За Синь-хребтом, в медвежьем царстве, или Приключения Петьки Луковкина в Уссурийской тайге

О таежном селе, крокодилах, расцарапанном пупке и скуке зеленой

Как ни странно, но Кедровка оказалась не такой уж глухой и маленькой.

Петька на другой день после приезда нарочно пробежал по улицам и насчитал в селе сорок два дома.

А речек здесь было целых три, а не одна, как думал отец. Самая маленькая — не речка, а скорее ручеек — текла через деревню. Из-за мелководья в ней купались только утки да пузатые свиньи. Другая, шириной метров восемь или десять, проходила сразу за околицей. Она была зеленоватая, прозрачная и холодная как лед. Эта речка считалась в деревне поилицей: каждое утро и вечер к ее берегам, бренча ведрами, тянулись вереницы теток. И название у речки было такое же, как у деревни, — Кедровка. Один мальчишка из лагеря сказал, что в Приморье так и ведется — многие селения называют по именам речек.

Наконец, третья речка — самая большая и стремительная — петляла у подножия сопок и была голубая как небо. Чуть ниже деревни она принимала в себя говорливую Кедровку и беспрестанно шумела. Под одним берегом тянулась голубая, а под другим зеленая струя води. Они не смешивались и не блекли до самого мыска, за которым начинался поворот.

Ночью, когда ребята укладывались спать и в деревне все замирало, Петька долго слушал сквозь дрему гомон речек и ему казалось, что это шепчутся две подружки: шу-шу-шу, пль-пль-пль.

Тайга подступала к Кедровке со всех сторон. Вплотную к огородам теснились кусты шиповника и черемухи, за ними поднимались молодые березки и тополя, а еще дальше, как великаны среди лилипутов, возвышались могучие ильмы, дубы и клены.

В общем, Петька решил, что в Кедровке и вокруг найдется немало любопытного. Раз уж не удалось задержаться в городе или в совхозной мастерской, так почему бы не взяться за какие-нибудь исследования? Окрестности Кедровки сейчас — глухомань. Но лет через десять или пятнадцать тут будет, наверное, город. Разве плохо, если умный человек заранее определит, где и как его строить, куда протянуть дороги, заложить фабрики или заводы, создать космодромы? Нетрудно небось высмотреть и что-нибудь еще.

Да! Как ни странно, а, очутившись в деревне, Петька довольно скоро сообразил, что дела его не так уж плохи. Тем более нельзя было жаловаться на жилье и еду. Когда они приехали, вожатая Вера сразу повела Петьку с отцом в школу. Там было четыре светлых класса. В каждом стояло десять кроватей, десять табуреток и десять тумбочек, Вера прошла в дальнюю комнату.

— Вот твое место, — показала вожатая на кровать в углу. — А теперь в столовую. Полдник, правда, прошел, но у поварихи что-нибудь найдется.

Столовой в лагере называли четыре длинных стола на обрывистом берегу речки. Ножки этих столов и вкопанных рядом скамеек были из жердей, крышки — из грубых кедровых досок. Сверху столовую прикрывал легкий навес, а кухня размещалась в специальной тесовой загородке.

— Тетя Поля! — крикнула Вера. — Тут к нам новенький прибыл. Нет ли чего-нибудь поесть?

Маленькая проворная повариха, перестав греметь сковородками, с любопытством выглянула из загородки.

— Как не быть! Как не быть, красавица! Погоди чуток. Сполосну вот руки.

Спустя минуту перед Петькой стояла чуть не полная миска картофельного пюре, а в середине, будто ложка в каше, торчала жареная гусиная нога и зеленел мелко накрошенный лучок. Вдобавок к этому повариха подала кружку молока с пенкой.

— Ну и ну, брат! — присаживаясь на скамейку, улыбнулся отец. — При таком фураже ноги с голоду не протянешь.

— Да что ж, — откликнулась тетя Поля. — У нас с продуктами хорошо. Совхоз отпускает безо всяких. Гусятника эта с обеда осталась, не одолели детишки. И молоко тоже.

Пока Петька ел, а отец говорил, как надо вести себя в лагере, все было более или менее нормально. Но едва речь зашла о том, что отец к вечеру должен вернуться в город и заехать в больницу, как Петькино сердце сжалось, и на глаза набежали слезы.

— Эге, дружок! А это уже не по-мужски, — покачал головой отец.

Петька смутился, вытер глаза рукавом и, наверно, держался бы молодцом, да под конец допустил оплошность сам отец. Когда пришло время прощаться, он вынул из кармана свой заветный складной нож и будто между прочим сунул его Петьке.

— Только смотри не потеряй да не поранься по глупости…

Глянув на нож, потом на отца, Петька жалобно всхлипнул, хотел было сунуться в кабину, но дверца ее хлопнула, мотор чихнул, и машина рванулась с места.

Так вот и началось Петькина жизнь в деревне…

На следующее утро чуть свет сонную тишину лагеря разорвало звонкое заливистое пение горна. Вместе со всеми Петька побежал на зарядку, на речку, усиленно тер щеткой зубы и вообще изо всех сил старался поступать так, как наказывал отец. Помогал даже звеньевому, дежурным и поварихе. Однако старательности и усердия хватило все-таки ненадолго. Уже на третий или на четвертый день все вдруг надоело и разонравилось.

Разонравился, собственно, не лагерь, а порядки, заведенные в нем. Ну да, порядки! Пусть не думают, что Луковкин против горна, физкультуры или вечерних линеек. Можно привыкнуть даже к тихому часу и поминутным выстраиваниям. Не по душе была скучища и категорический отказ вожатой вести какие бы то ни было поиски и исследования.

— Что у нас сегодня по плану? — спрашивала она после завтрака. — Прогулка на поляну, да? Тогда давайте строиться.

Пионеры становились по двое и тянулись гуськом к Кедровке. На островок с вербой перебирались вброд. Затем через главное русло надо было пройти по подвешенной на канатах широкой доске. На каждом шагу эта доска прогибалась, раскачивалась, а иной раз даже задевала за воду и, захватив ее, обдавала ребят брызгами. Мальчишкам такое, конечно, нравилось, и они качались на мостике нарочно. Однако Вера была начеку.

— Опять качаться?! — кричала она. — Поймите же, наконец, что это опасно. Можно упасть, удариться о камни, утонуть.

Чтобы не связываться с вожатой, мальчишки уходили, но многие, отвернувшись, строили рожи: с обеих сторон мостика были устроены перила из толстой проволоки, и сорваться в воду мог только растяпа.

Переправившись на другой берег, несчастные путешественники проходили к опушке, и здесь Вера, остановив строй, заявляла:

— Теперь организуем соревнование. Пусть каждый наберет побольше разных растений. Только с условием: в кусты не заходить, рубашек не снимать, без разрешения не разуваться.

Пионеры нехотя разбредались по усыпанной галькой площадке и, словно гусята, начинали щипать редкую травку. Петька как-то попробовал обогнать других. С полчаса, как лопоухий, мотался из конца в конец, а нашел, не говоря плохого слова, шиш: два или три листка осоки, тощую лебедку да веточку шиповника с розовым цветком. То ли было, когда ходили на экскурсию с учительницей ботаники! В классе чуть не сорок человек, а каждый набрал по полсотни растений. И это не в тайге, а в городском парке!

Многим мальчишкам на сбор травы было, разумеется начихать. Они начинали перебрасываться камешками или играть в чехарду. Но Вера сейчас же пресекла и это.

— Мамаев! Краснов! Прекратите бросать камни! — кричала она. — Луковкин, не смей прыгать через Виноградова! Видишь, какой он слабенький?!

Если окрики не действовали, вожатая собирала ребят в круг и устраивала спевки. Пели больше про синие ночи да про барабанщика — такое, что надоело еще в школе. Книжка для чтения у Веры тоже была никудышная — про то, как мальчишка обрезал девчонке косу, а она в благодарность за это помогла ему стать отличником. Чушь, да и только!

После обеда и тихого часа время проходило не лучше. Правда, тут по распорядку дня полагалось купанье и занятия спортом. Но какой может быть спорт, если разрешалось играть лишь в волейбол да шахматы? Пробежаться к Филькиной заимке не позволяли — заблудишься; побороться с ребятами — по-Вериному значило порвать рубаху; а потренироваться в боксе и вовсе страх: выбьешь кому-нибудь глаз или зубы!

Но настоящий смех и грех был с купаньем. Боясь, как бы кто-нибудь не утонул, вожатая водила ребят освежаться к маленькому заливчику. Воды там было не больше, чем до колен, и мальчишки, чтобы ополоснуться, ложились плашмя. Посмотришь на другого пловца с берега — курсирует, будто кит: позади туча брызг, спина наружу, а брюхо елозит по дну. Из-за этого, когда Петька первый раз пришел на купанье, произошла уморительная история. Один лупоглазый мальчишка ползал, ползал, а потом как вскочит, как закричит:

— Рак!.. Крокодил!.. Кусается!

Многие испугались, бросились из воды. А Вера скорее к мальчишке.

— Что с тобой? Почему поднимаешь панику?

Дело оказалось простое. У лупоглазого был чересчур большой пупок — торчал, как кукиш. Мальчишка плавал, плавал да и чиркнул им по камням. А на камнях, конечно, песок. Царапина получилась пустячная, зато хохоту было на весь день.

Петька однажды решил утащить вожатую в тайгу.

За большой синей рекой на высокой сопке виднелась серая, похожая на башню скала. На верхушке ее с утра до вечера сидела какая-то птица. Иногда она поднималась, делала над долиной круг, падала, а потом возвращалась назад и снова застывала на своем месте. Ребята говорили, что это беркут и что у него там гнездо, столовая и наблюдательный пункт.

— Вер! А Вер! — стал клянчить Петька. — Пойдем посмотрим беркута.

— Какого еще беркута? Что выдумал?! — сдвинуло брови вожатая. — Знаешь, сколько времени нужно, чтобы добраться до скалы? В тайге же колючки, бурелом, заросли.

— Вот и хорошо, — продолжал твердить Петька. — Полазим, сделаем какое-нибудь открытие. А времени хватит. Можно обойтись без обеда.

— Нет и нет! Даже не думай. В тайгу пионерам ходить воспрещается.

— Это почему же?

— Потому, что там энцефалитные клещи. Не могу же я допустить, чтобы ты заболел энцефалитом.

— Так мне ж делали прививки! От энцефалита, от холеры, от оспы. Даже от насморка!

Насчет насморка он, конечно, приврал. Ребята засмеялись, а Вера даже не улыбнулась.

— Прививки делали каждому. А в тайгу все равно не пойдем, — заявила она.

Об удивительных камнях, охоте на краснокожих и о том, какие хорошие бывают чужие вожатые

Обиднее всего было то, что Вера запрещала ходить в тайгу и заниматься всякими делами только таким пионерам, как Петька. Младшим же — девятилеткам и десятилеткам — разрешалось почти все. У них вожатым был парень — высокий, широкоплечий, с белыми волосами и веселыми голубыми глазами. Звали парня Сережей. Ребятишки вились вокруг него, будто пчелы возле сладкого.

— Сережа, а это что?

— Сережа, а это едят?

— Сережа, а что мы станем делать после обеда?

Быть строгим вожатый почему-то не умел. Каждый день он куда-нибудь водил своих пионеров. Однажды, например, пошел с ними вдоль большой речки и поручил собирать камни. Девчонки и мальчишки тащили всякую всячину, а он отбирал, что ему нужно, и складывал в кепку. Когда вернулись и лагерь, Сережа собрал всех на лужайке.

— Видите, зюзики-карапузики, гальку? — спросил он. — Из таких вот оранжевых делают охру, а охрой красят заборы, полы, крыши… Вот это кусочек каменного угля. Речка, должно быть, размыла пласт и принесла образец, чтобы мы послали его геологам.

— А зачем геологам? — уставились на вожатого мальчишки и девчонки. — Чтобы открыть шахту?

— Ну да. Знаете, как бывает? Бродят в тайге люди, найдут интересный камешек и посылают ученым. Ученые-геологи покопаются в земле, посмотрят, а после, глядишь, на том месте вырос целый город — с заводами, школами, клубами.

— Ага! Вот здорово! Давайте и мы пошлем этот уголь.

— Оно можно бы, — согласился Сережа. — Только надо сначала посмотреть, какой пласт. Что, если в нем угля с гулькин нос? Не мешает разведать и другие ископаемые. Вот это, например, знаете что? — На ладони вожатого рядом с угольком появился серый камешек. Ребята склонились над ним.

— Голыш.

— Голыш? — улыбнулся Сережа. — Глядите.

Он чиркнул камнем по гвоздям каблука, и от них брызнули искры.

— Кремень! Кремень! — в один голос закричали ребята.

— Вот это другое дело, — сказал вожатый. — Из него люди в древности делали топоры. И огонь добывали.

— Да чего там в древности! — заволновалась курносая девчонка. — Наш дедушка и сейчас так добывает. У него одна штука есть — кресало называется. Ага! Вот такой камушек, стальная пластинка, а потом в большом патроне еще фитиль с обожженным концом. Фитиль загорается, и от него можно прикурить.

— Твой дедушка — древний человек, — засмеялись мальчишки. — В музей сдать надо.

— Ишь какие! В музей! — обиделась девчонка. — Он так прикуривал на войне, когда в партизанах был и спичек не выдавали. А сейчас кресало ему — память. Вот!

