когда донья Элота пошла к воротам, так и не найдя служанки, собака налетела на чолу и вы­рвала из ее пестрой юбки здоровенный клок. Взбешенная донья Элота вернулась домой не только без Вайры и без денег, но, можно сказать, без юбки. Однако, это только разожгло ее охотничий пыл. Переодевшись, она обошла все селение, опрашивая каждого встречного. Вайру, слу­жанку матери таты священника, знали все, но последние дни никто ее не видел. Убедившись, что поиски бесполезны, донья Элота почувствовала к Вайре острую не­нависть. Ей казалось, что у нее в сердце торчит большая заноза, которая мешает ей двигаться, дышать, говорить.

Усталая, вспотевшая от ходьбы по улицам, нагретым утренним солнцем, она совсем потеряла надежду найти Вайру, и только для очистки совести уже по пути до­мой обратилась с расспросами к незнакомой старухе: погонявшей осла, нагруженного большой вязанкой дров.

- Девчонка в порванной юбке и темно-зеленом платке? Растрепанная? Да, сеньора, я ее виде­ла, — отвечала индианка. — Она шла по дороге к роще...

Этого было вполне достаточно, чтобы донья Элота, чувствуя прилив новых сил, понеслась туда, где видели Вайру.

Вайра сидела в самой гуще деревьев и лакомилась сладкими рожками, наблюдая за пастушатами, которые лепили из глины игрушечных баранов. Увидев хозяйку, она оцепенела, ей показалось, что ее волосы зашеве­лились. Она не смогла молиться, даже мысленно. Как зачарованная, ничего не выражавшим взглядом, не ми­гая, смотрела Вайра на хозяйку. Чола издала торже­ствующий хриплый возглас, губы у нее побелели, но она ограничилась приказанием:

- Вставай, пурискири⁷¹![71]

Вайра повиновалась. Она дрожала, словно в лихо­радке, глаза ее странно блуждали.

- Иди, вайрачаки⁷²[72].

Девочка машинально двинулась вперед. Ей казалось, что земля уходит из-под ног, а деревья шатаются, как пьяные. У нее сильно закружилась голова, й она чуть не потеряла сознание, но, справившись с собой, быстро по­шла из рощи. Когда они очутились на дороге, чола под­няла с земли большой камень.

- Когда возвращаешься из поездки, надо что-нибудь привезти домой, — сказала она, кладя камень на плечо служанки. — Неси.

Вайра схватила камень обеими руками и продол­жала путь. Во рту у нее пересохло, глаза застилала какая-то мутная пелена, будто ясное небо покрылось густыми черными тучами... Все кончено. Она возвраща­лась назад к хозяевам, сгорбившись под тяжестью камня, который был символом самого большого оскорб­ления, какое можно нанести человеку. Это был старинный обычай индейцев кечуа: тот, кто нес камень, пу­блично признавал себя рабом перед всем селением. Так наказывали хозяева беглых слуг, а иногда и жестокие родители — бежавших от них детей. Этим позорным на­казанием пугали влюбленных, замышлявших побег. Хо­зяйка вела Вайру по главным улицам селения. Прохожие останавливались, без тени сочувствия глядя на Вайру, из окон домов высовывались любопытные, на перекрестках собирались группы людей, с интересом об­суждавшие происшедшее.

Было около полудня, когда измученная Вайра, сги­баясь под тяжкой ношей, с трудом вошла в хозяйский двор. Дон Энкарно, воспользовавшись отсутствием су­пруги, пил с друзьями чичу в тени брезентового навеса, еще не убранного после свадьбы. Падресито с ними не было: он уехал в селение причащать больного. Донья Элота, усталая, с растрепанными волосами и раскрас­невшимся лицом, по которому струился пот, шла горделиво, как полководец, одержавший победу. Она залпом выпила стакан чичи. Певчие и псаломщик рассыпались в льстивых похвалах мудрой донье Элоте. Они-де обла­зили все окрестности и нигде не могли найти девчонку. Она такая хитрая, такая проныра, кого хочешь обведет вокруг пальца, и следов не найдешь. Но донье Элоте было не до разговоров. Она бросилась в дом за плет­кой. Это заняло несколько секунд. Когда она выскочила из дома с плетью в руке, глаза ее метали молнии.

- Ну-ка, положите ее, — приказала она.

Псаломщик подскочил к Вайре и вывернул ей руки, один из певчих ухватился за ее худые щиколотки; муж­чины подняли ее в воздух, и Вайра повисла вниз лицом. Дон Энкарно, выкрикивая ругательства, сорвал с нее юбку, а донья Элота заработала плетью. Вайра, скованная руками двух сильных мужчин, не могла ни кри­чать, ни плакать и только по тому, как вздрагивало ее тело, можно было догадаться, какой болью отзывался в ней каждый удар. Наконец дон Энкарно не выдержал.

- Татай ячан, — произнес он, — хватит. Ты засечешь ее насмерть...

Хозяйка опустила плеть, но не потому, что на нее подействовали слова мужа, — просто онемело плечо. Но тут она вспомнила о деньгах, и злость вспыхнула в ней с новой силой.

- Где деньги? Куда ты девала деньги из моей сумки?

- Не видела я никаких денег... — чуть слышно про­стонала Вайра.

Донья Элота вцепилась ей в волосы и, вырвав Вайру у мужчин, швырнула на землю. Затем она вполголоса приказала что-то псаломщику, тот побежал в дом и вер­нулся оттуда с ночным горшком. Донья Элота высыпала в мочу горсть семян учу чира⁷³ [73].

- Пей, воровка! — исступленно прокричала она, под­нося горшок ко рту Вайры. Вайра с отвращением отвер­нулась, и вонючая обжигающая жидкость пролилась ей на лицо. Она вытерлась краем блузки.

- Пей, не то убью!.. — проскрежетала донья Элота, ударив ее плетью. Вайра села и взяла горшок в руки, но не выдержала и отодвинула его от рта. Плеть, свистнув, опять ударила ее. Вайра сделала несколько глотков, ее стошнило.

- Пей! - кричала озверевшая Элота, снова пуская в ход плеть: — Пей!.. Пей!..

Еще удар. Еще...

- Пей, муйюскири⁷⁴ [74], воровка!

- Хесускристай ячан! Элота, ты убьешь ее... Хватит с нее. Оставь.

Элота как будто вняла совету мужа, бросила плеть и побежала в кухню, но оттуда она появилась с охапкой хвороста. Положив хворост около Вайры, она подожгла его и, когда Костер разгорелся, сунула в пламя ноги Вайры.

- Так в старину карали беглецов!.. — вопила она. — Не вырывайся, подлая воровка! Посмотрим, как теперь ты будешь бегать!..

- Юсний ячан!.. Ты с ума сошла!.. — закричал дон Энкарно, который не мог больше выносить этого зре­лища, и сильным ударом сбил жену с ног.

Однако она тут же вскочила, намереваясь, как дикая кошка, вцепиться в лицо мужу. Дон Энкарно поймал ее руки и сильно сжал их. Она изо всех сил старалась вы­рваться, плевала ему в лицо и кричала:

- Кхенча⁷⁵! [75] Распутник! Старый развратник! Защи­щаешь эту свинью? Недаром, наверно!.. Видно, соби­раешься спать с ней!..

