Zа право жить

Надежда Сысоева. РЫЦАРЬ НАШЕГО КЛАССА

Наш класс был обычным, как сотни и тысячи других классов по всей стране. Интересно, правда, что было нас ровно пополам – одиннадцать девчонок, одиннадцать мальчишек. И еще мы были довольно дружны. То ли время такое было, то ли подбор ребят, то ли классный руководитель умело направлял наши действия и эмоции в нужное русло. Тогда мы этого всего не понимали, но жили дружно и весело. В классе помогали друг другу, где подсказками, где давали списать слабым ученикам, где просили за одноклассников учителей. В общественной жизни шефствовали над ветеранами, копали картошку в совхозе, летом подрабатывали, где могли, зарабатывая себе хоть на какие-то вещи, помогая этим своим родителям. Нам казалось, что все обычно, как у всех. А вот теперь, проводив в последний путь нашего одноклассника Сергея, мы сидели и вспоминали нашу школьную жизнь. В деревне ведь с горшков вместе: сначала ходят в один детсад, потом в школу. И вроде знают друг друга с младых ногтей, а вот поди ж ты…. Оказывается, нет.

Один за другим мы вспоминали эпизоды нашей жизни до этого дня. И выходит, Серега был удивительным человеком, всегда готовым заступиться за любого слабого, помочь кому-то в беде. Во втором классе он вытащил из ямы провалившегося туда Яшку Смирнова, донес его до дома и сдал с рук на руки его матери. Но пока они ездили в больницу, пока Яшка в гипсе сидел дома, они как-то и забыли, что это Серега – его спаситель, и никому ничего не сказали о его участии в этой истории. Таня Васечкина вспомнила, как на нее в пятом классе кинулась собака, а Сергей не побоялся встать между ними. Танька закричала, а он не испугался. Он стоял как стена, и собака отступила. А Танька, проплакавшись, тоже никому не рассказала об этом. Стыдно было признаться, что испугалась.

Виктор сказал, что Сергей класса с девятого частенько подрабатывал ночным грузчиком в магазине. Мама вырастила его одна, денег в тяжелые годы очень не хватало, а там ему платили продуктами, и это помогало им выжить. А девчата вспомнили, как еще поддразнивали его, что он на дискотеку не ходит, девчонок, мол, боится. Ирина призналась, что однажды вечером к ней пристали пьяные подростки. Она уже думала, что все, не отбиться ей от них. А тут Серега. В руках дубина такая… Разбежались они. А Серега ее проводил, сказал, что спешит, и ушел. На работу, значит, торопился.

Так мы сидели и вспоминали нашего одноклассника Сергея Громова, который погиб во время специальной военной операции на Украине, вытащив из-под огня своего боевого товарища. Он тащил его от бронетранспортера до своих и, не дойдя до них несколько метров, погиб от осколков разорвавшегося снаряда. И мы знаем, что он просто не мог иначе. Что он всегда был именно таким – готовым любому прийти на помощь. И здесь, на его поминках, мы все поклялись, что не оставим его мать, будем помогать ей и заботиться о ней так, как сделал бы это ее сын – Сергей Громов, рыцарь нашего класса.

Ольга Сноу. ВОРОТА В АД

Гром пристроился на деревянном крыльце и привалился спиной к двери. Он устал. Чертовски устал. Раньше ему казалось, что нет ничего утомительнее сессий, во время которых он спал урывками и ел через раз, или первых месяцев после рождения дочери, когда сна не было вовсе, но тогда он чудовищно ошибался. Гром бы многое отдал, чтобы вернуться в то время, только это невозможно, да и вряд ли исход был бы иным… Он уже давно понял, что рано или поздно оказался бы здесь, в месте, где голод и холод – это уже привычно, это показывает, что ты все еще жив; в месте, где умирают мечты, зато появляется надежда; в месте, где друзья в буквальном смысле готовы отдать за тебя жизнь, – на войне.