— Правильно, — подтвердил Сережа. — В войну с такими штуками в тайге ходили тоже. По-украински они называются кресало, а по-русски — огниво. Еще в ходу были зажигалки — с маленьким кремешком да стальным колесиком… А кто знает, зачем добывают кремни в наши дни?

Ребята зашумели:

— Ножи точить!

— Дома строить!

— В бетон мешать!

Кто-то сказал даже, что кормить уток: они, мол, гальку жрут. Но Сережа только смеялся да подзадоривал.

— Но спорю, в бетон кремень мешают. Бруски для точки инструментов из него делают. Шлифовальный порошок тоже. Ну, а нам с вами он разве не служит? Разве можем мы приготовить без него обед или завтрак?

— Обед? Завтрак? — разинули рты ребятишки. — Как же это? Может, из кремней кашу варят? Или блины пекут?

— Из самих кремней, конечно, не пекут и не варят. Но испечь без них блины или хлеб нельзя… А почему? Кто знает?

Ребята, переглянувшись, смущенно примолкли. Но один вихрастый мальчишка, видно, что-то сообразил и затанцевал на одной ножке.

— А я знаю! Знаю! Для блинов да хлеба требуется мука. А ее получают с мельницы. Правда, Сережа? Там есть здоровенные жернова. Они положены друг на друга, крутятся и все время жуют зерно. Жернова из кремней, да?

Купанье в речке Сережа проводил тоже не так, как Вера. Место он выбрал не на мели, а в заливчике за кустами. Глубина и там была небольшая, но в одном углу все-таки доставало до шейки. Нравилось Петьке и то, что вожатый не сидел на берегу и не кудахтал, как наседка, а купался вместе со всеми. Сбросив рубаху и брюки, он первым бросался в воду и кричал:

— А ну, налетай, зюзики-карапузики! Только не все вдруг по очереди. Будем учиться плавать.

Вообще Петька заметил: за что бы ни взялся Сережа, все у него получалось с шутками да прибаутками.

Самое последнее дело и то оборачивалось игрой.

Взять хотя бы войну с клещами. Вера боялась их больше, чем тигров. Стоило какому-нибудь парнишке или девчонке забежать в кусты, как она уже кричала:

— Пионеры старшего звена, становись в две шеренги!

Ребята неохотно выстраивались.

— Снимите рубашки и пусть стоящие во второй шеренге проверят, нет ли клещей на товарищах.

Мальчишки сопели и делали вид, что проверяют.

— А теперь повернитесь все кругом и повторите осмотр взаимно, — приказывала вожатая.

От такого серьезного занятия брала даже зевота. А вот Сережа проделывал то же самое по-своему.

— Ну что, зюзики-карапузики? — спросил он как-то. — Устроим охоту на краснокожих?

— Устроим, устроим! — захлопали в ладоши малолетки.

— Тогда ищите друг на друге клещей.

— Клещей? Да какие же они краснокожие?

— А вот какие. Поймаешь — увидишь.

Через минуту один из мальчишек с торжеством закричал:

— Поймал! Поймал, Сережа! И правда, краснокожий. Куда его, кровососа?

— Неси сюда и лови еще. Соберем всех — устроим аутодафе.

В ожидании чего-то непонятного и интересного охотники старались, конечно, изо всех сил. А когда осмотр закончился, вожатый собрал клещей на дощечку и сжег.

— Ну вот, — недовольно протянула стоявшая рядам девчонка. — Сказал, что устроишь авто… как его… автофе, а сам сжег. Зачем обманывал?

— Обманывал? — состроил удивленную мину Сережа. — Да кто тебе сказал, что я обманываю? Ведь сжигание на костре как раз и есть аутодафе. По-русски это значит очищение от грехов, в по-португальски аутодафе.

Один мальчишка сразу закричал, что он читал книжку про Тиля Уленшпигеля, у которого сожгли отца, другой вспомнил об издевательствах проклятых монахов над Галилеем и Джордано Бруно. Потом вожатый рассказал, как клещи заедают насмерть дроздов в бурундуков, как распространяет энцефалит. Всяких таких разговоров хватило до вечера.

О друзьях-товарищах, разочаровании и стычке с ретивой начальницей

Присмотревшись к Сереже, Петька при каждом удобном случае стал пристраиваться к малышам — вместе с ними бегал умываться, завтракал, играл в футбол. Однако от Веры это не ускользнуло.

— Луковкин, ты почему отделяешься от сверстников? — строго спросила она. — Товарищи из звена тебя не устраивают, да?

Петька промолчал и отвернулся. Ребята у них в звене были разные. Некоторые, особенно девчонки, ходили у старших на вожжах и чуть что жаловались: «Вера, чего Луковкин дергает за косички? Вера, пока мы купались, Петька на рукавах навязал сухариков». Такие товарищи только и годились на то, чтобы их дразнить. Другие были чуток поживее. Когда Вера отворачивалась, могли и побороться, и в чехарду сыграть, и даже в речку залезть поглубже. Но почему-то душа не лежала и к ним. Очень уж несерьезно относился народ к жизни. Только бы им хихоньки да хаханьки. Никакой тебе цели впереди, никакого соображения.

Из всей лагерной компании, если говорить откровенно, стоящими людьми были только двое — Юрка Дроздов да Алешка Морозов. Над Юркой, правда, Петька сначала посмеялся: высокий, худой и немножко сутулый мальчишка в очках показался смешным. Рубашка на нем было тонкая, белая, без единого пятнышка, короткие штаны со складкой, а на ногах всегда носочки.

Говорил Юрка тоже не так, как другие, — правильно, рассудительно, будто читал по книге.

— Хм, интеллигентик в очках! — встретив мальчишку впервые, усмехнулся Петька. — Хочешь, разрисую рубашечку сажей?

— Валяй, попробуй! — встал рядом с Юркой крепыш в сатиновых шароварах и клетчатой ковбойке — Алешка Морозов. — Посмотрим, как у тебя получится.

— Не стоит, Алеша, — взял своего защитника за локоть Юрка. — Ты же видишь: никакой сажи у него нет. Просто бахвалится. А интеллигентиком пусть дразнит меня сколько угодно. Этим ведь можно только гордиться.

При таком обороте дела продолжать разговор в насмешливом тоне было бы глупо. Кому, в самом деле, надо из-за пустяков затевать драку? Да и какой интерес дразнить человека, если он не обижается? Петька сразу пошел на мировую, а на другой день даже подружился с мальчишками. Выяснилось, что Юрка здорово играет в шахматы. За какой-нибудь час он воткнул Петьке четыре мата. Воткнул бы, наверно, и пятый, да не захотел позорить партнера окончательно. Будто невзначай подставил ферзя под пешку и сдался.

Как и Петька, Юрка имел твердую цель в жизни.

— Космонавтом или летчиком мне не быть, — говорил он. — Очки мешают. Но это еще ничего не значит. На свете есть и другие профессии. Я решил стать ученым-энтомологом.

— А что это такое «эт-но-молог»? — по слогам повторяя и все-таки перевирая трудное слово, спросил Петька.

— Да как тебе сказать понятнее? Это человек, который изучает насекомых: бабочек, жуков и всяких других.

— Бабочек да жуков? Вот так здорово! Значит, ты хочешь стать чудаком вроде доктора Паганеля? Помнишь кинокартину «Дети капитана Гранта»?

— Разумеется. Но быть энтомологом — не обязательно попадать в смешные истории.

— Ну, это понятно. А польза от твоих энтомологов какая-нибудь есть?

Юрка снисходительно улыбнулся.

— Польза? Об этом можешь не беспокоиться. Видал когда-нибудь хороший парашют? Ну вот. Он, к твоему сведению, сшит из шелка. А шелк получается из коконов тутового шелкопряда. Если бы древние энтомологи не заметили и не изучили эту бабочку, люди, может быть, и не создали бы парашютов… Могу привести и другой пример. До революции в Туркмении тучами летала саранча. Сядет такая туча на поле, посидит, и через десять минут на том месте черная земля. Люди потом умирали с голоду. Энтомологи присмотрелись, как живет саранча, и нашли яд, который ее убивает.

Рассказывая, Юрка достал из тумбочки легкий фанерный ящик и поставил его перед Петькой. Внутри ящика на картонных листах сидели наколотые рядами мотыльки, кузнечики, божьи коровки и жужелицы. Это была коллекция для школьного уголка зоологии и для обмена с любителями энтомологии. Юрка уже два года переписывался с ребятами, которые, как и он, интересовались насекомыми. Ему присылают письма из Ташкента, Киева, Москвы, а один написал даже из Чехословакии. Был у Юрки и взрослый корреспондент. Притом не какой-нибудь любитель, а настоящий профессор, доктор наук.

В лагере Юрка тоже собирал насекомых и всякий раз, когда попадалась новая стрекоза или кузнечик, отмечал в тетради, в какое время они пойманы, какая стояла погода, что делало насекомое и так далее.

Алешка во всем поддерживал друга. Один парнишка говорил, что мальчишки дружили и в школе. Юрка как отличник помогал Морозову по арифметике и русскому языку, а тот защищал дружка от разных задир и охотно выполнял работу, которая требовала силы и ловкости. Только мечта у Алешки была своя, не такая, как у товарища. Он намеревался стать известным спортсменом, ездить, как Юрий Власов, по всему свету и сажать в лужу заграничных чемпионов. Заодно, конечно, рассчитывал получать всякие медали, фотографироваться на пьедесталах почета и собирать охапки цветов, которые дарят болельщики. Чтобы подготовиться к будущим победам, мальчишка уже сейчас старательно тренировался на спортивных снарядах, закалял организм и изучал приемы мастеров, описанные в газете «Советский спорт». В лагере никто лучше Морозова не выполнял склепку на перекладине, стойку на кольцах или какое-нибудь упражнение на брусьях. Что же касается бега или ходьбы на лыжах, то по ним Алешка завоевал даже первое место в районе.

Когда Вера упрекнула Петьку в неуважении к товарищам из звена, он хотел выложить о них все, но передумал и сказал лишь одно:

— Скучно же.

— Ах вот что! Ему, видите ли, скучно! — захлебнулась от негодовании вожатая. — Другим ничего, а ему…

— Другим тоже скучно. Только они молчат, — пытался оправдаться Петька.

— Ну, знаешь ли! Это уже чересчур. Ты слишком много рассуждаешь. А старшие, наверно, разбираются не хуже твоего. Будь любезен стать в строй и больше от товарищей не отделяться. Если отстанешь еще хоть раз, я приму серьезные меры.

В тот же день она отчитала и Сережу. В тихий час, когда ребята улеглись спать, Петька, ворочаясь на своей кровати, вдруг услышал за стеной приглушенный разговор. «В школьной канцелярии, — догадался он. — Там, где живет вожатая».

— Скажи, Сергей, зачем ты переманиваешь к себе Луковкина? — возмущалась Вера. — Неужели тебе мало своих пионеров?

— Никто его не переманивает. Сам приходит, — защищался парень. — Это, во-первых. А, во-вторых, что плохого, если мальчишка из старшего звена послушает, о чем говорят малыши?

— Вот тебе и на! Да разве ты не понимаешь, что это не-пе-да-го-гич-но? Что получится, если за Луковкиным потянутся все остальные?!

— А что? Ничего. Если им интересно со мной, я могу заниматься сразу со всеми. Лагерь-то у вас небольшой — каких-нибудь сорок человек.

— Так-так-так! Правильно! А меня, значит, за борт, да? Как негодный элемент, да?

Сережа начал что-то говорить, оправдываться, но Вера перебила его.

— Нет, нет! Ты буквально ничего не понимаешь. Подумай! Водить ребят в лес, где кишмя кишат клещи и змеи! Позволять им купаться на глубоком месте! Обучать приемам какой-то дурацкой борьбы! А что за обращение к детям — зюзики-карапузики!

— Ну вот! Нашла к чему придраться! Я же называю их так любя. Они понимают и не обижаются.

— Не хватало еще, чтобы обижались! Удивляюсь я тебе, Сергей! У тебя все, все не-пе-да-го-гич-но.

Она еще и еще повторяла это словечко, но Петька уже не слушал. Зачем? Раз уж вожатая распекала Сережу, то о мальчишках и говорить не приходится.

Не желая терпеть притеснения, Петька пожаловался завхозу — немолодому молчаливому дядьке, которого почему-то называли начальником лагеря.

Тот сочувственно качал головой, но под конец вздохнул и почесал в затылке:

— Знаешь, браток, ты уж с этой докукой иди лучше к самой Вере или Сергею. По воспитательной да культурной части все дела за ними.

Бесславно сорвался и самовольный поход в тайгу. Когда Петька предложил друзьям потихоньку отколоться от ребят и пробраться к Орлиной скале, чтобы провести там исследования, Алешка вроде бы согласился.

— Думаю, можно, — тряхнув чубом, сказал он. — Зарядка по альпинизму получится что надо.

— Я бы с удовольствием, — сказал и Юрка. — И к скале и на Филькину заимку. Там ведь бабочек больше, чем здесь. Но если вожатая запрещает, не пойду, нарушать дисциплину не стану.

— Тогда нечего и рассуждать, — заявил Алешка. — Раз Юра не идет, я не пойду тоже.

Огорченный и злой Петька поплелся прочь.

— Ладно, маменькины сынки! Обойдусь я без вас.

И он действительно обошелся.

О самовольной отлучке, собачьих подковах и приятном знакомстве

Первым долгом Петька решил еще раз обстоятельно осмотреть деревушку и по возможности познакомиться с людьми, которые могли бы составить компанию. Он дождался тихого часа, улегся в постель, а когда ребята начали посапывать, поднялся и, неслышно ступая, подошел к окну.