Дона Энкарно испугало ее бешенство. Щеки его затряслись, он отпустил Элоту и пошел со двора, бор­моча:

- Ну, убивай, если хочешь... Убивай, старая пота­скуха...

Оскорбление, как острый нож, ранило чолу в самое сердце. Она выхватила палку из костра, потушенного псаломщиком, и кинулась вслед мужу, но дон Энкарно был уже на улице. Тогда, срывая зло на Вайре, она еще несколько раз ударила лежавшую без сознания девочку и, тяжело дыша, направилась к дому.

Когда она скрылась в дверях, псаломщик притащил тутуму воды и обмыл Вайре лицо. Потом взял ее на руки, отнес в коридор и уложил на кровать. Вайра мед­ленно приходила в себя. От ее обожженных ног исходил ужасный запах.

- Карай⁷⁶[76], — покачав головой, прошептал псалом­щик, вернувшись во двор, когда измученная Вайра за­дремала, — мать таты священника — настоящая зло­дейка.

Святые не оставляют бедных грешников

-Ну, донья Элота, твоя имилья уже может хо­дить, — сказала шепелявая старуха, перевязывая раны Вайры, и с довольной улыбкой добавила: — Через несколько дней я смогу уйти...

Глаза доньи Элоты посветлели. Целые две недели, пока болела Вайра, она хозяйничала одна, все большие и мелкие домашние дела лежали на ней. Раньше на заботы по дому ей с избытком хватало и сил, и времени. Теперь же все было иначе. Болели неутомимые когда-то ноги, появились боли в пояснице, стоило донье Элоте порабо­тать немного или поднять что-нибудь тяжелое, и она с трудом переводила дыхание.

- Стара я стала, — повторяла она постоянно. — Без Вайры я, как без рук...

Лишь во время болезни Вайры она поняла, как много успевала делать маленькая служанка. Выносливая де­вочка справлялась с работами по дому. Элота только ко­мандовала: «сделай то», «сделай это», да еще прикрики­вала на служанку, считая, что та делает все не так. Да, донья Элота убедилась, что Вайра была незаменима. Если Вайра уйдет, хозяйство очень пострадает. Искать другую служанку и учить ее чола уже была не в силах. Слишком трудно перевоспитывать ленивых и неблагодар­ных девчонок кечуа. И донья Элота пришла к выводу, что надо во что бы то ни стало сохранить Вайру. Дерзкая индианка получила по заслугам, это научит ее бояться хозяйку. А сейчас необходимо-сдерживать себя и пока отказаться от палки. Пожалуй, и кормить ее надо немного получше. Недаром говорится: когда желудок сыт, а сердце спокойно, дурные мысли в голову не идут. Донья Элота твердо решила быть с Вайрой поласковее и не за­ставлять ее работать, пока заживут раны.

-Можешь лежать, но можешь и встать, делай как хочешь, — примирительным тоном сказала она, выходя из кухни, где две недели старая знахарка лечила Вайру.

Вайра сгорала от нетерпения: уж скорей бы начать ходить. Ей надоели и низкий покрытый сажей потолок, нависший над ее постелью, и мрачные грязные стены. Она чувствовала себя счастливой оттого, что может наконец стоять на земле, выйти во двор, полный солнечного света. Вайра встала. Сделала шаг, другой, и ей захотелось бе­гать, плясать, резвиться. Ах, если бы здесь был кто-ни­будь из мальчишек, с которыми она играла в горах! Они бы пошалили, побегали. Вайра, осторожно ступая, про­шлась по терассе, вышла во двор. Все казалось ей новым, словно она никогда не видела ни кирпичей, из которых сложен дом, ни каменной ограды, даже солнце светило по-иному. Появился дон Энкарно и с отеческой нежностью обнял ее за плечи.

— Татай ячан, как ты нас испугала, — мягко упрек­нул он Вайру. — Служанка не должна бегать от хозяев. Сама видишь, что получилось...

Потом из церкви вернулся священник. Лицо его было торжественным, он улыбался своей снисходительной улыбкой, а глаза его светились чем-то новым, нежным и таинственным. Он крепко, гораздо крепче дона Энкарно, обнял Вайру и ласково проговорил:

- Нельзя так себя вести, дочь моя. Такие поступки гневят господа.

Он повел ее в свою комнату и усадил на стул. Вайра смутилась, она привыкла, как все индианки, устраи­ваться на полу.

- Сиди на стуле, — сказал тата священник. — У тебя ноги болят...

Вайра повиновалась. Она посмотрела по сторонам и готова была поклясться, что первый раз попала в ком­нату падресито. Вдоль стен стояли стулья, в углу — пись­менный стол, на котором возвышалось распятие. Комната была перегорожена ширмой, расшитой летающими анге­лочками, а за ней виднелась кровать, накрытая белоснеж­ным покрывалом.

Усадив Вайру, тата священник заговорил. Он говорил бесконечно долго, а Вайра умирала от скуки. Уж лучше бы она осталась на кухне, чем слушать, как падресито своим нудным голосом взывает к ее совести. А тут еще раны разболелись. Сначала боль была едва заметкой, но постепенно усиливалась и наконец стала невыносимой. Потом Вайра увидела, как на повязках показались пят­нышки крови. Вайра заплакала. Тата священник, уверен­ный, что это слезы раскаяния, повысил голос и удвоил свое красноречие. Но каково было его разочарование, когда Вайра взмолилась:

- Падресито, я не могу больше! Ноги болят!..

- Если болят, иди, дочь моя. Иди, отдыхай...

Несмотря на заверения лечившей ее старухи, Вайра выздоровела не сразу. Раны то затягивалась, то снова открывались и начинали гноиться. Малейшее прикоснове­ние причиняло нестерпимые страдания. Донья Элота ста­рательно ухаживала за Вайрой, промывала раны и бин­товала их, хотя в минуту раздражения говорила, что девчонка поправляется медленно из-за «дурной крови». Терпеливо сделав перевязку, она вдруг махала рукой и заявляла:

- В конце концов, какое мне дело! Пусть хоть сгниет! Лентяйка проклятая! Мне и так. уже встали в ко­пеечку ее болячки!

Меж тем вездесущая молва не дремала. Ее всеслышащие уши улавливали каждое слово, произносимое в доме священника, ее всевидящие глаза, казалось, видели сквозь стены. По селению бродили пренеприятнейшие слухи. Говорили, что донья Элота истязает свою слу­жанку, как истязали пленников в старину, что она заста­вила Вайру съесть полное ведро экскрементов и выпить горшок мочи с учу чира. Рассказывали, что она била слу­жанку, пока та не потеряла сознания, а потом поджари­вала на жаровне, как святого Лоренцо. Людская молва не скупилась на подробности. Мучения Вайры рисовались в самых черных красках. Каждый рассказчик не просто передавал слышанное, а творил, создавал, поэтому донья Элота превратилась постепенно в жестокого палача, превзошедшего по своей свирепости палачей из самых мрачных легенд. Не пощадили заодно и дона Энкарно, и псаломщика, и певчих, как прямых соучастников доньи Элоты. Даже неприкосновенность духовного сана не оста­новила некоторых.