Майдан не был началом ада, нет. Скорее, таймер взрывного устройства отсчитывал время: учительница физкультуры отказывается называть его Дмитрием и зовет Дмитро; в старших классах некоторые ребята внезапно начинают говорить на украинском, если так можно назвать их корявый суржик; в университете парочка преподавателей на лекциях говорят что-то о национальной принадлежности, призывают к сознательности; дочку в саду зовут Марийкой, а не Машей; на работе он впервые отчетливо и открыто слышит: «советская оккупация» – это все и многое другое годами отсчитывалось на таймере, а потом вылилось в «кто не скачет, тот москаль», «резать русню» и прочее. Майдан стал взрывом, после которого приоткрытые до этого ворота в ад распахнулись, выпуская оттуда смерть.

Почему сисадмин Дмитрий Громов взял в руки оружие и стал Громом? А могло быть иначе? Его дед освобождал от фашистов Украину и Польшу, до Берлина дошел, орденов – полная грудь, и вдруг все это стали называть оккупацией, начали уничтожать мемориалы, перевернули с ног на голову историю, заменили героев. Его дед сражался за то, чтобы Бандеру называли героем, заставляли детей петь «Батько наш – Бандера» и ставили убийце памятники? За это дед и миллионы советских солдат сражались?!

Гром тогда успел отправить жену и дочь к родственникам в Россию, а сестру – нет… И похоронить не смог, потому что после взрыва дома некого и нечего было хоронить. Сестра хотела до конца оставаться рядом с мужем… Так и вышло.

Ночной прохладный воздух немного помогал в борьбе с сонным мороком. Гром коротко выдохнул и вгляделся в освещенную бледной луной дорогу, узкой змейкой извивающуюся за забором дома, в котором они разместились на ночлег. Никого. От его внимательности зависели жизни всего отряда. По периметру было еще несколько человек в карауле, но здесь каждый должен был выкладываться за двоих, чтобы выжить.

Скольких они уже потеряли? Страшно считать. Но никто не собирался отступать, потому что некуда. За их спинами остались те, кто не захотел или не смог уехать: старики, женщины, дети – их не пощадят. Не добили все же фашистов в 45-м… И кто бы знал, что спустя десятки лет фашистская гадина снова поднимет голову… И это после Бабьего Яра, Житомира, Краснодона, Корюковки? Или этого недостаточно? Так ведь было куда больше! А Бандеру в герои – это как? Тоска по Волынской резне? Это вообще вне человеческого понимания! УПА возродить? Безумцы… сумасшедшие…

У Грома в голове не укладывалось, что люди могли забыть те зверства, которые творили фашисты и их пособники. Хотя и людьми их называть… Даже животными нельзя. Так, выродки.

Он смахнул выступившую от злости слезу. Вранье, что мужики не плачут!

От угла дома отделилась фигурка и засеменила к нему.

– Гром, а у вас… у тебя курить есть? – Гришка, совсем еще пацан, неуверенно помялся.

А ведь и он был когда-то таким же зеленым. И плакал, когда впервые убил. Только раз. Просто понял потом, что кто бы что ни говорил, а не в своих он стреляет, нет. Свои детей, стариков и женщин не режут, не пытают пацанов, не глумятся над телами и живые щиты перед собой не ставят.

Гром нервно дернул плечом и зло сплюнул: опять накатило.

Молча протянул помятую сигарету парнишке, чиркнул зажигалкой и кивнул головой, показывая, что тому нужно вернуться на место.

– Спасибо. – Гришка, поежившись от холода, шмыгнул носом и поспешил обратно к углу дома, жадно затягиваясь на ходу.

Гром видел многое на войне, и этот пацан увидит. Неизбежно. И не оградить его никак от ада, в который они все сунулись. А по-другому нельзя. Бежать? Бросить людей на растерзание фашистам? Позволить уничтожить родную землю? Нет.

Из дома вышел заспанный Камаз, присел рядом, закурил и спросил негромко:

– Как оно?

– Тихо.

– Иди, ложись. Остальных через пятнадцать минут сменят.

– А ты чего?

– Не спится.

Грому и самому порой не спалось, когда перед глазами калейдоскоп воспоминаний сменял счастливые дни на вереницу смертей, обезображенных тел, рыдающих и кричащих от ужаса людей. Здесь каждый испытывал такое.

Он похлопал товарища по плечу, поднялся, вошел в дом и пристроился в дальнем углу.

Да, на войне умирают мечты, но рождается надежда, потому что без надежды человек не выживет.

Они обязательно закроют ворота в ад.