Во дворе школы не было ни души. Дежурный тихо подметал коридор, а вожатая, должно быть, дремала у себя. Задуманному мог помешать только Юрка, читавший книгу. Но он делал вид, что ничего не замечает.

Петька осторожно спустил ноги с подоконника, оглянулся и, перебежав через дорожку, юркнул в насаженную во дворе кукурузу. По кукурузе нетрудно было добраться до клуба, шмыгнуть через улицу к магазину, а за магазином текла уже Кедровка и начиналась тропка к купальне. Обрадованный тем, что удалось так ловко удрать, он задержался на миг у большой вербы и погрозил и сторону школы кулаком. Пусть все дрыхнут, как сурки! Пусть Вера думает, что утерла нос Луковкину. А он вот ушел и может полтора часа бродить, где ему вздумается. Хочет — пойдет в тайгу к Орлиной сопке, хочет — на речку купаться. И никто не укажет.

Впрочем, идти на речку одному не хотелось. На первый раз лучше было прогуляться поблизости, где-нибудь у околицы.

Петька подумал, оглянулся и, заметив узенькую дорожку, зашагал вдоль речки. Дорожка сначала привела к мосткам, с которых черпали воду, потом взметнулась на невысокий обрыв, обогнула старый покосившийся плетень и здесь, спустившись вниз, нырнула к деревянной кладке через какое-то болотце. Это местечко с кладкой так понравилось Петьке, что он остановился и даже присел на бревно.

Болотце было, кажется, старым руслом Кедровки. По берегам оно уже поросло акром и лопухами, украсилось желтыми кувшинками, но посредине оставалось еще чистым. Зеленоватая поверхность воды спокойно, как в зеркале, отражала в себе и высокое голубое небо с плывущими облаками, и танцующих в воздухе стрекоз, и белую кладку с сидящим на ней мальчишкой.

Петька нагреб в кармане хлебных крошек и бросил в воду: авось в болоте водится рыба? С полминуты возле приманки не показывался никто. Но вот в глубине мелькнул какой-то червячок. Проворный головастый малек ухватил крошку и стремглав умчался в сторону. За ним вынырнули другие. Рыбешки суетливо толклись на месте, выпрыгивали из воды, дрались.

— Что? Мало? — смеялся Петька. — Эх вы зюзики-карапузики! Нате еще! Знайте мою доброту… Опять не хватило? Ишь, какие прожорливые! Ну, погодите, я сейчас наловлю вам кузнечиков.

Он уже выскочил на лужайку и присел, чтобы прихлопнуть кузнечика ладонью, как вдруг совсем рядом раздались тяжелые и звонкие удары. Казалось, кто-то изо всей силы колотил ломом по рельсу.

Сразу же позабыв о рыбах, Петька огляделся. Тропка, по которой он шел, перебежав через кладку, извивалась по зеленой луговине, потом заворачивала вправо и карабкалась на невысокую горку. На вершине горки метрах в пятидесяти от деревенских: домов рос кряжистый тополь, а под ним, привалившись боком к стволу, чернел бревенчатый сруб. Ни окон, ни дверей строеньице как будто не имело, но звуки неслись именно оттуда.

Одним духом перемахнув через луговину и взобравшись на пригорок, Петька очутился возле сруба и осторожно глянул за угол. После бегства из лагеря на каждом шагу почему-то чудилась всякая ерунда.

Однако бревенчатый сруб оказался просто-напросто деревенской кузницей. В левой стене ее, не видной от кладки, была низенькая сильно закопченная дверь. За порогом бородатый старик плющил молотом какую-то поковку, ярко пылал горн, а на улице, почти у самой двери, стояли четыре деревянных столба с перекладинами, и между ними на канатах была подтянута пегая лошаденка. Три ее копыта едва доставали до земли, а четвертое, повернутое подковой кверху и охваченное веревочной петлей, висело в воздухе. Черноглазый худенький мальчишка, на вид таких же лет, как и Петька, старательно ощупывал копыто и широким, похожим ни сапожный, ножиком обрезал его.

Петька сел на корточки под стеной кузницы и стал с интересом следить за работой. Мальчишка же равнодушно глянул на гостя, шмыгнул носом и продолжал свое дело. Кроме копыта да конского хвоста, который по временам хлестал его по плечу, ничего другого на свете для него, кажется, не существовало. «Ну и пожалуйста, — обиделся Петька. — Я могу молчать тоже».

Так, наверно, и шло бы. Но тут возле кузницы показались новые гости. Это были толстый карапуз с волочившейся по земле помочью от штанов и рыжий кривой пес. Малыш, не говоря ни слова, забрался в лужу и принялся гонять в ней щепку. А пес, вильнув хвостом, вкусно зевнул, поцарапал передними лапами землю и, подойдя к лошади, обнюхал обрезки копыт.

— Ну, чего лезешь, Валетка? — недовольно спросил мальчишка. — Хочешь, чтобы тебя подковали, как мерина, да?

Петька подумал, как выглядел бы пес, подкованный на все четыре лапы, и прыснул.

— Чего смеешься? — покосился на него мальчишка. — Думаешь, как собака, так ее и подковать нельзя?

— Конечно. Она ж без копыт!

— И пускай. Верблюды тоже без копыт. Можно сказать, с одними ногтями. А спроси вон деда Савелия, как он в войну расправлялся с ними. За милую душу! Ковал сотнями. Да еще и благодарности от командиров получал.

— Ну да! Как же это?

— А так. Верблюжья подкова не из железа, а из песка делается. Да! Берут песок, смешивают со смолой, а потом намазывают горбатым подошвы. Когда мазь застынет, на ногах получается шершавина. Хоть по чистому льду танцуй — не склизко.

— И ты хочешь подковать так Валета?

Мальчишка на минутку задумался.

— Да нет. Теперь это ни к чему. Вот зимой другое дело. Тогда, может, и подкуем.

— А что зимой?

— Как что? Охота ж. Думаешь, наш Валетка дармоед? Как раз! Такого кобеля по всему району нету. По какому хочешь зверю работает — и по белке, и по медведю. А на барсуков другой раз и без отца охотничает. Вытащит из норы, задушит, и потом домой на порог волокет.

— Барсуки ему, наверно, и глаз покалечили?

— Глаз? Нет. Это зарубка ему от секача — дикого кабана, значит. Так долбанул проклятый, что Валетка чуть слепой не остался. Да ничего! Придет пора — он с секачами посчитается. А сделаем подковы — и вовсе. Не поскользнется уже…

Из кузницы выглянул старик.

— Ну как, Николка? Расчистил копыто?

— Расчистил, деда. Давай ковать.

Дед вышел с еще теплой подковой и примерил ее к копыту.

— Как тут была! Давай-ка молоток.

Но Коля спрятал молоток за спину.

— Не дам. Твои были три копыта. Это мое. Сам обещал.

Старик смущенно потер бороду.

— Обещать-то, конечно, обещал. Только тут, брат, какое дело? Конь-то этот для ученья больно неподходящий. Трудноватое копыто. Как бы не испортить.

— Не испорчу, деда, — упрашивал мальчишка. — Я же знаю, как надо. И ты будешь рядом.

— Ну ладно, — согласился наконец кузнец. — Однако держать подкову буду я. И бить по гвоздю с моего разрешения.

Коля засуетился, доставая из кармана заранее приготовленные подковные гвозди. Они были длинные, острые, но не круглые, а четырехгранные и походили на маленькие железные клинья.

— Вставляй в эту дырку, — показал пальцем старик. — Теперь наклоняй на меня. Бей…

Один за другим они загнали шесть или семь гвоздей. Потом обкусали концы их клещами, зачистили рашпилем и вывели лошадь из станка.

— Молодец, внучек! — похвалил помощника дед. — Скоро произведем тебя в ковочные мастера. Старайся!

Петька попросил разрешения осмотреть кузницу.

— Валяйте! — кивнул головой кузнец, свертывая козью ножку. — Не цапните только поделки. Горячи.

Мастерская деда была небольшая. Слева у подслеповатого оконца на грубом деревянном столе возвышались губастые тиски, лежали разные зубила и напильники. В углу в железной бочке поблескивала вода, приготовленная для закалки железа, а рядом валялись только что откованные, синие от огня скобы, дверные навесы и крючья.

Тиски и слесарные инструменты Петька много раз видел в школьной мастерской, даже работал с ними. Наковальня не была диковинкой тоже. Однако возле нее ребята все же задержались. Установленная на деревянном чурбане, вкопанном посредине кузницы, она показалась очень уж тяжелой и прочной.

— Ты железо ковать тоже умеешь? — спросил Петька Колю.

— А что особенного? — сплюнул тот. — Подкову либо крючок, конечно сварганю. Только маленьким молотком. Эту дуру, — он ткнул ногой кувалду, — одной рукой не поднимешь. Потом еще искры. Деду они сыплются на фартук да в бороду. А таким, как мы, порошит в глаза. Можно окриветь, как Валет.

Больше всего Петьке понравился в кузнице мех, подвешенный над горном. Сделан он был из двух длинных треугольных досок, обтянутых по краям кожей. Нижняя доска с маленьким отверстием посредине находилась над огнем, а верхняя приподнималась над ней на пружине. Когда она оказывалась наверху, мех наполнялся воздухом, а когда дергали за веревочку, доска опускалась и из нижнего отверстия меха вырывалась сильная струя воздуха. От этого огонь в горне ярко вспыхивал, подложенная в него железка краснела, разгоралась белым пламенем и становилась мягкой как воск.

Подергав за веревочку, Петька решил, что это интересно, и тут же предложил кузнецу свои услуги в качестве горнового.

— Оно бы ничего. Парень ты, видать, дельный, — пыхнув цигаркой и усаживаясь на порог, улыбнулся старик. — Взять такого в помощники не факт. Беда только с лагерем. Ты ж поди удрал из отряда без разрешения. Так, что ли? Ну вот. Это знаешь, чем пахнет? Прибежит твоя вожатая и начнет меня чистить. Ты что, скажет, Савелий, пионеров к себе приспосабливаешь? Им отдыхать надо, а ты их в копоть да в сажу? А?

Это было верно. Отколоть такую штуку Вера могла очень просто. А при чем тут, спрашивается, кузнец?

Чтобы не подводить человека, пришлось уйти. Вместе с Петькой из кузницы отправился и Коля. А за ним хвостиком поплелись малыш и собака.

— Это кто? Чего он бродит следом?

Коля нахмурился.

— Брат. Андрюшка. Чтоб ему лопнуть!

Малыш, услышав эти слова и уловив тон, которым они были произнесены, испуганно остановился. Вид у него был такой беззащитный, что у Петьки от жалости дрогнуло сердце.

— Ну за что ты его? Он же ничего плохого не сделал.

— Да, не сделал! Видишь вон — мокрый. И помочь опять по земле таскает. Как полезет через прясло за морковкой, так пуговка и долой. Уж я их пришивал, пришивал — счету нет.

Отойдя метров на сто, они оказались возле ямы, в которой на высоких столбах был сделан деревянный настил, а кругом, громоздились кучи опилок.

— Тут зимою бревна пилили. На доски, — объяснил Коля. — Хочешь, попрыгаем?

Не дожидаясь ответа, он тут же разбежался, лихо кувыркнулся и в следующий миг уже закопался во влажный, пахнущий смолой ворох. Петька, конечно, последовал его примеру. Опилки сыпались дождем. Валет недовольно фыркал, а мальчишки все кувыркались.

Наконец, устав, оба выползли на пригорок, вытряхнули из волос древесные крошки и уселись на бревнах.

— А я тебя знаю, — сказал Петька. — Ты каждый вечер катаешь в тележке какую-то девчонку.

— Ага, — кивнул Коля. — Это Галя Череватенко… А тебе Верка-вожатая дала взбучку за то, что ты хотел уйти к Сережке.

— Правда. Ты откуда знаешь Веру и Сережу?

— Вот еще! Сережка ж наш, деревенский. А Верка — директорова дочка.

— Какого директора?

— Ну совхозного ж. Какого еще? Контора-то у нашего совхоза в районе, а тут, в Кедровке, отделение. И в Мартьяновке тоже.

— Значит, она с нами из дому ехала? — догадался Петька.

— А то откуда же? Там у нее родители, а тут жених — Сережка.

Разговор получался интересный, но тут, как назло, заиграл горн.

— Тихий час кончился! — испугался Петька. — Я побежал, а то вожатая заметит — крику не оберешься… Сегодня девчонку катать будешь? — уже на ходу крикнул Петька. — Я приду. Ладно?

— Ладно, — согласился Коля. — Я тебя подружу с Митькой. И с Галей тоже.

О малыше Андрюшке, Тамарке Череватенко и деревенских приятелях

Отлучки, как Петька и надеялся, никто не заметил. Юрка продолжал делать вид, что ничего не знает, дежурный и вожатая в комнату не заглядывали. Кое-какие подозрения возникли только у одного мальчишки, который заметил, что сосед явился заправлять постель с улицы. Но их рассеять было нетрудно.

— И что ж? — пожал плечами Петька в ответ на ехидный вопрос. — Пока вы потягивались да протирали глаза, я успел бы сбегать и в город.

Послеобеденные «мероприятия» в этот день тянулись на редкость нудно. Вожатая снова читала книжку, затеяла какую-то игру в фантики, выдумывала загадки. По правде говоря, Петька едва вытерпел. Зато перед ужином, когда по распорядку полагалось заниматься спортом и личными делами, скучать уже не пришлось. Едва Вера отвернулась, как он нырнул за угол.