Когда слухи дошли до хозяев Вайры, те были пора­жены ими, как громом среди ясного неба. Донья Элота упала в обморок настолько глубокий, что в ее спальню сбежались соседи, пожелавшие присутствовать при по­следних минутах чолы. Дон Энкарно метался по своей комнате, как хищный зверь в клетке, а падресито заперся и появился в церкви лишь несколько дней спустя, в во­скресенье, с тщательно подготовленной проповедью, ко­торая вызвала сенсацию. В селении долго вспоминали об этой речи, полной величия, красоты и справедливости. Никогда еще священник не был столь красноречив, ни­когда не говорил так проникновенно. Этой проповедью он вернул себе не одно сердце.

- А мне-то нарассказали, — возмущался один.

- Как люди любят преувеличивать! — подхватывал другой.

- Я никогда не верил этой клевете, — утверждал третий.

Так священник задушил порочившую его болтовню, а если это и не удалось до конца, то теперь охотники до сплетен наверняка призадумаются, прежде чем неуважи­тельно отзываться о почтенном семействе.

Но, к сожалению, на ногах у Вайры, повыше щиколо­ток, остались весьма заметные шрамы — следы пыток. Здесь и знаменитая проповедь не помогла — люди ахнули, когда Вайра в первый раз вышла на улицу. Да она и не скрывала правды, если ее спрашивали, что с ней случи­лось. Она часто плакала, когда оставалась одна на кухне, смотрела на ожоги и осторожно трогала их.

- Они выжгли на мне тавро, как на скотине, — говорила она себе, — чтобы я не убежала…

Слезы лились из ее глаз, слезы бессилия...

А жизнь шла своим чередом. В доме появилась новая невеста, опять отпраздновали свадьбу. Потом другая не­веста, и еще одна свадьба. Иногда на свадьбу являлся коррехидор. Вайра видела, как он входил в дом, радостно потирая руки. Он запросто держался с доном Энкарно и весьма переменно с доньей Элотой. Хозяева принимали его очень любезно, дон Энкарно даже заискивал. Корре­хидор проходил в чичерию, бросал пачку денег в передник чолы и начинал хлестать чичу. Он требовал, чтобы другие от него не отставали, что вполне устраивало дона Энкарно.

Однажды, во время очередной попойки, коррехидор опять стал приставать к донье Элоте, чтобы она с ним чокнулась, но та сопротивлялась. Заметив недовольство на лице важного гостя, муж тоже принялся ее уговари­вать. Донье Элоте не оставалось ничего другого, как вы­пить. Однако что-то тревожило чолу, она подозвала Вайру и прошептала:

- Не отходи от меня ни на шаг, пока не уйдет дон Седесиас.

Но коррехидор заметил, что Вайра клюет носом, и приказал:

- Иди-ка спать, девушка, у тебя глаза слипаются.

Вайра послушалась. Коррехидора боялись все индейцы.

Она отправилась в кухню, но сон пропал, как только де­вочка перешагнула порог. Мысль о побеге не шла у нее из головы. «Сегодня они опять напьются, я не могу упускать такого случая...» — думала Вайра. Она вспо­мнила, что у нее совсем нет денег. Вспомнила и то, что те­перь на двери корраля хозяева каждый вечер вешают за­мок. Ну и что, пускай! Там будет видно... Она отправи­лась посмотреть, что делается в чичерии. В комнате таты священника было тихо, но из чичерии доносились голоса. Надо набраться терпения и ждать. Вайра забилась в са­мый темный угол. Ноги сильно болели. От укусов блох неприятно чесалось тело. Но Вайра не шевелилась. - Из своего угла она видела, как коррехидор тащил заснув­шего дона Энкарно в постель. Потом он вернулся к донье Элоте. Когда коррехидор наконец ушел, Вайра реши­тельно открыла дверь спальни. Донья Элота громко хра­пела. Вязаная сумка, полная денег, висела на поясе вместе со связкой ключей. Вайра отвязала ключи и от­крыла сундук. Она увидела много бумажных денег и целую кучу медяков, взяла пачку кредиток, обклеенных бумажкой, закрыла сундук, но ключ из замка не вынула и погасила свечу.

Во дворе, рядом с корралем, у стены, что напротив кухни, были сложены дрова. Вайра легко взобралась по ним на стену, прошла до того места, где спускалась про­шлый раз, и спрыгнула на пустырь. Почти не колеблясь, она направилась по дороге, ведущей в самое отдаленное селение долины. Теплая ночь ласково приняла ее в свои объятия. Где-то поблизости квакали в болоте лягушки. Доносился глухой лай собак. Вокруг стояла спокойная ободряющая тишина. Вайра шла ровным быстрым ша­гом, обдумывая, как быть дальше. Она понимала, что оставаться даже в дальнем селении было опасно. Хозяйка или псаломщик непременно найдут ее. Надо уходить как можно дальше, надо вообще уйти из долины, уйти туда; где никто не станет ее искать. На душе у Вайры было легко и весело. Ей казалось, что она может идти очень долго, несколько суток подряд, пока не окажется в незнакомых местах. Она поклялась, что никогда не вер­нется в селение, где ее продали в рабство. И вдруг Вайре вспомнилась мать, родная хижина, братишка и сестренки, всегда голодные. Больше она их не увидит. У Вайры выступили слезы. Как бы она хотела отдать матери хотя бы половину тех денег, которые у нее были. Но это не­возможно. Вайра плакала и ласково, и грустно разгова­ривала с матерью, будто та могла ее услышать.

Девочка благополучно достигла ручья, который про­текал на краю незнакомого селения. Во дворах, возве­щая приближение рассвета, пели петухи. Вайра заторо­пилась. Она вошла в селение и начала плутать по изви­листым улицам, не зная, куда они ведут и куда ей направиться. Вайра испугалась, что не найдет дорогу, по которой можно выбраться из селения. Ее опасения опра­вдались. Побродив по улицам, она очутилась у ручья, как раз в том месте, откуда вошла в селение. Улицы за­полнились предрассветным туманом. Вайра почувствова­ла, что страшно устала, и решила отдохнуть. Она спусти­лась в овраг и едва прилегла на песок, как сейчас же заснула крепким, спокойным сном.

Проснувшись от ярких солнечных лучей, бивших ей прямо в лицо, Вайра не сразу сообразила, где находится. Ее опять охватил страх. Она не узнавала оврага, все во­круг было ей незнакомо. Но, осмотревшись, она вспомнила, что произошло, и засмеялась. Вот дурочка! Она ведь заснула в овраге у реки, куда спряталась, когда стало светать. А теперь солнце уже высоко и греет так, что на лице выступили капельки пота. Во рту пересохло, и хотелось есть. Надо укрыться в тени, попить и подумать о хлебе. Денег у нее хватит: целая пачка кредиток, можно сказать, пачка обещаний и надежд, уместившаяся в маленькой сумке. Приятно было ощущать, как лег­кая сумка, таившая в себе такое богатство, билась о ко­лени, пока Вайра ходила по улицам в поисках пекарни. И дома, и люди, и даже воздух и солнце были какими-то странными, непривычными. И чувствовала себя Вайра тоже необычно: взрослее и выше ростом. Через открытую дверь какого-то дома она увидела корзину с булками, стоявшую на столе. Вайра смело постучала и, когда на стук никто не отозвался, крикнула:

- Пожалуйста, продайте мне хлеба.

На ее голос в дверях появилась пожилая чола, с на­половину очищенной картофелиной в одной руке и узким кухонным ножом в другой. Приветливо посмотрев на Вайру, чола сказала:

- Входи, девушка. Вот хлеб, выбирай...

Что-то ласковое, почти материнское звучало в ее го­лосе. «Если бы моя хозяйка была такой, как эта добрая чола», — подумала Вайра, вынимая деньги, чтобы рас­платиться, и спросила:

- Вы не дадите мне воды?

Чола внимательно взглянула на девочку. Было еще совсем рано, люди только что встали. Кто же в такую рань просит воды? Вайра понимала, как странна ее просьба, но ее мучила жажда. Однако чола не стала за­давать вопросов. Не сказав ни слова, она жестом при­гласила Вайру сесть на скамейку и подала кружку. Вода была из колодца, немного солоноватая, но что ж поде­лаешь, она ведь тоже утоляет жажду.

- Ты не похожа на здешнюю, — проговорила чола все так же ласково. — Ты не из нашего селения, но, сдается мне, ты хорошая девушка. Я пожила на этом свете и научилась узнавать людей. Мне стоит только взглянуть на человека. Расскажи-ка, откуда ты идешь?

У Вайры заранее был готов ответ, она назвала селе­ние, но не то, в котором жила.

- Зачем же ты пришла сюда?

- Я иду дальше. Сюда я зашла по пути.

- Смотрите, какая путешественница! Ходит одна, а ведь еще совсем девочка. Ну а куда же ты напра­вляешься?

Вайра назвала самое отдаленное селение долины и прибавила совершенно естественным тоном:

- Там у меня живут мать, братишка и сестренки. Отец давно умер...

Но чола оказалась не только доброй, но и весьма про­ницательной. Она так ставила вопросы, что солгать было невозможно, а ее теплый материнский взгляд вызывал на откровенность. Поэтому, когда она спросила: «Расскажи-ка мне правду, что с тобой случи­лось?» — Вайра не смогла ни промолчать, ни выдумать небылицу.

Чола умела слушать, и не только слушать, но и пони­мать. Она выслушала Вайру так внимательно, словно та была ее дочерью, а не девчонкой, которая несколько минут назад впервые переступила порог ее дома. Потом чола кое-что рассказала о себе. Она была вдовой, детей у нее не было. Зато у нее был собственный домик, она торговала хлебом и чичей, но варить ее не умела и на­нимала для этого женщину. Она очень нуждалась в по­мощнице.

- У меня ты будешь не служанкой, а помощницей, — убеждала она Вайру.

Но Вайра и не думала отказываться. Она чувствовала себя в доме чолы, как в родной хижине.

Они приготовили завтрак и поели за одним столом. Чолу звали Альтаграсия, но для соседей она была Са­стрепанчу. Это прозвище объясняется профессией ее отца, который был портным⁷⁷ [77].

Вайра быстро обжилась у Састрепанчу. За несколько дней она так переменилась, что сама себя не узнавала. Вайра была счастлива, как никогда в жизни; временами она спрашивала себя, не сон ли это. Она не могла сдер­живать своего счастья, и оно переливалось через край, как вода переливается через края наполненного сосуда. Привыкшая к грубостям и издевкам своих прежних хо­зяев, она не смела поверить, что ей повезло, что она встретила чолу, которая ни разу не выругалась и на лице которой ни разу не появилось и тени раздражения или насмешки. Если бы Састрепанчу накричала на нее или замахнулась, Вайра приняла бы это как должное. Она бы только подумала: «Совсем, как донья Элота» или: «Все хозяйки одинаковые». Но Састрепанчу оказалась не такой, как донья Элота. Она всегда была добра и держа­лась с Вайрой, как старшая подруга, как Анакила. Она вообще не умела приказывать и сидеть сложа руки, пока другие выполняют приказание. Если надо было что-ни­будь сделать, она говорила: «Давай сделаем это...» или: «Вайра, помоги мне, пожалуйста».

И Вайра принималась за работу с радостью и вооду­шевлением. Ее даже огорчало, что Састрепанчу тоже ра­ботает. Иной раз она не выдерживала:

- Не надо. Я одна справлюсь.

Састрепанчу также была в восторге от своей юной помощницы и любовалась ее старательностью и рвением. Она заметила, что Вайра берется за работу сразу, не откладывая дела в долгий ящик; девочка никогда не го­ворила «сейчас», или «одну минуточку», или «будет сде­лано», как любила говорить племянница Састрепанчу, жившая у нее некоторое время. В этом доме все было по-иному. Здесь Вайра не спала на полу; в первую же ночь Састрепанчу постелила ей кровать, положила чистые шкуры, еще пахнувшие милым запахом овец, и накрыла их двумя домоткаными покрывалами, а с утра села шить новую рубашку для Вайры, потому что старая была совсем грязная и кишела вшами. Волосы Вайры были еще грязнее рубашки: девочка никогда их не мыла и не расчесывала. Састрепанчу пришла в ужас, когда увидела голову Вайры, и спросила, давно ли она в последний раз причесывалась. Вайра ответила:

- Не помню. Давно. Все некогда было.

- А по вечерам?

- Мне свечу не давали. Я и постель стелила при свете очага...

Донья Альтаграсия только вздохнула и заговорила о другом. После мытья Вайра обновила только что сшитую рубашку. Она не помнила, когда в последний раз меняла белье. Наверно, еще до смерти отца... Вайре всегда приходилось ждать, пока донья Элота не износит рубашку и не отдаст ей.

- Надо тебе юбку сшить, а то твоя не выдер­жит и одной стирки, — заметила как-то донья Альта­грасия.

Юбки Вайры, кроме той, в которой она впервые по­явилась в доме хозяев, прошли тот же славный путь, что и рубашки. Стирать их было невозможно, они и так держались еле-еле, а попав в воду, тотчас же развалились бы. Вайра, получив новую рубашку, хо­тела заплатить за нее, но Састрепанчу денег не взяла.

- Побереги их, — сказала она, может быть, они тебе еще пригодятся.

Через несколько дней чола отправилась купить мате­рии на юбку. Но возвратилась поздно и с пустыми ру­ками.

- Не везет нам с тобой, — проговорила она, смахи­вая слезы. — Опять я останусь одна. Тебе придется вер­нуться...

Донья Альтаграсия рассказала, как один из служащих субпрефекта встретил ее на улице и пригласил к своему начальнику. Тот немедленно принял ее и сказал, что по­лучена телеграмма о бегстве индейской девушки и что ему известно, кто ее прячет. Субпрефект потребовал, чтобы донья Альтаграсия сама привела к нему Вайру. Он был неумолим и в случае невыполнения приказа гро­зил наказанием.

- Как нам было хорошо вместе, — плача, говорила добрая Састрепанчу. — Подумать страшно, что с тобой сделают твои проклятые хозяева!