Обычно Коля катал коляску на широкой лужайке, через которую протекал ручей. Однако на этот раз парнишки на месте почему-то не оказалось. «Не пустили родители, — с сожалением подумал Петька. — Придется идти назад». Ноги уже сами понесли к школе, но тут на глаза попался Андрюшка. Забравшись в бурьян, он боролся с Валетом. А рядом, на дорожке, стоял игрушечный автомобиль, груженный морковками и луком.

— Стой, дур-р-ра! Тпр-р-р-ру! — твердо выговаривая букву «р» и подражая кому-то из взрослых, ворчал мальчишка.

— Андрюшка! Ты что делаешь? — спросил Петька. — А где Коля?

Прекратив возню с собакой, карапуз нахмурился. Но тут же, поняв, что Петька обижать его не намерен, несмело улыбнулся и, подтащив Валета за ошейник, попросил:

— Подержи. А?

Петька погладил пса по голове, взялся за ремешок. Андрюшка метнулся к автомобилю, подкатил его ближе и начал привязывать веревочку к собачьему хвосту.

— Зачем привязываешь? Думаешь, Валет станет возить грузовик?

Андрюшка не ответил.

— Хочешь из собаки сделать лошадь?

Малыш опять промолчал, но, справившись с делом, ткнул пальцем в сторону двора, у которого они стояли.

— Колька там. За хатой.

Петька повернулся и хотел уже толкнуть жердяную калитку, как вдруг сзади раздался грохот, визг и крики.

— Тпру, тпру! Не считается! — вопил Андрюшка. — Назад, Валет! Назад!

Однако Валету до того, что считается, а что нет, дела не было. Запряженный в машину, он рванулся, услышал грохот колес и, вообразив невесть что, взбесился от страха. Петька увидел, что собака несется по улице, морковка и лук разлетелись, а перепуганные куры и поросята улепетывают кто куда.

Андрюшка погнался было за собакой, хотел схватить грузовик, но под ногу, как на грех, подвернулась какая-то палка. Мальчишка шлепнулся и, словно чурбашок, покатился под горку — прямехонько на гусиное стадо, пасшееся у воды. Здоровенный гусак, увидев это, зашипел и, расстилая шею по земле, пошел навстречу.

Гвалт и крики прекратились лишь после того, как ошалевший Валет с разгона влетел в ручей и зацепил грузовиком за корягу. Хвост намок, и веревочная петелька с него соскользнула.

Петька долго хохотал, держась за живот. А когда немного успокоился и опять повернулся к калитке, перед ним как из-под земли выросла девчонка. Она, должно быть, убирала в комнатах да так и выбежала во двор с веником.

Не зная, что сказать, Петька нерешительно отступил и взглянул на девчонку. Она была высокая, голенастая, с длинными, как паровозные шатуны, руками и круглыми кошачьими глазами. В клубе, где ее встречал Петька, девчонка смело спорила с парнями, а с обидчиками расправлялась как повар с картошкой.

Сейчас задира стояла у калитки и смотрела на незваного гостя. На ресницах ее еще дрожали слезинки, — должно быть, от смеха, но взгляд был уже колючий.

— Что надо, рыжий? Чего подпираешь ворота?

Петька опасливо покосился на веник. Кто знает, не пустит ли задира его в ход?

— Я вовсе не к вам. К Коле. Андрюшка сказал, что он тут.

— К Гальке, значит? Новый приятель отыскался, что ли?

— Никакой не приятель. К Коле я, — обиделся Петька.

Девчонка пренебрежительно скривилась и, крутнувшись на пятках, пошла к дому.

— Галька! Слышишь? Тут к тебе рыжий явился.

Однако вместо Гали из-за дома выкатился Коля.

— Айда сюда!

За домом под старой липой в землю был вкопан небольшой столик и две скамейки. Чуть в стороне, прямо под открытым небом, дымила сложенная из кирпича печурка, лежала иссеченная топором колода.

Коля подвел товарища к сидевшей за столом худенькой бледной девчонке.

— Это Галя Череватенко. Помнишь, я тебе говорил? А то Тамарка — ее сестра.

Галя улыбнулась.

— А ты — Петя, из лагеря. Да? Мы тут с Колей книжку читали. Называется «Остров сокровищ». Хочешь посмотреть?

Они вместе полистали книгу, посмотрели картинки. Потом Петька рассказал, как Андрюшка запрягал в грузовик Валета. Галя хохотала, а Коля только усмехался. Петька заметил, что новый его знакомый почему-то никогда не смеется. Лишь изредка улыбнется, да и то невесело.

— Это Андрюшка овощи на заготпункт отправлял, — перестав смеяться, сказала Галя. — Узнал, что мартьяновские шоферы возят в район морковку, вот и придумал.

Вспомнив о том, что Коля обещал познакомить его с кем-то из приятелей, Петька спросил:

— Где же твой друг?

— Митька-то? Да, наверно, на улице отирается. Сейчас увидишь.

Мальчишка шмыгнул за сарай, повозился там и подкатил к столу большую тележку.

— Ну-ка, давай посадим Галю, — распорядился он.

— Посадим? — удивился Петька. — А она что? Сама не может?

— Кабы могла, так я бы и не говорил, и не катал.

Петька посмотрел на девчонку и, вздрогнув, понял: Галя была не просто бледная и худая. Она не могла ходить.

Пока Коля подвозил тележку, а он сам рассматривал дом и двор, девчонка передвинулась на руках к краю скамейки и теперь ждала, когда ей помогут. Обе ноги у нее были совсем тоненькие и темные.

— Шесть лет назад я болела полиомиелитом, — потупившись, объяснила она. — Получилось осложнение, теперь…

Петьке сделалось до того больно и неловко, что он не знал, куда деться.

Чтобы подавить растерянность и смущение, стал усердно помогать Коле — осмотрел колеса тележки, открыл ворота, убрал в поленницу раскатившиеся по двору чурки.

Катали Галю в дальнем конце деревни. Побывали сначала возле кузницы, наведались к яме с опилками. Потом промчались вдоль цветущих огородов и свернули к речке. Галя, беспрерывно вертя головой, смеялась, просила нарвать цветов, собрать цветных камешков.

— Вот хорошо-то! — радовалась она. — А то сидишь во дворе, как Кутька на привязи. Кроме цыплят, никого и не видишь.

Митька прискакал, едва завидев тележку. Это был крепкий, коренастый мужичок с круглой, как шар, головой и оттопыренными ушами. «Будто ручки у самовара, — подумал Петька. — А башка и вовсе на щетинковый мячик похожа: белобрысая, стриженая, волосы растут, как иголки у ежика».

Заложив руки за спину и широко расставив ноги, Митька некоторое время с независимым видом следил за коляской издали. Но скоро это, должно быть, наскучило, и он, вооружившись обручем с палкой, стал бегать вслед за ребятами.

— Бип-бип! Бип-бип! С дороги! Берегись!

Петька, глядя на это, долго молчал. Наконец не выдержал.

— Скоро горючка-то кончится?

— Какая еще горючка? — не понял Митька.

— Да в баках твоих. Бибикать когда перестанешь?

— А тебе какое дело? Ишь, указчик нашелся!

— Я не указчик. Нравится — мети пыль хоть до Москвы. Можешь взять в компанию вон Андрюшку. Только лучше сменил бы Колю. Видишь, он устал?

Митька посмотрел на Колю, на Галю и презрительно фыркнул.

— Была охота! Нанялся я коляску таскать, что ли? Возишь сам — и вози.

— Не коляску. В ней же кто?

— Ну кто? Галька безногая. Может, мне на нее молиться? Раз калека стала — пускай не рыпается. А хочет кататься — есть родители да сестра.

Петька такого хамства не ожидал и нашелся не сразу. Когда же собрался ответить, его удержала Галя.

— Не обращай, Петя, внимания, — сказала она. — Митька ж у нас такой — плевал на всех. Только если задачку решить, тогда бежит: «Колька, как у тебя получилось? Галька, дай переписать!»

— Кто? Я? — возмутился Митька. — Да ты что врешь?

Но Петька с Колей его слушать не стали. Подхватили тележку и покатили дальше.

Озадаченный таким равнодушием, Митька подобрал обруч, зачем-то осмотрел его и, плюнув, швырнул в сторону.

— Андрюшку в компанию? Ладно! — крикнул он. — Погоди, чучело конопатое! Запросишься еще в дружки, да я погляжу!

Когда Петька с Колей, набегавшись, подвезли Галю ко двору и передали Тамарке, Митька появился на улице снова. На этот раз в руках у него была надетая на гвоздь катушка. В верхнем торце ее торчали рожками две патефонные иголки, а на место ниток наматывалась веревочка. Стоило надеть на иголки жестяной пропеллер и дернуть за намотанный шнурок, как жестянка срывалась и улетала высоко в небо.

У Коли загорелись глаза.

— Вот здорово! Попускаем еропланчики!

Петька нерешительно покачал головой: Митька делал вид, что не замечает его, и в компанию не приглашал.

— Да плюнь ты на его задавачество! — догадался, в чем дело, Коля. — Это же он так. Покочевряжится, покочевряжится и перестанет. Айда!

Так оно, конечно, и получилось. Белобрысый дулся недолго, и компания пробегала с катушкой чуть не дотемна.

О голубях, старом партизане и деревянной музыке

У Митьки было множество всяких игрушек. То он являлся к друзьям с самодельной свирелью или дудкой, то приносил манок и дразнил на ручье уток, то, сделав из бузины похожую на насос брызгалку, обливал водой карапузов.

Однажды, собравшись у него во дворе, друзья решили слазить на чердак, где жили голуби. Едва мальчишки показались в слуховом окне, как птицы, громко хлопая крыльями и ударяясь о крышу, начали выскакивать на улицу. Только три или четыре голубя осталось на месте. Сидя в небольших проволочных ящиках, они тревожно вертели головками.

— Эти не улетят, пока не тронешь, — объяснил Митька. — Сидят на яйцах. Скоро будут голубята.

— Много? — спросил Петька.

— Как всегда, по две штуки. И почти у всех родителей один голубь и одна голубка.

— Ну-у, — усомнился Петька. — По заказу, что ли?

— По заказу или не по заказу, а так у них водится. Не веришь — спроси у Коли.

— Правда, — кивнул Коля. — А кормят они молодых тоже по-чудному. Не как воробьи и не как курицы.

— А как же?

— Птичьим молоком, которое у них в зобу…

После голубятни Митька показал мальчишкам коллекцию птичьих яиц. Каких только диковинок там не было! Огромное гусиное яйцо нанизано на нитку рядом с утиным и круглым, как шар, совиным. Конопато-зеленое сорочье соседствовало с кроваво-красным кобчиковым. Тут же молочно-белое — голубиное, небесно-голубое — скворчиное и множество, множество других. Митька сказал, что собирал яйца добрых три года. Некоторые ему привозили даже с озера Ханка и с Амура. А чтобы нанизать яйца на нитку и сделать коллекцию-ожерелье, он прокалывал скорлупу иглой и выдувал содержимое через дырочки.

Коля похвастать какими-нибудь сокровищами не мог. У него не было ни голубятни, ни игрушек, ни тем более коллекций. Зато он прекрасно знал совхозное хозяйство и, куда бы ни шел, всегда находил что-нибудь интересное.

Как-то раз он привел Петьку в бондарную.

В мастерской их встретил дед Панкрат. Маленький, сухонький, он возился в углу, выбирая клепку.

— Никак сам Трофимыч явился? — спросил старик, щурясь. — Должно, по стружку соскучился, а? Или мать прислала по делу?

— Да нет, деда. Давно не был, так проведать зашел, — солидно объяснил Коля. — А еще товарища привел. Хозяйство твое показать. Можем, конечно, и сделать что, если дашь.

Дед улыбнулся.

— Видал ты, дело какое! Ну что ж, за привет да за ласку, гостюшки, спасибочко. А что руки до работы охочи, то и вовсе замечательно. Не зря ж говорится в народе: кому труд не в тягость, у того душа великая.

Немного осмотревшись, Петька решил, что в мастерской Панкрата даже интереснее, чем в кузнице. Она, во-первых, много больше и чище, везде расставлены пузатые и звонкие, как бубен, бочки, разложены штабелями сухие клепки. Солнечные лучи, вливаясь потоком в широкое окно, золотят пороха легких стружек, а пахнет в бондарке, как и хвойном лесу.

Посредине мастерской был вороток, на котором гнут боковины бочек, под окном верстак с разложенными на нем столярными инструментами, а рядом с верстаком поблескивала настоящая наковальня с мотком обручного железа, накинутым на ее рог.

— Приглянулась моя обитель? — спросил Панкрат. — Славная квартирка. Другую такую сыщи-ка! В городах-то про дедов, вроде меня, небось как рассуждают? Что, мол, она за профессия такая — бондарь! Древность одна! А на поверку, ежели посмотреть, штука выходит не та. Возьми, к примеру, рыбное дело. Куда рыбаку без бочки? Ни селедочки тебе посолить, ни икорки приготовить. Виноделу настоящему труба тоже. Много ли того вина в бутылки распечатаешь? А и распечатаешь, так сколько побьешь в дороге? Бочка, она идет и под соленьица разные, и под пивцо, и под маслице. Даже под цемент и то требуется.

Старик сделал паузу, подмигнул я весело заключил:

— То-то вот, голубь, сизый! Покамест добрые люди пьют, едят да всякими своими делами занимаются, без бочечки им не управиться. А будет требоваться бочечка, дед Панкрат в накладе не останется — и на хлебушко заработает и на маслице. Да! А для душевного увеселения у нас и музыка есть. Гляди-ка вот, какой ксенофонт!