Вайра дрожала все телом, когда предстала перед суб­префектом, но он ограничился тем, что отобрал у нее деньги, все, до последнего реала, и посадил в подвал. Там уже сидело несколько мужчин и женщин, они тоже были индейцами. Прощаясь с доньей Альтаграсией, Вайра выплакала все слезы и теперь сидела, прислонив­шись к стене подвала, с сухими глазами, ни на кого не глядя и не отвечая на расспросы. Утром за ней явился пономарь. Ехидная усмешка кривила его губы. Вайра по­следовала за ним, упорно не отрывая взгляда от земли, го­товая к тому, что ей на спину снова положат камень. У ворот их ждал осел с грязной попоной вместо седла. Верхом на осле за спиной своего конвойного въехала Вайра в хозяйский двор, низко опустив голову и ссутулясь от горя и отчаяния. Донья Элота стояла на пороге с плетью в руках. Глаза ее, как всегда, сверкали злобой, Вайра похолодела, ее трясла нервная дрожь. «Будет еще хуже, чем тогда...» — промелькнуло в голове бедной де­вочки. Но донья Элота не торопилась.

- Где деньги? — спросила она у пономаря.

- Их и след простыл, донья Элота, — отвечал тот. — Сеньор субпрефект сказал, что девчонку в его присут­ствии обыскали с ног до головы и ничего не нашли.

- У-у! Супайпа вачаскан!.. Суа явар⁷⁸!.. [78] — завопила хозяйка, темнея, словно туча, из которой вот-вот ударит молния, и бич змеей извивался в ее руке, — негодная, где деньги?..

- Какие деньги, мамитай? — едва пролепетала де­вочка непослушным языком, но постаралась придать своему голосу самое искреннее удивление. — Татай ячан, мама Белай ячан, тата Токой ячан... Я не видела никаких денег, мамитай...

Донья Элота, еле сдерживая ярость, объяснила, что в ту ночь, когда она опять убежала, из сундука пропали деньги. Ясно, кто их украл. На что же тогда она жила целую неделю, и откуда у нее совсем новая рубаха? Вайра, видя, что хозяйка пока не пускает плеть в ход, овладела собой и защищалась невинным голоском, спо­собным убедить даже самых недоверчивых. Никаких де­нег она не брала. Эту неделю она прожила у Састре­панчу, которая кормила ее и сама сшила ей рубашку. Видно, небо послало ей эту добрую женщину. Она не только подарила рубашку, еще и юбку хотела сшить, но помешал субпрефект. У нее не было никаких денег, она и не думала о них. А если бы они ей понадобились, разве стала бы она запускать руку в хозяйский карман? Не брала она денег и не возьмет, хоть с голоду умирать будет.

Донью Элоту, уже совсем поверившую Вайре, вдруг осенило. Она вспомнила о святом Антонии. Среди свя­тых не было более надежного сыщика. Когда случалась кража, стоило хорошенько помолиться и он указывал вора. В комнате доньи Элоты стояла небольшая гипсо­вая фигурка святого Антония, но у соседки была воско­вая статуэтка покрупней. Да, святой Антоний не подве­дет... Вайра сама вызвалась сбегать к соседке. Девочка почти успокоилась. Плеть висела на стене в комнате дона Энкарно, костра во дворе не раскладывали, и ночной горшок стоял на месте. А вдруг святой укажет на нее?..

Держа обеими руками святого с завязанными глазами, Вайра, пока шла по улице, страстно молилась ему, обе­щая поставить свечку, когда у нее опять будут деньги. Вот святой установлен на тот самый сундук, откуда не­известный вор вытащил деньги, и по обе стороны заж­жены две толстые свечи. Донья Элота, стоя на коленях, обратилась к Антонию, уговаривая его найти вора, ибо похищенная сумма была не маленькой. Громким голосом перечислила чола кары небесные, которые обрушатся на преступника, если он не покается. Она повторяла их, пока отводила Вайру в чулан и запирала двери на замок.

Вайре было не по себе. Конечно, это лучше, чем ноч­ной горшок, или костер, или плеть, но все же в темной клетушке ей сделалось страшно. Ну а если святой ска­жет хозяйке правду? Что тогда делать? Со святым не поспоришь... Вайра пыталась найти успокоение в воспо­минаниях о прекрасных днях, которые провела в доме доньи Альтаграсии. «Она мне вторая мать, —думала Вайра. — Как только будет можно, вернусь к ней. Пусть она меня спрячет так, чтобы и субпрефект не на­шел...»

Обращение к помощи святого привело к непред­виденной развязке. Донье Элоте еще не наскучило ждать чуда, как вдруг в кухню, куда она удалилась, донеслись испуганные крики дона Энкарно. Когда она, вытирая на ходу руки, прибежала к себе в комнату, дон Энкарно, сокрушенно ворча и вздыхая, стоял на коленях перед сундуком. На сундуке, между двух оплывших свечей, вместо прекрасной статуи чудотворца виднелась боль­шая лужа воска. С громким плачем рухнула донья Элота на сундук, обхватив его своими могучими руками.

- О святой Антоний!.. Что ты наделал? Что ты на­делал? Господи! Он ведь чужой... Мне же придется пла­тить за него!.. Во сколько ты мне обойдешься, святой Ан­тоний?..

На вопли матери прибежал священник. Поняв, что случилось, он воздел руки к небу и застыл, тихо шепча молитвы. Может, в этом, странном исчезновении святого нужно видеть перст божий? С неприятным чувством пад­ресито удалился в свою комнату, где стал молиться с еще большим рвением.

Донья Элота решила, что Вайра не виновна, об этом, безусловно, говорило исчезновение святого. Но кто же тогда залез в сундук в тот злосчастный вечер? Только не саламандра... Во-первых, на сундуке лежала соль, во- вторых, в замке остался ключ, а ключ саламандре не ну­жен, и, наконец, исчезли только бумажные деньги... Кто? Внезапно в памяти доньи Элоты смутно всплыло доволь­ное лицо коррехидора... Он? После всего? Не может быть!..

Вскоре выяснилось, что результаты молитв падресито тоже благоприятны для Вайры.

- Я молился (это значило: «Я разговаривал с бо­гом»), и мне было открыто, что с имильей надо лучше обращаться.

- Татай ячан, Хесуекристай ячан!.. — выругался дон Энкарно. — Разве я ей не говорил! Спроси свою мать… Не говорил я тебе, Элота?.. Не говорил, что нельзя так бить девчонку, что ее надо лучше кормить и дать кое-что из одежды?..

Глаза доньи Элоты расширились и угрожающе сверк­нули, но она не знала, на кого обрушить свой гнев: на мужа или на сына.

- Ты не сердись, мама, — успокаивал ее падре­сито. — Если ты не послушаешься нас, имилья уйдет...

Страх потерять служанку уже давно не давал покоя чоле, она понимала, что надо уступить, но она не была бы доньей Элотой, если бы удержалась и не напала на сына.

- Так, так... Значит, теперь ты защищаешь имилью? По-твоему, мать обижает ее... Уж не хочешь ли ты соблазнить ее, как матерей Фансито и Хуанорсито?

Священник устремил на мать печальный, полный крот­кого упрека взгляд. Он уже повернулся, чтобы уйти, но тоже не удержался:

- А зачем ты послала меня в семинарию? Зачем заставила всю жизнь носить сутану?..

— Вот оно что!.. Как будто ты не знаешь зачем?.. Тебе что, хуже живется, чем другим молодым чоло? Тебя меньше уважают?.. Неблагодарный!

Падресито быстро вышел и заперся в своей ком­нате.

С этого времени жизнь Вайры заметно изменилась. Плеть валялась под кроватью. Кормить ее стали лучше, ежедневно в полдень выдавали миску каши из маисовой муки, о которой она раньше и мечтать не смела. Совсем перестать ругаться донья Элота, конечно, не могла, но брань ее теперь не была такой грубой. Чола даже пере­шила для Вайры одну из своих поношенных, но еще вполне пригодных юбок и подарила (правда, самую ста­рую) мантилью. Упоенная собственной щедростью, она как-то пообещала:

- Будешь хорошо работать, куплю тебе туфли.

Но зато Вайра больше не спала на кухне. После ве­черней молитвы хозяйка собственноручно запирала её в чулан, и ночью, когда Вайра просыпалась, ей казалось, что ее зарыли в могилу, из которой никогда не выбраться. А днем, если ее посылали в селение, то она ходила только в сопровождении обоих мальчишек.

Вскоре падресито заявил, что Вайре пора принять первое причастие. Оно, само собой разумеется, будет бес­платным, учитывая ее бедность и происхождение. Впро­чем, индейцев падресито почти всегда исповедовал и причащал бесплатно, чтобы их не потянуло назад, к язы­ческим богам. Донья Элота, услышав о новой затее пад­ресито, по привычке поворчала немного, но возражать не стала. Она призналась, что сама давно подумывала об этом.

Когда однажды вечером тата священник заговорил с Вайрой о причастии, она почувствовала, что земля ухо­дит у нее из-под ног. Ей сразу все стало ясно. Никакими пытками им не удалось заставить ее признаться в краже денег, так они решили добиться этого на исповеди. При­частие — только предлог. В селении больше нет священ­ников, значит, исповедоваться придется хозяйскому сыну. Ему она будет вынуждена рассказать все, начиная с того, как похитила первый реал, и кончая последней кра­жей пачки кредиток... Перед причастием не солжешь, а солжешь—попадешь в ад... Однако Вайра сделала вид, что очень рада.

- Я всегда завидовала взрослым, падресито, ведь они исповедуются. Теперь и я смогу очистить душу. Я тоже приму причастие, должно быть, это очень приятно...

Священник, тронутый ее благочестием, произнес це­лую проповедь. Пока он бродил по нескончаемым лаби­ринтам красноречия, Вайра, казалось, слушала его, как зачарованная, и он, вдохновленный ее вниманием, не мог остановиться.

Подготовка к первому причастию велась долго и тща­тельно. Все необходимое для того, чтобы достойно по­дойти к таинству исповеди, падресито излагал в длинней­ших наставлениях, сдобренных глубокими иносказаниями и образными примерами. Каждый вечер Вайра плавала по волнам красноречия таты священника, подобно гони­мому ветром листику. Пока он говорил, единственным желанием Вайры было очистить свою душу от скверны. Она уже собиралась покаяться в совершенных ею кра­жах. Но по ночам, сидя под замком в чулане, девочка рассуждала по-иному. Если хозяева узнают от таты священника, что воровала она, они поймут, что прежние пытки были недостаточно суровы. Как же избежать новых мук? Выход один — не исповедоваться. Бежать до исповеди, бежать во что бы то ни стало. А как? Днем не убе­жишь, а на ночь ее запирают. Значит, надо вести себя так, чтобы перестали запирать. И в последние дни перед при­частием Вайра превратилась в послушную, примерную девочку. Открывая по утрам дверь чулана, донья Элота находила служанку уже одетой; стоя на коленях со сло­женными на груди руками, она творила молитву. Любую работу по дому она выполняла с таким усердием, что хо­зяйка не переставала удивляться. Приказания и замеча­ния она выслушивала молча, смиренно склонив голову. Хозяева были поражены. Что там ни говорите, но даже подготовка к святому, таинству облагораживает и просве­щает душу. Падресито гордился, когда до него доноси­лись восторженные речи родителей, восхищавшихся ре­зультатами проповедей:

- Татай ячан, другого такого священника поискать надо!

- Да что говорить — избранник божий!

Накануне исповеди Вайра совсем пала духом. Ее так бдительно охраняли, что не оставалось ни малейшей на­дежды на побег. В отчаянии она начала молиться, истово кланяясь, обещала святым свечи, обедни, палом­ничество.

- Мама Кармен, тата Токой, мама Белла, мама Суруми, смилуйтесь надо мной! Дайте мне убежать этой ночью! Затмите очи, свяжите руки, запутайте мысли моей хозяйки, чтобы она забыла сегодня запереть меня... Мама Белла, мама Суруми, тата Токой, мама Кармен, избавьте меня от исповеди, спасите меня от бича и огня!.. Во имя святых ран Христа не оставьте меня грешную!..

Очевидно, святые вняли мольбе Вайры. Прослушав последние наставления таты священника, она, как всегда, пошла в чулан и прилегла на постель. Однако донья Элота не появлялась. Вайра ждала, горя от нетерпения. Сердце ее громко стучало. Время шло, но в доме все было тихо. Спасибо вам, мама Кармен и тата-Токой, мама Суруми и мама Белла!.. Вайра, не дыша, выскольз­нула в коридор. Скорей, скорей. Вот и стена. Легкий шо­рох — и Вайра уже на другой стороне. К донье Альтаграсии идти было опасно, и Вайра пустилась по другой дороге. Денег она не взяла, но это не важно. Все равно тогда они мигом очутились в кармане субпрефекта. Те­перь она знает, что делать, как-нибудь не пропадет...

Над горами на востоке показался месяц. Он, как па­стух, присел на вершину, и Вайра остановилась и долго на него смотрела. Да, он похож на пастуха, а звезды — на отару овец. Бывало, Вайра вот так же сидела на горе, а овцы паслись вокруг нее. Тогда она не была такой серьезной и задумчивой, тогда она пела и смеялась, и все вокруг нее веселились, тогда она была маленькой и счастливой. А теперь она выросла... Вайра тихо, не сводя глаз с луны, присела у придорожной канавы. Уже давно в ее сердце не вспыхивала с такой силой тоска по про­шлому, по безвозвратно минувшему детству, давно не пронизывала ее душу такая нежная и теплая грусть.

Месяц между тем поднимался так стремительно, будто за ним кто-то гнался. Пугливые звезды исчезали в его свете, казалось, разбегались по небу, словно овцы, кото­рые кидались врассыпную, когда Вайра входила в гущу отары.

«Ну, пожалуй, пора идти», — подумала она и встала.