Он показал разложенные на ящике поленья. С одной стороны были чурбашки потолще, с другой — самые тонкие. Взяв в руки деревянный молоточек, Панкрат принялся выстукивать по поленьям.

«Во са-ду-ли, в ого-ро-де», — чисто и громко прозвучала в мастерской знакомая мелодия.

— Как, как, дедушка? — ухватил Петька старика за руку. — А ну-ка, еще раз. «По долинам и по взгорьям» можно тоже? А пионерскую походную?

Панкрат охотно выстукал «По долинам и по взгорьям».

— Это, внучек, наша партизанская, дальневосточная! Такую песню не знать мне грешно. А за пионерскую со старика не взыщи. В пионерах-то да комсомольцах, сам знаешь, таким, как я, ходить не довелось. Они ж на свет появились, когда у меня уже борода выросла.

Шутя и посмеиваясь, бондарь поручил Коле шмыговать клепку, а Петьку, расспросив, что он проходил в школе по столярному делу, поставил выпиливать из досок круглые донья.

Друзья работали, но не забывали и слушать. А дед, отойдя от ксилофона, или «ксенафонта», как он говорил, принялся составлять в обруч клепки и толковать о том, какими должны быть бочки.

— Для каждого дела полагается посудина особая. Под один продукт, к примеру вам, дубовая либо ясеневая, под другой — осиновая, а под повидла или там вареньице обязательно липовая — чтоб, значит, без лишнего духу и чистенькая. И работа на каждый случай тоже своя. Ежели говорить про овощ, так для него большая плотность в клепках не требуется: от рассолу-то деревцо разбухает. С другой посудинки спрос уже строже. А всего мудренее, я вам скажу, сделать бочечку нашу, медовую. Тут тебе перво-наперво подай клепку кедровую. И не какую-нибудь, а самую что ни на есть певучую да сухонькую. И непременно без сучочков. Ежели в бочке будут сучки, а между клепочками малейшая прощелина, медок, значит, поминай как звали. Он вещество знаешь какое? Недоглядишь — пробьется, где ни маслицу, ни воде ходу нету…

За несколько дней Петька успел побывать с Колей всюду. На конюшне они чистили и купали лошадей, на пекарне таскали дрова и смотрели, как тетка Настя месит тесто, на электростанции с монтером навинчивали на крючья фарфоровые изоляторы.

Научившись обманывать вожатую, Петька даже перестал на нее сердиться. Зачем, в самом деле, сердиться? Такая уж у нее служба!

Но, как ни досадно, привольное житье продолжалось недолго.

О прогулке на речку, Митькином невезении и сумасшедшем рачьем клеве

Однажды, когда Петька снова улизнул в окно и прибежал к деревенским друзьям, Коля с Митькой собирались на рыбалку.

— Вот это правильно! — обрадовался Петька. — Пошли на кладку за кузницу. Знаете, сколько там рыбы! Я видал.

Митька скривился.

— Вида-а-ал! На кладку! Ну, что ты там видал? Головастиков, да?

— Чего головастиков! Мальков разных. Их под кладкой как мошкары в лесу. И большие рыбы есть — с палец!

— С палец? Ох-хо-хо! А вот таких ленков ты видал? — Митька раздвинул руки по крайней мере на полметра.

— Ну да! Такие разве бывают? — не поверил Петька. — Ленок ведь не сом, не сазан.

— Ну и что? Не веришь? Спроси у Коли.

Коля скупо улыбнулся.

— Бывать-то бывают. Только нам не попадались.

— Не попадались! — возмутился Митька. — Тебе-то, конечно. Разве ты рыбак? А я на прошлой неделе знаешь, какого подхватил? Санька Варакшин как увидел, так от зависти даже поперхнулся. Да и ты рот разинул бы. Сорок сантиметров! Во!

— Уж и сорок! Еле-еле двадцать. Мне ж говорили.

Наспорившись, решили отравиться по другую сторону Кедровки — туда, где на большой речке устроена купальня. Петька, опасаясь вожатой, пробрался к переправе задворками. Оглядываясь, быстро перебежал по доске и сразу же спрятался в кустах. За ним с белыми ивовыми удилищами на плечах перешли Митька с Колей, а сзади, замыкая процессию, как всегда, плелся Андрюшка с Валетом.

Вокруг купальни стеной стояли молодые ильмы и клены. В редких просветах между ними мелькали белые стволы берез и осинок, с берега в воду смотрелись кудрявые ивы и черемухи, а на самом обрыве, в том месте, где обычно раздевались купальщики, росла бархатная, будто сеянная кем-то, трава-мурава.

Сняв рубахи, Митька и Коля осторожно спустились с кручи и размотали лески. Коля насадил на крючок червяка, поплевал на него и, резко махнув удилищем, бросил леску в воду. Стремительный поток, подхватил капроновую нить, быстро понес ее вниз. «Эх, и прет же! — подумал Петька. — Крючок до дна, конечно, не достанет. А наверху какая рыба?»

Коля, присев на корточки и внимательно глядя на леску, одной рукой держал удочку, а другой старался зачерпнуть воды, чтобы смыть с пальцев землю. Вдруг кончик удилища дрогнул, леска натянулась. Мальчишка на миг замер, а потом ловко подсек, и на крючке затрепыхалась серебристая рыбка.

— Есть! Есть! — заплясал на обрыве Петька. — Давай ее, голубушку, пущу в чайник.

Скоро Коля поймал второго, потом и третьего пескаря. А Митьке не везло. Когда у Коли был уже десяток рыб, у него на кукане (в чайник складывать улов хвастун отказался) болтались только две.

— Эх ты, рыбак! Сорок сантиметров! — поддразнивал его Петька.

Митька злился, дергал плечом и с ожесточением хлестал леской по воде.

— Ори больше! Из-за тебя ж и не ловится. Всех ленков распугал.

Петька отошел и, усевшись возле Андрюшки, стал следить за друзьями издали. Теперь, казалось бы, никаких помех не было. Но положение не изменилось. Коля таскал рыб, как и прежде. А Митька лишь ворчал да размахивал удилищем. Не выдержав, он сошел с камня и встал рядом с Колей.

— А ну, посторонись! У меня там несчастливое место. Сейчас знаешь какую рыбину зацеплю!

Однако не помогло и это. Забросив удочку, великий рыбак поймал пескаря, да на том и осекся. Вместо рыбы на крючок ни с того ни с сего начали цепляться раки. Одного из них мальчишка выволок на землю. Другие, очутившись в воздухе, бросали наживку и плюхались в воду.

Теперь уже Митьке ничего не оставалось, как заявить, что у него не в порядке удочка и что ее надо переделать.

— Петька, давай меньший крючок! — принялся распоряжаться он. — Андрюшка, тащи червяка! Эй, Колька! Обкуси грузило!

Ничего особенного в этом, конечно, но было. Мало ли приходится мальчишкам помогать друг другу? Но скоро Петька заметил, что Митька гоняет их не столько для дела, сколько для того, чтобы сорвать зло и показать свое превосходство. Вот так же помыкал он товарищами и в тот вечер, когда они знакомились. За жестяным пропеллером бегали больше Коля да Петька. А сам Митька лишь прохаживался да покрикивал.

Припомнив это, Петька разозлился и в ответ на требование принести ножик отрезал:

— Сам не барин. Поднимись на кручу да и возьми.

— Так мне ж по глине склизко, — попробовал схитрить Митька, — ноги мокрые.

— У меня не сухие тоже.

Митька засопел, потом повернулся к Андрюшке и приказал:

— Эй, ты! Неси ножик. Живо!

Малыш послушно оставил Валета и, опустившись на четвереньки, начал задом наперед сползать с обрыва.

— Ну! Шевелись! Шевелись! — понукал Митька. Взяв нож, он зло щелкнул Андрюшку по лбу.

— Но-но! Ты легче! — закричал сверху Петька. — Не на ком досаду сорвать, да?

— А тебе что? — огрызнулся Митька. — Хочешь дать сдачи, что ли?

— И дам! Думаешь, испугался?

Коля, прижимая к себе плачущего братишку, обиделся было тоже. Но, увидев, что мальчишки вот-вот подерутся, испугался и стал уговаривать их.

— Да не надо, Митька! Да плюнь ты, Петька! Ну чего вы не поладили?

То ли поэтому, то ли почему-то еще Митька все-таки поостыл и, швырнув удилище на землю, рубанул:

— Ну и черт с вами, с такими дружками! Раз не даете удить ленков, наловлю раков.

— И правда! — обрадовался Коля. — Давайте нахватаем раков. Их же тут знаете сколько! Не зря клюют на удочку.

Они достали из чайника несколько уснувших рыбок, насадили на короткие куканчики и расставили приманку вдоль берега. Сидя возле кукана, Петька уже через две минуты увидел рака. Сначала тот прятался под камнем и принюхивался издалека. Сквозь воду было видно лишь, как шевелятся длинные усы да поворачиваются в ямках-щелях черные, похожие на сосисочки глаза. Потом, осмотревшись, рак медленно пополз к рыбке. Брюшко его было поджато, коготки лапок цеплялись за гальку, а клешнями рак размахивал, будто мечами. Вот и гольян. Ухватившись за его хвост, разбойник еще раз осмотрелся, устроился поудобнее и принялся с ожесточением терзать добычу.

К Петьке подошел Коля. Дав раку войти во вкус, он опустил руку в воду, осторожно подвел ее из глубины и вдруг прихлопнул его сверху.

— Ага, попался, санитар! Слыхал, кого горе красит?

— Санитар? — удивился Петька. — Почему санитар?

— А вот потому. Раки ж в речке, что вороны на земле, — всякую падаль жрут. Оттого вода и чистая.

— Фу! — брезгливо сморщился Петька. — Зачем же люди едят их?

— А что тут такого? Если рака хорошенько промыть да прокипятить, он ничем не хуже рыбы. Возьми вон щуку. Она ж и лягух, и мышей, и гадюк лопает. А свинья разве чище?

Разговор прервал Митька.

— Коля! Скорее! Скорое! — закричал он. — Тут на одном пескаре сразу три, нет, уже четыре рака! Гляди, вон! Гляди!

В пылу охоты мальчишки забыли о ссоре и бегали по берегу как ни в чем не бывало. За какую-нибудь четверть часа поймали полсотни раков. Петька сложил их в чайник, залил водой и, присев, стал смотреть, что делается в посудине. Раки беспрестанно возились, шептали и, казалось, держали какой-то совет.

Неслышно подошел заплаканный, но уже успокоившийся Андрюшка. Склонив ухо, прислушался и спросил:

— Чего они шепчут, а?

— Не знаю. Выбирают, наверно, начальника.

— Начальника? Ишь ты! — Малыш подумал, провел кулаком под носом и нерешительно попросил: — Дай одну штуку, а?

Петька дал два. Обрадованный такой щедростью, Андрюшка отнес раков Валету.

Пес, вывалив язык, лениво посмотрел, моргнул кривым глазом и отвернулся.

— Чего ж ты? — вполголоса пристыдил его Андрюшка. — Это ж видал что? Не каждый день бывает.

Валет виновато вильнул хвостом. «Ладно уж, — думал, наверно, пес, — штука эта, конечно, несъедобная. Но, если тебе хочется, я понюхаю». Чтобы угодить хозяину, он даже лизнул раков. Разве мог простофиля догадаться, к чему это приведет?

Раки, оказавшись на земле, начали было неуклюже разворачиваться, чтобы уползти в реку. Но, когда над ними склонилась голова чудовища (ведь собака должна была показаться им чудовищем!), оба остановились и, приподнявшись на лапках, грозно выставили вверх растопыренные клешни. Оскаленная пасть взбудоражила храбрецов еще больше. Один из них, жертвуя собой, ринулся в атаку. Острые как иголки кончики клешней впились в собачью морду. Валет от неожиданности пискнул, вскочил и начал неистово бить себя лапами по морде, но рак болтался на нижней губе и впивался все больнее и больнее.

Андрюшка и Петька поняли, в чем дело, не сразу. А когда поняли, упали на траву и схватились за животики.

К ним прискакали и Коля с Митькой.

— Ах-ха-ха-ха! Ох-хо-хо-хо! Их-хи-хи-хи! — надрывался Митька. — На секачей с медведями ходил, а рака победить не может!

Сдержанно хихикал и Коля.

О нечаянной ссоре, неслыханном в истории хамстве и жестокой потасовке

Рачий клев постепенно кончился. Ни одного рака у приманок больше не было.

— Какие жили и ближних ямках, наверно, выловились, — рассудил Коля. — А новые пока наберутся, пройдет дня три.

— Ну и ладно. Давайте тогда искупаемся, — предложил Митька.

Идею поддержали охотно. Коля с Митькой сразу же затеяли соревнование — кто быстрее проплывает от купальни до ближнего переката. Петька разок проплыл тоже, но, ударившись ногой о камень, решил, что лучше поплескаться у берега и поучить плавать Андрюшку. Малыш потешно болтал руками и ногами, глотал воду и кашлял, но, довольный тем, что с ним возятся, лез в речку снова и снова.

Барахтались и играли, пока не посинели от холода. А потом выбрались из воды и растянулись на траве.

Митька придвинул к себе чайник.

— Ого-го-го! Вон сколько набралось их, дружков! И все я! Кабы они мне ни удочку не попались, мы бы ни за что не догадались ловить раков.