Вскоре она подошла к незнакомому селению, по обеим сторонам дороги темнели хижины. Где-то близко за­лаяла собака. Ей отозвалась другая, и вот по всему се­лению раздался сердитый лай. Ночью встреча с собаками не сулила ничего хорошего, а здесь их было полно. Чтобы они успокоились, Вайра опять присела у края до­роги, свесив ноги в канаву. Но собаки будто чуяли, что она испугалась, и не переставали лаять. Ей пришлось долго ждать, пока они замолчали, потом Вайра двину­лась в путь. Первые две хижины девочка миновала бла­гополучно, но приближаясь к третьей, заметила большую собаку, лежавшую на середине дороги. Вайра благора­зумно решила обойти ее и, углубившись в маисовое поле, сделала довольно большой крюк. Вскоре она опять очу­тилась на дороге и уже достигла окраины селе­ния, когда из-под ворот последней хижины со свирепым рычанием выскочила здоровенная овчарка и бросилась на нее. Вайра едва успела кинуть ей шаль. В то же мгно­вение она увидела, что сзади на нее несется еще одна со­бака. В отчаянии Вайра подбежала к большой иве, росшей по другую сторону канавы, и ловко взобралась на дерево, однако она не чувствовала себя в полной безопасности, так как внизу лязгали зубы собак. Усев­шись среди ветвей, Вайра смотрела на своих пресле­дователей, которые, хрипло урча, носились у самого де­рева, задирая головы и отбрасывая землю задними но­гами.

Дверь крайней хижины открылась. На дорогу вышел индеец с тяжелой дубинкой в руке. Он свистнул собакам, огляделся по сторонам, но ничего подозрительного не заметил и ушел в хижину. Проводив его, собаки опять вернулись к иве. Вайра перетрусила и растерялась, ее мысли, как ночные бабочки, разлетались в разные сто­роны. Месяц поднялся еще выше, стало совсем светло. Собаки, как на привязи, кружили вокруг дерева. Надо было что-то предпринимать, иначе рассвет застанет ее на иве. Вайра принялась искать ветку потолще, чтобы вооружиться против собак. Она трогала ветки одну за другой, но напрасно; все они гнулись, и обломать их было невозможно. Наконец она нащупала сухую и потя­нула ее, но потеряла равновесие и с веткой в руках свалилась с дерева. Собаки испуганно отскочили, но сей­час же с громким лаем опять бросились на Вайру. Только палка, которой она размахивала, удерживала их на не­котором расстоянии. Медленно пятясь, девочка защища­лась, иногда переходя в наступление, пока противник, достигнув границ своего селения, не повернул назад. Од­нако Вайра не могла идти быстро: падая с дерева, она ушибла ногу.

Впрочем, до следующего селения было недалеко. На сером фоне горы Вайра хорошо различала черные пятна огородов около хижин. В это время Вайра услышала топот лошади, галопом скакавшей навстречу. Она не испугалась: если бы это была погоня, топот раздался бы сзади, кроме того, у хозяев не было лошади. Все же на всякий случай Вайра решила спрятаться. Но по обе стороны дороги шли недавно вспаханные поля, и укрыться можно было только в придорожной канаве. Вайра спрыгнула в канаву, но всадник, должно быть, увидел ее, так как лошадь с галопа перешла на рысь и вскоре остановилась. И вдруг над Вайрой раздался веселый голос пономаря, показавшийся ей голосом архангела, сзывающего грешников на страшный суд. Пономарь спрыгнул с лошади, и его сильная рука вытащила Вайру на дорогу. Холодный луч лунного света блеснул на шее девушки, как занесенный нож.

В том, что пономарь появился с другой стороны, да еще верхом, не было никакого колдовства. Донья Элота не заперла служанку в чулане, считая, что накануне прича­стия не следует так грубо с ней обращаться. Но беспокой­ство не оставляло дородную чолу, и она никак не могла заснуть. Что если имилья опять убежит? Когда же она услышала во дворе шорох, то вскочила с кровати и, накинув на голые плечи подол нижней юбки, в которой спала, отправилась в чулан. Увидев, что Вайры и след простыл, донья Элота подняла на ноги весь дом. Дон Энкарно, несмотря на поздний час, пошел к одному из своих бесчисленных кумовьев, у которого были ло­шади, и вскоре вернулся, ведя на поводу двух уже осед­ланных лошадей. На одной он сейчас же поскакал к этой бесстыднице Састрепанчу, сманивавшей чужих служанок, а на другой отправился пономарь; он поскакал в про­тивоположную сторону, справедливо предположив, что беглянка не пойдет по старой дороге. Певчих священник послал обыскать окрестности селения. Поно­марь проделал большой путь, но не встретил ни души и тогда, чтобы продлить приятную прогулку, решил взять в сторону и побывать еще в одном селении. Тут ему по­везло. Он неожиданно носом к носу столкнулся с Вайрой.

Глаза, внимательно наблюдавшие за цветущей молодостью Вайры

Во всей долине не было священника с более привле­кательной внешностью, чем у падресито. Он был выше среднего роста и атлетического телосложения, которое не могла скрыть даже сутана, сшитая у лучшего в городе портного. Черты его лица были поразительно правиль­ными, а кожа смуглая, как у сильно загоревшего чело­века. Природная гибкость благодаря многолетней игре в теннис (он славился в семинарии как отличный игрок) превратилась в ловкость спортсмена. Всегда чисто выбритый и тщательно одетый, в меру надушенный тон­кими духами, в изящной шляпе, он производил впечатление обаятельного и элегантного мужчины. Но славился не только хорошими манерами и приятной внешностью. Ни у кого в селении не было такого мягкого, ласкового голоса, никто не был так прост и сердечен в обращении. Естественно, что падресито вызывал самую - искреннюю симпатию у окружающих, а если и находился злопыхатель, намекавший на грешки священника, то он получал решительный отпор со стороны верующих. Таких болтунов в лицо называли лгунами или даже еретиками. Если же какой-нибудь городской вольнодумец намекал на слабость молодого священника к прекрасному полу (о которой все знали еще с той поры, когда он приезжал из семинарии на каникулы) и острил насчет «таты Эчора», то почти всегда завязывалась ссора, кончавшаяся дракой.

Обладая тонким умом, он понимал, как важно создать вокруг себя атмосферу исключительности и заставить людей поверить в свою отрешенность от всего земного. Он добился того, что в глазах наивных прихожан стал непогрешимым, как бог, но это не мешало ему вести светскую жизнь, быть увлекательном и остроумным собеседником и душой местного общества. Нередко его можно было увидеть в кругу почитателей, где-нибудь на площади, в тени фисташкового дерева, снисходительно выслушивавшего свежие новости и анекдоты. Падресито слыл человеком светским, поэтому его охотно принимали в лучших домах селения, но он пользовался приглашениями осторожно и ходил в гости изредка, что делало его визиты еще желаннее.

Большое внимание тата священник уделял благочести­вым, и особенно зажиточным пожилым прихожанам. Однако подобное поведение не вызывало нареканий, ибо служило на благо святой церкви; все знали, что именно престарелые и набожные люди, если они с достатком, завещают крупные суммы на обновление алтарей, на роспись сводов храма и на другие украшения дома божия.

С помощью этих даров тата священник, прославившийся как неутомимый строитель, воздвиг несколько алтарей, соорудил новый амвон и заказал чеканщикам великолеп­ную золоченую купель. Когда добровольных пожертвований не хватало, Священник прибегал к экстренным сборам, он обходил дома паствы, сопровождаемый для вящей убедительности статуей пресвятой девы, которую несли на носилках, впрочем, сказать, что эти походы не пользовались осо­бым успехом у населения, почему-то предпочитав­шего, чтобы деньги на украшение церкви поступали от богомольных и богатых старух.