— Конечно! Ты ж у нас герой! — не удержавшись, поддразнил Петька. — Ленок в сорок сантиметров!

— А что? Чего подкусываешь? Может, неправду говорю? Да? Про ленка тоже не поминай. Тогда не поймал, а сейчас вот возьму и поймаю. Мелочь всякий после нашего купанья небось разбежалась. А крупные рыбины не испугались.

Схватив удочку, он опять спустился к берегу и принялся хлестать по воде леской. На его беду рыба не бралась. А Петька, придвинувшись на животе к обрыву, продолжал насмехаться. Ну да! Самоуверенный и нахальный Митька почему-то вызывал все большее и большее раздражение. Он корчил из себя героя, а что сделал геройского по-настоящему? Может, и в самом деле, наловил раков? Как бы не так! Ловил-то их Коля. А задавака только бегал от кукана к кукану да орал: «Ой, скорее, Коля! Скорее! Уползет!» Схватить хоть одного собственными руками было боязно: что, если цапнет клешнями?

Убедившись, что ленка ему не поймать и обещания не выполнить, Митька начал нервничать тоже.

— Коля! На червяка не клюет. Лови кузнеца! — распорядился он. — С грузилом ничего не получается. Давай поплавок…

Когда был пойман кузнечик и привязали поплавок, зачем-то потребовалась рогулька под удилище. Потом помешала ветка черемухи.

К Петьке к Андрюшке, помня давешнюю ссору, Митька теперь не обращался. Зато Коле доставалось без конца. Едва сделав одно, он тут же принимался за другое, потом за третье.

Петька некоторое время смотрел на это молча. Но скоро не выдержал:

— Да пошли ты его к чертям собачьим! — крикнул он другу сверху. — Чего он командует тобой, как нанятым?

— Ну что там! — миролюбиво возразил Коля. — Мы же товарищи. Помогать надо.

— Товарищи! Помогать! — возмутился Петька. — Да какая ж это помощь, если он из тебя прислужника делает, в лакеи пристраивает? Кулачина это. Барин!

Митька, услышав такое, побагровел и напыжился.

— Но-но, ты полегче! За кулачину и в морду дать можно.

Язвительные насмешки, заступничество за Андрюшку и неудача с ленками уже всерьез настроили его против Петьки. В голосе мальчишки слышались злость и угроза, в карих, слегка желтоватых глазах загорелись мстительные огоньки.

Однако окончательно рассорились они позже. Бросая леску то в одну, то в другую сторону, Митька в конце концов зацепил крючком за корягу. Лезть в воду, конечно, не хотелось, и он, не задумываясь, потребовал:

— Колька, ныряй! Запасных крючков нету.

Коля, только что прилегший возле Петьки, замялся. Маленький, худой, он промерз во время купания сильнее всех. Только-только начал согреваться, а тут опять в воду. Петька, конечно, понял, о чем думает мальчишка, и взял его за руку.

— Не ходи! Зацепил — пусть сам и ныряет.

Но Коля, опасаясь новой ссоры, покачал головой и поднялся. Тогда Петька вскочил на ноги.

— Не пущу! У тебя ж зуб на зуб не попадает. Вдруг судорога? Потонуть хочешь, да?

Митька, увидев, что происходит, вспыхнул тоже.

— А-а! Не пустишь? Не пустишь?

В два прыжка взмахнув на обрыв, он сжал кулаки и как петух закружился возле Петьки.

— А откуда ты такой взялся? А кто такой, чтоб распоряжаться?

В груди у Петьки ёкнуло. Белобрысый задира был плотнее и крепче. Но отступать в такую минуту значило струсить. Трусость же в семье Луковкиных считалась позором. Еще давно, когда Петьке было лет пять, отец учил: «Первый никого не обижай, в драку не лезь. Но если обидят, колоти задиру, как сумеешь. Достанется самому — не беда: в другой раз все равно не тронут».

Видимо, так надо было поступить и сейчас. Петька покрепче уперся ногами в землю и, заложив руки за спину, не отступил.

— Я-то никто. И другими не распоряжаюсь. А вот кто тебе разрешил распоряжаться?

Митьку такая невозмутимость озадачила и обозлила еще больше. В душе он считал городских хлюпиками. А тут выходило, что городской на него плевал.

— Мне? Мне? — дрожа и заикаясь, переспросил он. — Да ты знаешь? Знаешь, кто мой отец?

— Ну и кто?

— Управляющий совхозным отделением. Вот кто! Захочу — нынче же получишь по шеям и из лагеря, и из деревни!

— Ну и пожалуйста. Захоти. Можешь дать по шеям даже сам. Только сдачи получишь тоже.

— Сдачи? Это мне сдачи, да? От тебя, да?

Митька сжался, скрипнул зубами и двинул Петьку в ухо. Левая рука тут же потянулись, чтобы схватить недруга за волосы, но промахнулась, и острые ногти прошлись по лицу.

— Ага! Выходит, ты драться? Драться? — забормотал Петька. — Тогда ладно! Ладно!

Отпрыгнув от обрыва (можно было скатиться в воду), он выставил вперед руки и, пригнувшись, приготовился к новому нападению.

А Митька, распаляясь все больше и больше, продолжал наскакивать. Крепкие кулаки его замелькали в воздухе, как молотки. Удары один сильнее другого сыпались почти беспрерывно. Однако теперь Петька увертывался от них. Зимой он частенько бывал в спортзале и, конечно, не раз наблюдал, как дерутся боксеры. Случалось, тренировался с друзьями и сам. «Ничего! Танцуй, танцуй! — сжав зубы и принимая удары на руки, твердил он теперь. — Я подожду, когда откроешься. А как откроешься, дам такого крюка, что небось не зарадуешься». Ужасно хотелось сбить нахала одним ударом — так, чтобы в нокаут и не дрыгал ногами.

Удобный момент представился довольно скоро. Запыхавшись и не чувствуя особого сопротивления, Митька на какой-то миг подался назад, чтобы перевести дыхание. Петька уловил это и, сделав выпад вперед, нанес удар в лицо. Митька от неожиданности всхлипнул, дернул головой и тут же шлепнулся толстым задом на землю.

— Получил? Хочешь еще? — наклонился в азарте Петька.

Но Митька не хотел. Лежа на спине и опираясь на локти, он бессмысленно крутил башкой, моргал и, должно быть, никак не мог понять, что с ним случилось. Наконец боязливо ощупал расквашенный нос, увидел на руке кровь и вскочил как ошпаренный.

— Ви-и-и, убили! Ви-и-и-и, зарезали!.. Ой, мамочки, зарезали! Ой, мамочки, убили!..

В следующую секунду он уже мчался по дороге домой и, беспрерывно взвизгивая, повторял:

— Ой, убили! Ой, мамочки, зарезали!

Коля и Петька ошарашенно смотрели ему вслед, а голозадый Андрюшка, хлопая себя по бедрам, повторял:

— Вот звезданул, так звезданул! Вот звезданул!..

Когда сынок управляющего скрылся за поворотом и крики смолкли, Петька глубоко вздохнул и полез с обрыва обмывать расцарапанное лицо. Потом они вместе с Колей собрали разбросанные удочки, сменили воду в чайнике и, сунув под мышки одежду, уныло поплелись в село.

Всю дорогу молчали. Только уже под конец Коля, не поднимая головы, обронил:

— Говорил тебе не связываться! Что теперь будет?

Петька думал об этом и сам. Боевой запал уже прошел. И стало ясно, что ничего героического в драке не было. Болела каждая жилка, в ухе звенело, будто там поселился комар, царапины на лице горели. А что могло ждать в лагере? Следы от ногтей на лице ведь не сотрешь и не замажешь. Любопытные мальчишки сразу начнут допытываться, что да как, девчонки побегут к вожатой. Не промолчит, конечно, и Митька. Он небось уже теперь дома, уткнулся в материн подол и жалуется.

Да! Куда ни кинь, получался клин. Хорошая взбучка была обеспечена. Могли, чего доброго, отправить к домой. Что же касается отлучек в тихий час, то на них приходилось ставить крест и вовсе. И это было, пожалуй, самое обидное.

О горечи душевных терзаний, чрезвычайном судилище и ненароком заработанной морковке

К подъему Петька, разумеется, опоздал. Когда перебрался через Кедровку, пионеры уже строились.

— В кино! В кино! — радостно приплясывали девчонки.

— У-у, чтоб вам пусто было! Не могли уж поспать как следует, — пытаясь незаметно проскользнуть мимо вожатой, пробормотал Петька.

Самое разумное было бы пробраться на школьный чердак или в сарай и просидеть там до сумерек. Но это не удалось.

— Нет, нет, Луковкин! Не ловчи. Из этого ничего не выйдет, — раздался голос Веры. — Сейчас же иди сюда.

Волей-неволей пришлось стать перед товарищами. Увидев, как исполосованы его лоб и щеки, мальчишки и девчонки сразу притихли. Вожатая же отчитывать не торопилась. Окинула беглеца внимательным взглядом, тряхнула косой и только потом строго спросила:

— Значит, на дисциплину тебе наплевать? Да?

Петька, насупившись, угрюмо молчал. Что можно было ответить на такой вопрос?

Вера подождали, прошлась вдоль строя.

— Что же молчишь? Моего авторитета для тебя, значит, недостаточно? Хорошо. Если не хочешь говорить с вожатой, я умываю руки. Будешь объясняться с другими.

На первых порах такой оборот дела обрадовал. Каждому ведь известно: если человека не наказали под горячую руку, можно надеяться, что скандал потихоньку замнется. Но вспыхнувшая было надежда оказалась напрасной. Пока механик налаживал киноаппарат да возился с лентами, Алешка Морозов рассказал, что в школу прибегала какая-то возмущенная тетка. О чем она говорила с вожатой, пионеры не знали, но Вера очень расстроилась и даже всплакнула. Потом она расспрашивала мальчишек о Луковкине и, конечно, догадалась, что он вылез в окно.

Да! Никакого выхода, кажется, не было. Если вожатая не сочла нужным дать взбучку немедленно, значит, она придумала какую-то каверзу и приберегает ее, чтобы нанести удар покрепче. Сразу припомнилось предупреждение: «Будешь объясняться с другими»… Уж не тут ли зарыта собака? С кем это можно говорить с другим? Неужели повезут в район? А что, если возьмут и вызовут в лагерь отца?

Измученный неизвестностью и догадками, Петька даже не смотрел на экран. Ждал только окончания сеанса. Но ничего нового не случилось и после кино. Вера не обращала на драчуна никакого внимания ни во время полдника, ни позже. Лишь перед самым ужином вышла на крылечко и распорядилась:

— Ребята, мойте руки и отправляйтесь в столовую с Сережей. А ты, Луковкин, подожди. Пойдешь со мной.

«Начинается, — с тоской и в то же время с каким-то облегчением подумал Петька. — Хоть бы уже скорее…»

Вера зачем-то вернулась в школу, поговорила с дежурной девчонкой и лишь после этого направилась… к дому Митьки.

Сердце Петьки, едва он понял, куда ведет дорожка, упало. Совсем не страшно получить головомойку от вожатой. Не такое важное дело вытерпеть насмешки ребят и девчонок. Но перенести унижение на глазах у врага и к его удовольствию — это уж слишком! «А что, если не ходить?» Но тут же трусливую мыслишку сменила другая: «Нет уж! Умел заварить кашу — умей и расхлебывать…»

На чисто выскобленном крылечке Митькиного дома сидел человек. Не очень крупная фигура, слегка подернутые худые плечи и выгоревшая на солнце кепочка его показались знакомыми. Подойдя ближе и присмотревшись, Петьки к немалому удивленно узнал в дядьке Якова Марковича. С утра и до позднего вечера он как заведенный то хлопотал по хозяйству, то мчался на машине в район или в Мартьяновку, то распоряжался в бондарке. А следом за ним, будто на привязи, тянулись со всякими вопросами и наказами совхозные рабочие.

— Яков Маркович, подпиши наряд.

— Яков Маркович, откуда брать доски?

— Когда будешь у директора, не забудь про дымари да сетку!

Петька не раз видел все это, но то, что Яков Маркович может быть управляющим да еще Митькиным отцом, в голову не приходило.

Сейчас Яков Маркович, поставив на тапки босые ноги (они, наверно, здорово ныли от дневной беготни), неторопливо вертел в руках спичечный коробок и разговаривал с младшим сынишкой. Заметив, что в калитку вошли Вера и Петька, он оставил свое занятие и повернулся к двери в дом.

— Митька! Слышь? Ну-ка, топай на расправу.

Мальчишка вышел из комнаты и, набычившись, задержался у порога.

— Ну нет, приятель. Ты в спину-то мне не сопи. Иди вперед.

Драчуны стали локоть к локтю и, стараясь не глядеть друг на друга, уставились и землю. Яков Маркович прощупал их строгим взглядом, неласково усмехнулся.

— Та-а-ак… Один с латаным рылом, другой — как зебра полосатая. Хороши… А теперь докладывайте.

Митька, захлебываясь, начал было жаловаться. Но отец, подняв ладонь, перебил его.

— Стоп, машина! Тебя уже слыхали. Посмотрим, что скажут другие.

Хочешь не хочешь, пришлось исповедоваться Петьке. То и дело переводя дыхание и сбиваясь, он начал рассказывать, как ловили рыбу, как Митька командовал, как купались и таскали раков. Яков Маркович, облокотившись на колени и сцепив пальцы рук, внимательно слушал, изредка покачивал головой.

Незаметно и как-то потихоньку вокруг собрались любопытные. К сбитым из жердей воротам и калитке отовсюду набежали деревенские ребятишки. Чумазые и вихрастые, в пестрой летней одежде, а то и просто голопузые и босоногие, они лезли друг другу на плечи, толкались и обязательно хотели занять место поудобнее. Из дому вышла старшая дочь Якова Марковича, десятиклассница Варя. Мимо Петьки от летней кухни в сени и обратно то и дело шныгала с мешочками и банками — она готовила ужин — вторая сестра Митьки Любка. Весь этот народ сначала просто прислушивался к тому, что говорится на крыльце, да шушукался, а позже начал вмешиваться и в разговор.

Пробегая в сени, Любка зло бросила:

— Да чего с ним разбираться! Он же, рыбий глаз, ничего делать не хочет. Сказала нарвать травы теленку, так смылся, с собаками не сыщешь. Уток оставил голодными нынче тоже. — Девчонка ткнула пальцем в стриженую Митькину голову и добавила: — У-у, поросятина белесая!

— И правда, папа, — поддержала сестру тоненькая улыбчивая Варя. — Митька совсем от рук отбился. Вчера вон надо было картошку полоть. Зовем его, а он и слушать не хочет. Пошел только после того, как получил по горбу от Любы. А работать не стал и тут. Выдернул две осотины, покрутился, до скорей за лук со стрелами. Вы, говорит, полите, а и нас от змей охранять буду. А сколько там змей, ты сам знаешь. Нашел несчастную лягушку, пригвоздил к земле и давай глаза выкалывать…

Яков Маркович помрачнел еще больше.

— Что скажешь? — посмотрел он на Митьку.

— Да чего они брешут, — испуганно заныл тот. — Самим делать лень, так на меня валят. То им воды принеси, то уток накорми, то еще чего…

— Понятно. Сестры — лентяйки, работой беднягу заездили. А отцу за тебя заступиться некогда. — Достав из кармана кисет и книжечку бумаги, Яков Маркович начал свертывать цигарку. — Давай, Петро, дальше.

Чувствуя, что настроение Митькиного отца портится, Петька заторопился, стал заикаться еще больше. Когда дошел до того, как Митька гнал в воду замерзшего Колю, а потом бросился в драку, от ворот крикнули:

— Он завсегда так! Еще и грозится: знаешь, говорит, чей я сын?

Цигарка в руках Якова Марковича дрогнула. Не прикурив, он потушил спичку.

— Это кто там? Ты, что ли, Санька?

Долговязый, худой мальчишка, на котором были только полотняные штаны да старая соломенная шляпа, испугавшись, принялся торопливо выкарабкиваться из толпы. Но, увидев, что гнаться за ним не собираются, тут же успокоился и вернулся назад.

— Ну да. Из-за этого ж, дядя Яша, с ним никто и не дружит. Один Колька терпит.

Теперь в глазах управляющего загорелся уже настоящий гнев. Видно было, что он сдерживается с трудом.

— А тебе, Петро, он такого не говорил?

Петька растерянно переступил с ноги на ногу. Кто знает, из-за чего сердится человек? Вдруг скажешь невпопад? Однако раздумывать было некогда.

— Говорил, — кивнул он. — Сказал, что, если захочет, то вы мне дадите по шеям и из лагеря, и из деревни.

— Если захочет? Так и сказал?

— Угу. Спросите Колю.

Яков Маркович тряхнул головой. Смуглое лицо его то ли от возмущения, то ли от чего еще покраснело, пальцы правой руки с крепкими, пожелтевшими от табака ногтями сжались, и кулак неожиданно с силой опустился на колено.

— Так ты вот как, скотина бесхвостая?! — крикнул он. — Опять за старое? Мало я перед учителем краснел? Теперь срамить отца перед всем селом?

Испуганный Митька шарахнулся было к воротам, но отец опередил его. Поднявшись, он схватил его за руку.

— Нет, не удерешь, руководящий сынок! Теперь уж я не спущу тебе, как бывало. Научу и трудиться, и людей уважать.

Яков Маркович шумно передохнул и неожиданно отрубил:

— Молодец, Петро! За дело набил морду лодырю. А я еще добавлю…

Больше говорить было не о чем. Угрюмый, сгорбившийся Яков Маркович, тяжело ступая, поднялся на крылечко и ушел в дом. За ним, скуля, потащился Митька.

Раньше всех опомнилась Любка. Увидев, что отец скрылся в доме, она подошла к Петьке и, сунув ему только что очищенную морковку, по своему обыкновению проворчала:

— Ну, чего хлопаешь глазами? На вот за храбрость да уматывай. Теперь Митька у нас будет шелковый.

Тихонько, чтобы не услышал отец, засмеялась Варя. Словно по команде, загалдели за воротами ребятишки. Не одобрила Якова Марковича только Вера. Взглянув на девчонок, на Петьку, они недоуменно пожала плечами и распорядилась:

— Луковкин, в лагерь!

Об очередных передрягах, странном поведении друга и размолвке с Верой

В тот злосчастный вечер узнать, какое будет наказание, так и не удалось. Всю ночь Петьку мучили разные догадки да кошмары. А утром, как это ни странно, все решилось очень просто. Выстроив ребят на завтрак, Вера объявила, что пионер Луковкин отдежурит без очереди по лагерю.

Услышав такое, мальчишки с девчонками, конечно, разочаровались. А Петька от радости чуть не закукарекал. Ну да! Ведь дежурство по лагерю — ерунда. Разве это наказание? Только радоваться, как потом выяснилось, было нечего.

Вера решила во что бы то ни стало удержать Петьку от новых проступков. Зоркий глаз вожатой неотступно следил за каждым его шагом не только во время прогулок или купания, а и в столовой, в спальне, на умывании. Стоило, например, завернуть за угол, чтобы поймать Юрке кузнечика, как сзади уже раздавалось:

— Луковкин! Опять убегаешь?

Если рука тянулась пощекотать товарища, окрик повторялся опять. Тут же следовала и нотация.

Но еще досаднее было оттого, что теперь не удавалось встречаться с деревенскими ребятишками. Всякие исследования в окрестностях Кедровки прекратились раз и навсегда. Бегать в бондарку или к кузнице запрещалось. Ловить рыбу тоже. Лишь изредка, когда Вера занималась какими-нибудь делами с тетей Полей или уходила в свою комнату, можно было убежать на четверть часа к Гале Череватенко.

Как ни удивительно, но Петька очень скоро убедился, что эта больная и слабенькая девчонка в некоторых делах могла заткнуть за пояс двоих, а то и троих здоровых.

Как-то, например, она показала ему альбом для рисования.

— Видишь? Это рачка Кедровка с вербой и кладкой. Это магазин — дядя Гриша привез новые товары. Это телята, а дальше гараж и тракторы.

Все было очень похоже. Из городских ребят, которых знал Петька, нарисовать вот такую речку или лужайку с телятами не смог бы, наверно, никто.

Пробовала Галя писать и стихи, занималась шитьем, вышиванием.

Приходя изредка к девчонке, Петька охотно слушал ее рассказы, показывал шахматные ходы, учил даже переговариваться и переписываться по азбуке Морзе.

Только у Гали удавалось теперь увидеть и Колю. Но, к сожалению, после ловли раков с мальчишкой стало твориться что-то неладное. И без того скупой на слова, он будто разучился говорить вовсе, часто сидел задумавшись, хмурился. Если же приставали с расспросами, отворачивался и уходил прочь.

Из-за постоянных придирок Веры я непонятного поведения друга Петька стол дурить еще больше — нарочно дразнил и шпынял девчонок, смешил ребят во время тихого часа, отказывался участвовать в общих играх. Вожатая, конечно, все это видела и старалась воспитывать его.

Однажды в наказание за то, что он сел на совхозную машину и самовольно уехал кататься, она лишила Петьку прогулки и объявила, что посылает его на кухню топить печь.

Обычно кочегарил на пионерской кухне старик пенсионер. Еще на заре он выгребал из поддувала золу, готовил растопку. Затем колол подвезенные с вечера чурки, а когда являлась повариха, разжигал огонь и садился чистить картошку. На этот же раз дед на работу не вышел, и Вера решила поставить на его место мальчишку.

Сообщение об очередном взыскании Петька выслушал спокойно. Подумаешь, испугала! На прогулке ничего особенного все равно не будет. Потолкаться на кухне даже интересно: в печке всегда полыхает, в котле бурлит. Если хорошенько присмотреться, то у тети Поли можно даже кой-чему и поучиться.

Часов до двенадцати Петька трудился с увлечением — то и дело подкладывал в топку поленья, таскал воду. Потом палил на костре щипаного гуся, чистил лук и свеклу. Неприятности начались пород самым ободом. Повариха, должно быть, не рассчитала, и первое блюдо к положенному времени не поспевало.

— Шуруй, сынок, шуруй! — командовала она. — Не ровен час, опозоримся.

Петька старался, как мог. Да что сделаешь, если дрова вдруг кончились? Минут пятнадцать он усердно рубил и таскал к печке хворост да мелкие ветки. Но тетя Поля, заметив это, упрекнула:

— Ну что таскаешь солому-то? Она же пыхнула — и нету. Расколи чурку.

Сделать замечание да распорядиться сумеет, конечно, всякий. А вот справиться с чуркой было потруднее. Поначалу топор никак не хотел идти в дерево — отскакивал, как от резины. Потом, как нарочно, увяз, да так, что невозможно было выдернуть. Взмокший и запыхавшийся Петька долго барахтался с чурбаном. Кончилось дело тем, что чурка отскочила и сильно ударила по колену.

«Увз-з-з!» — зашипел Петька и, покрутившись на пятке, полез под обрыв, чтобы остудить ногу в речке.

Боль проходила медленно. Между тем повариха, не дождавшись дров, вышла из загородки.

— Эй, сынок! Ты где? Никак убег? Ах, шельмец мокроносый!

Петька обиделся: «Мокроносый? Ну и ладно. Хозяйничай тогда сама!»

Он был уверен, что повариха побежит разыскивать вожатую, чтобы пожаловаться. Но тетя Поля поступила иначе. Наскоро вытерев руки о фартук, она взяла топор и принялась колоть чурки. Петька некоторое время с удивлением следил из кустов, как быстро растет перед ней куча золотисто-желтых поленьев, потом почувствовал неловкость: что ни говори, а повариха ведь старалась не для себя. Сопя и вздыхая, он полез на обрыв.

— Ага! Явился не запылился! — не очень-то ласково встретила его тетя Поля. — Посылают за дровами, а ты, значит, в бега?

Петька виновато потупился.

— Да я ж, тетя Поля, зашибся. Что надо делать?

— Зашибся? Это как же? Ну-ка покажи, — повернулась повариха. — Ну, ничего. До свадьбы заживет… А делать, сынок, больше нечего. Скачи к своим. Заругается Вера? Не бойся, не заругается. Выполнил, мол, задание — вот тебе и весь сказ.

Подхватив охапку поленьев, повариха разогнулась и неторопливо пошла к кухне. А Петька с минуту стоял в нерешительности. Можно было, как сказала тетя Поля, пуститься на розыски ребят. Еще проще сыграть в шахматы с дежурным по лагерю. Но ни то, ни другое не соблазняло. Не манила даже прохладная рейка.

— А! Будь что будет! — решил Петька и, не раздумывая, пустился к Гале.

Она сидела на крылечке дома и, высунув от усердия кончик языка, переводила на салфетку какой-то рисунок. Петька придержал материю, чтобы она не ползла за карандашом, а когда работа была закончена, рассказал о дежурстве на кухне и о том, как опозорился с чуркой:

— Так и не поборол, значит, чурку? — смеялась Галя. — Вот смешно-то! А?

— Ага, смешно! Это ж тебе не картинки переводить.

— Да ты не сердись, Петя. Я ведь смеюсь не со зла. Просто ты не умеешь колоть дрова. Ну да! Хочешь научу?

— Ты-то? Научишь?

— Конечно. Будешь колоть не хуже наших мальчишек. Может, даже ловчее, чем тетя Поля.

Петька усмехнулся.

— Не заливай! Не заливай! Сама-то где научилась?

— Да вот тут же, во дворе… Вон там у нас поленница. Видишь? Потом колода и топор. Когда папка колет, я всегда сижу тут, смотрю, а он еще и объясняет.

Это на похвальбу уже не походило. Пришлось почесать в затылке и согласиться.

— Ну ладно уж. Учи.

— Ну-ка выбери, вот там чурочку без сучков. Вот так… Теперь неси сюда. Как думаешь колоть? Напополам, да?

— Давай напополам.

— Смотри тогда на черту, которую я провела вот тут, на торце. Но можно провести к не так. Только обязательно через центр. Теперь ставь чурку и руби по черте — сначала с одного края, потом с другого.

Петька тюкнул топором раз, второй. Удары получились не очень сильные, но, когда он повторил их и сделал замах покрепче, чурбак вдруг хрустнул и, как орех, развалился на две части.

— Раскололся! Раскололся! — даже подпрыгнул от радости Петька. — И совсем нетрудно.

— А я тебе что говорила? — улыбнулась Галя. — Теперь ставь половинки и коли опять. А если попадется чурка с сучками, руби топором между ними…

Полено за поленом ложилось в кучу, а движения Петьки становились все увереннее и увереннее. Потный, красный, но довольный, он прыгал вокруг колоды и только приговаривал:

— Ага! Вот тебе! Вот! Мало? Получай еще! На! На!

И вдруг радость погасла.