В том году весной божественное провидение, желая испытать благочестивую донью Сантусу, послало ей хо­лерину; почтенная старушка не перенесла болезни и тихо отошла в мир иной. Никаких долгов после нее не оста­лось, зато осталось завещание, по которому ее имуще­ство переходило к церкви. Обратив его в деньги, тата священник, не медля ни минуты, заложил фундамент для новой колокольни и отправился в город за материа­лами, там он пробыл довольно долго. В селении не­сколько недель не служили мессу, и набожные люди хо­дили в другие церкви. Рабочие на строительстве сидели без дела, а пономарь и певчие совсем обнищали. Нако­нец священник возвратился в синем блестящем авто­мобиле последней модели. За автомобилем следовали грузовики, нагруженные строительными материалами. Срочно возобновились работы, а тата священник между тем учился водить машину у шофера, при­гнавшего ее в селение, и готовился к освящению обновы.

Дон Энкарно пришел в восторг от автомобиля. Он смотрел на него почти с таким же пылким интересом, с каким некогда взирал на прелести молоденьких чолит. Донья Элота проявила гораздо меньший энтузиазм, осо­бенно когда обнаружила, что падресито привез из го­рода целый ворох одежды для служанки. Пустая трата денег! Нет, вы только посмотрите: шерстяная шаль, го­родские туфли, белая блузка с кружевами и кофточка из тонкой, как пух, шерсти (такие носят только сень­ориты!) да еще белье... Подумайте! Все сшито словно по мерке и такое красивое. Потратить столько денег, чтобы нарядить какую-то индианку, словно благородную барышню. Тут было от чего выйти из себя. Нет, падре­сито просто сошел с ума!.. Донья Элота каждый день поднимала крик. Не будь она доньей Элотой, если позво­лит этой мошеннице надеть такие вещи!.. Однако пад­ресито возражал матери, доказывая, что, если она не хочет, чтобы Вайра еще раз убежала, надо внушить дев­чонке привязанность к дому и благодарность к хозяевам.

А кроме того, в хорошем семействе прислуга должна одеваться опрятно и прилично.

Накануне освящения машины и предстоящего по этому поводу празднества падресито приказал Вайре взять мыло и выкупаться в пруду, что был на краю се­ления. Вайра вернулась с купанья очень довольная, и тут священник поднес ей кучу новых вещей. Донья Элота не преминула учинить скандал, крича, что порвет в клочья сутану непослушного сына, что она сама сроду не видала таких подарков... До вечера она проливала горькие слезы, причитая, что не наденет на праздник ни серег, ни манильской шали.

А Вайра? Она просто оторопела от неожиданности и ничего не понимала. У нее глаза разбегались при виде такого количества нарядов. Никогда в жизни Вайра не носила кружевной рубашки, она так напоминала одеяния, в которые облачены ангелы, изображенные на алтаре... А шаль, а блузка, а туфли! А душистое мыло, спрятанное в карманчике юбки! Тата священник, ко­нечно, святой. Он добрый, как бог. И сколько неприят­ностей ему пришлось пережить из-за этих подарков.

На следующий день Вайра встала раньше обыч­ного, она быстро убралась и подмела двор. Затем умы­лась душистым мылом и заплела косы с особым стара­нием, появившимся у нее после того, как она впервые вымыла голову у доньи Альтаграсии. Потом она оделась во все новое, и, когда вышла во двор, ей показалось, что все вокруг тоже стало нарядным и красивым. Небо бле­стело так же, как ее яркая юбка, лучи солнца смеялись от удовольствия, освещая кружевную блузку, а стены, словно удивленные смотрели на Вайру и не могли ею налюбоваться...

Гости начали прибывать с раннего утра. Вскоре чичерия и столовая хозяев оказались набитыми до отказа. Во дворе играл оркестр. Торжество открылось освяще­нием машины. После того кая ее окропили святой водой, впервые в истории селения разбили бутылку шампанского о бампер, будто освящали океанское судно. Потом Вайра стала разносить угощение. Она выглядела очень хорошенькой, и все взоры устремились в ее сторону; молодые и старые мужчины не сводили с нее глаз. Их взгляды тревожили ее и надоедали, как назойливые осы. Она хотела бы сжаться в комок или провалиться сквозь землю. Вайра раскраснелась, поднос дро­жал в ее руках, отчего рюмки, стоявшие на нем, звенели. А между тем надо было подойти к каждому и сказать: «Сеньора, пожалуйста, рюмочку» или «Попробуйте, сеньор...» Вместо своего звонкого голоса она слышала какой-то хриплый шепот, колени ее подгибались, словно она несла не тонкий поднос, а что-то неимоверно тяжелое. В тот день Вайра впервые в жизни услышала ком­плименты.

- Ну и красотка! — проговорил, пристально глядя на нее, какой-то хорошо одетый юноша.

- А прехорошенькая служанка у таты священника!.. — воскликнул другой.

Вайре захотелось бросить поднос и убежать, но донья Элота не спускала с нее взгляда, который не су­лил ничего доброго, и девушка продолжала разносить вино.

Начались танцы. Дон Энкарно любезно предоставил коррехидору право открыть бал. Но тот галантно отве­тил:

- Нет, нет, прошу вас, дон Энкарно.

В конце концов вышли две пары: коррехидор с доньей Элотой и дон Энкарно с доньей Пасесой.

Протанцевав первый танец, донья Элота вернулась к обязанностям хозяйки. От нее не ускользнуло возбу­ждение Вайры, когда она вручала служанке очередной поднос, уставленный рюмками.

- Что с тобой? Уж не пьяна ли ты? — спросила она, услышав жалобный звон дрожавших рюмок.

- Татай ячан, смотри, не урони подноса, — вме­шался дон Энкарно.

Но рюмки звенели все громче. Слезы смущения блес­нули на глазах Вайры. Впрочем, вино, оставшееся в рюм­ках, которое она допила из любопытства, придало ей мужества. С опущенными ресницами слушала она лю­безности, раздававшиеся все чаще по мере тоге, как пья­нели гости. Молодые парни и пожилые мужчины забав­лялись, стараясь перещеголять друг друга в комплимен­тах.

- Во всей долине нет имильи красивее тебя... — про­изнес крепкий и краснощекий молодой человек, беря рюмку с подноса.

Вайра набралась храбрости.

-Неужели ваши прекрасные глаза, сеньор, замечают такие мелочи? – ответила она, совсем как местные красавицы.

Вайра достаточно хорошо говорила по-испански, и слова ее прозвучали так ядовито, что присутствующие разразились громким смехом, а юноша покраснел до корней волос. Вайра даже пожалела его, но, когда она захотела сгладить свою резкость и отправилась по залу с новым подносом, румяного парня уже не было...

Пока в доме угощались и танцевали, падресито груп­пами катал гостей в только что освященном автомобиле, за которым в тучах пыли носились шумные толпы ребятишек.

Стол ломился от обилия еды и вин, словно на свадьбе Камачо⁷⁹ [79], и, когда пришло время расходиться, оказалось, что многие не в состоянии отыскать дверь.