— Хорошо! Очень хорошо! — послышался строгий голос. — Товарищи надеются, что Луковкин готовит для них обед, а он, видите ли, считает это ниже своего достоинства.

Петька растерянно повернулся и оказался лицом к лицу с Верой.

— Что же ты смотришь? — продолжала вожатая. — Может быть, я не права?

— Ну конечно… Я ж… Я ж сделал все. Пускай скажет тетя Поля.

— На тетю Полю, пожалуйста, не ссылайся. Она тебя, насколько мне известно, сюда не посылала. Кроме того, ты убедил ее, что ушиб ногу и не умеешь рубить дрова. Не так ли?

— Ну да. Я ж и правда не умею…

— Не умеешь? — Вера сделала большие глаза и всплеснула руками. — Луковкин! Да неужели же ты не понимаешь, до какой низости доходишь? Ведь ты обманул тетю Полю, убежал от нее, а теперь пытаешься обмануть еще и меня! Кто колол вот эти дрова? — Она толкнула ногой полено. — Может я, или эта больная девочка?

Рассердившись, она не только не стала слушать оправдания, но и обещала принять против лжеца самые решительные меры. И это оказалось не просто угрозой.

О коварном решении пионера Луковкина, кровной обиде Коли и о том, к чему это все привело

После полдника Юрка Дроздов подсел к Петьке.

— Вера сказала, что больше терпеть твои выходки не станет. Обязательно пошлет письмо отцу, — сообщил он. — Сережа пробовал отговаривать, да только напрасно.

Этого Петька опасался больше всего. Хуже письма родителям только одно: немедленная отправка из лагеря.

Удрученный, готовый расплакаться, он ушел от ребят и, присев под забором на бревна, задумался. Сначала представилось, как отец читает письмо и торопливо собирается в дорогу. В родительский день, который был позавчера, приехать в Кедровку ему не удалось: написал, что посылают в срочную командировку. А теперь вот, хочешь, не хочешь, бросай все и отпрашивайся у начальства в пионерлагерь…

Потом эту картину сменила другая: Вера с возмущением рассказывает о случившемся отцу — большие черные глаза ее сверкают, голос дрожит, а коса болтается, как телячий хвост. «Красавица! — вспомнил он день знакомства с вожатой. — Старшеклассники навязывались бы в друзья!» Тьфу! Дурак дураком и уши холодные! Надо же было такое придумать?! Не в друзья к ней навязываться, а за десять километров обегать, как чумную. И не уважать полагается, а ненавидеть.

Чем дальше, тем обида зрела все больше. А вместе с обидой, рождалась и жажда расплаты. Хотелось выбрыкнуть что-нибудь такое, от чего Вера испугалась бы, побледнела, даже заплакала. Но что? Учинить новую драку? А с кем драться? Нельзя же ни с того ни с сего съездить по уху невиноватого. Может, объявить голодовку, как делают в тюрьмах революционеры? Это было бы, пожалуй, неплохо. Вожатая переполошится, начнет соблазнять вкусными штуками. Только голодовка ведь продлится дня два — не больше. Приедет отец и затею придется бросить. Кроме того, отказываться от пищи — значит терпеть мучения и портить здоровье, нужное для полетов в космос. И потом, надо разобраться, что такое голодовка. Революционеры в тюрьмах применяют ее против кого? Против жандармов да империалистов. И это, конечно, правильно. Жандармы да империалисты — самые настоящие паразиты. А Вера хоть и злючка, придира, но все-таки вожатая — поставлена от комсомола.

Петька не надеялся уже придумать что-нибудь стоящее, как вдруг… Мысль показалась до того простой и удачной, что он даже засмеялся. Ну да! Вожатая носится со своим письмом. Око у нее вроде козырного туза. А что, если взять и одним махом убить этого туза? Может, нельзя, да? Дудки! Можно! Надо только сегодня же вернуться домой и решительно заявить: «Хватит! Ни в какой лагерь назад не поеду!» Отец, конечно, рассердится, начнет кричать. Да куда денешься? Как-нибудь смирится. А письмо вожатой, если потом и придет, никакой силы иметь уже не будет. Пускай Верочка покусает локти!

Да, именно так и следует проучить задаваку! Загвоздка только в одном: как убежать из лагеря?

Загоревшись, Петька тут же хотел посоветоваться с Юркой или Алешкой. Но передумал. Очкарику затея придется, конечно, не по вкусу. А с ним согласится и Алешка. Разве не так было, когда речь зашла о походе к Орлиной скале? Чего доброго, приятели расскажут еще обо всем старшим. А тогда уж не сбежишь… Нет! Лучше всего пробраться, пожалуй, к Коле. Этот человек не выдаст. Наоборот, даже разузнает, пойдет ли сегодня машина в район, подскажет, как сделать, чтобы шофер подобрал на дороге. В деревне-то ведь в кузов или кабину не заберешься: увидят.

Стоило принять твердое решение, как на душе сразу повеселело. Петька приободрился и стал ждать удобного момента, чтобы отлучиться из лагеря.

Перед самым ужином кто-то из взрослых, проходя мимо школы, крикнул, что Веру вызывают к телефону.

«Вот это нам и надо, — смекая, в чем дело, и прячась за угол, обрадовался Петька. — По здешнему же телефону меньше чем за полчаса не переговоришь…»

Коля был дома. Сидя не завалинке, он как бы нехотя мял в руках кусок хлеба и тут же бросал крошки под ноги. По земле под присмотром большой белой курицы суетились черные, словно вымазанные в саже, утята. Длинноносые, шустрые и прожорливые, они ловко хватали хлеб, толкались, пищали, а наседка, прохаживаясь, квохтала и недобро поглядывала на лежащего в стороне Валета.

— Здравствуй! — приветствовал друга Петька.

Коля не ответил. Лишь искоса взглянул на приятеля и тут же потупился. Петьке показалось, что глаза у мальчишки красные, а лицо заплаканное.

— Здравствуй, говорю! Или ты на меня рассердился?

Ответа не последовало и на этот раз. Освобождая товарищу место, Коля подвинулся и вдруг, не сдержавшись, всхлипнул. За первым судорожным движением последовало второе, третье. Худенькие плечи мальчишки затряслись, голова уткнулась в колени.

Для Петьки это было настолько неожиданно, что он сразу забыл о себе и, присев, в недоумении стал прикидывать, почему друг расхлюпался. Уже в первые дни знакомства он заметил, что выжать у Коли слезу дело почти безнадежное. Молчаливый и неулыбчивый мальчишка не хныкал даже тогда, когда случалось ударить себя молотком по пальцам. А тут вот пожалуйста!

Всхлипывания раздавались долго. Наконец Коля немного успокоился и вытер лицо рукавом.

— Ты чего? — осторожно спросил Петька. — Обидел кто, да?

— Не-е, — протянул Коля. — Мать дерется…

— Дерется?

Мать у Коли и Андрюшки была высокая, красивая, но почему-то всегда хмурая. Она не болтала с соседками, а здоровалась с человеком только тогда, когда сталкивалась с ним нос к носу. Придя домой с работы, она делала все как-то рывком, будто со злостью. Ведра у нее гремели, чашки и ложки летели на пол. На что куры и те разбегались в панике по двору.

— Дерется? — переспросил Петька.

— Ну да. Каждый день. Лупит как Сидоровых коз да еще и ругается. Навязались, говорит, проклятые, на мою голову. А кто ей навязывался? Разве я виноват, что он нас бросил?..

И тут Петька услышал целую историю.

Еще недавно семья у Коли с Андрюшкой была такая же, как у всех. Отец работал в Кедровке механиком и постоянно возился с машинами: то ремонтировал и водил тракторы, то ехал в Мартьяновку подменить комбайнера. В свободные же дни гулял с ребятами, делал для них игрушки, охотился. Жизнь, в общем, шла неплохо, но родители почему-то не ладили. Мать то и дело фыркала, бранилась, отец угрюмо отмалчивался, а потом стал все чаще и чаще напиваться пьяным.

Последний и самый серьезный скандал случился с полгода назад. Отец в тот день получил зарплату и принес домой водку. Мать закричала, швырнула в него веником. Он тоже рассердился, хлопнул дверью и к вечеру, даже не простившись, уехал в район. А теперь у него там другая жена.

Коля опять всхлипнул. И Петька ему посочувствовал. Шутка ли!

— За что ж она бьет вас?

— Да за все, — махнул рукой Коля. — Забыл притащить воды — подзатыльник. Оставил немытую чашку — ремнем. Я-то еще хоть вывернусь да убегу. А что делать Андрюшке?

Вдруг Коля с силой швырнул коркой в курицу и ударил себя по колену.

— Сбегу!

— Как? Что ты сказал? — не понял Петька.

— А то и сказал. Брошу все и убегу. Пускай тогда говорит, что навязался на ее голову!

У Петьки захватило дух. Это же невероятно! Он явился к другу, чтобы посоветоваться о побеге, а тот, оказывается, сам думает о том же! Если составить компанию, дело пойдет как по маслу.

Торопясь и глотая слова, он рассказал обо всем, что произошло в лагере, и тут же предложил Коле отправиться вместе в город.

— Сначала поживешь у нас, а потом отец устроит тебя в ремесленное или в интернат. Хочешь в ремесленное на связиста? Неделю будешь учиться, а в воскресенье приходить ко мне. Ага! Не бойся, деньги на пропитание да на дорогу у меня есть. Три рубля!

Коля слушал друга, и в заплаканных глазах его загорелся даже радостный огонек, но тут же пропал.

— Нет, — решил он. — В город нельзя. В ремесленное ведь таких, как я, не берут. Мал еще. А в интернат надо кучу документов. И потом в городе родственники — тетки, дяди. Сгребут — не возрадуешься.

— А куда ж тогда, если не в город? Может, в тайгу?

— Конечно, в тайгу. Думаешь, нельзя? Сейчас же лето. Каждый кустик ночевать пустит. Харчей на первый случай можно прихватить, а кончатся — наловить рыбы, собрать ягод. Читал, как жил Робинзон Крузо?

Петьке показалось, что друг придумал неплохо. В тайге, правда, бродят звери, не мешало бы иметь ружье, но кто не знает, что от зверей отбиваются и без ружья? Зажег на ночь костер — и спи спокойно. Коля к тому же разъяснил:

— В лесу ведь будем не вечно. Побродим с неделю, а потом к нашей бабке и деду. Они верст за десять живут. На пасеке.

Петька понял, что план Коли значительно лучше его собственного. В самом деле, если убежать в тайгу, то неприятное объяснение с отцом отодвигается, а может, отпадет и вовсе. Вожатую побег напугает так, что она забудет небось не только о письме, а и вообще обо всем на свете. Потом надо учесть и возможности, которые тебе представляются. Живя в лагере, удавалось вести исследования только в деревне да в ближайших окрестностях. А тут можно вырваться в глухую тайгу и развернуться, как хочешь. Хочешь — ищи в горах угольный пласт, про который говорил Сережа, хочешь — высматривай место для города с космодромом. А надоест такое занятие — изучай разные растения, зверей да рыб. Только рыб с растениями изучать будет, пожалуй, трудновато. Тем более зверей. Их ведь голыми руками не поймаешь. А и поймаешь, так куда денешь? В рюкзак сунешь, что ли? Нет, лучше всего заняться геологическими исследованиями. Чтобы собирать интересные камни, никаких особых инструментов ведь не надо. А откроешь залежи серебра или железа — кто не скажет спасибо?

В конце концов Петька так и решил: бежать с другом в тайгу и не возвращаться до тех пор, пока не будет сделано серьезное геологическое открытие. А как только открытие совершится, вернуться в Кедровку и заявить о нем в лагере. Пусть тогда Верочка потанцует, пусть напишет в город. Ни один умный человек слушать ее не станет. Где это видано, чтобы судили победителей? Тем более таких, которые делают открытия для государства.

Колю решение приятеля обрадовало. Он тут же заявил, что в тайге всяких руд и полезных камней — пруд пруди.

Оставалось только ударить по рукам и приступить к сборам.

Однако в последнюю минуту Петька заколебался.

— Ага! А как быть с родителями? У меня ж мать не такая, как твоя злюка. Да еще и больная. Если узнает, что я сбежал, помереть может.

Столь веский довод Колю, кажется, озадачил. Тем не менее, подумав, он нашел выход и тут.

— А ты напиши отцу. Ну да! Верке не говори, а ему сообщи: ушли, мол, на пасеку… Принести бумаги?

Сочиняли письмо минут десять. Зато получилось оно что надо — короткое, деловое и серьезное.

Письмо должен был опустить Коля. Решили еще, что Коля возьмет Петькины деньги, соберет все необходимое для путешествия и утром спрячется в кустах за конюшней. Петька же, которому предстояло дежурить по лагерю, будет следить за Верой и, как только подвернется удобный случай, прибежит к товарищу.

О заготовке провианта, малыше, брошенном на произвол судьбы, и спешном бегстве из деревни

Побег! Мало ли на свете романов и повестей, в которых рассказывается про то, как мальчишки удирают из дому? В одной такой книжке десятилетний Гек Финн, например, обманывает пьяницу отца и пускается в лодке вниз по реке, в другой — легковерный барабанщик отправляется путешествовать со шпионом, а в третьей — целая компания гавриков забирается на пароход и решает плыть в жаркие страны.

В жизни подобное случается, конечно, реже. Обычно мальчишки, сочинив грандиозный план, неделями собирают сухари, запасают снаряжение, деньги. А когда дело доходит до побега, обстоятельства вдруг мешаются. Какой-нибудь Степка или Гришка стыдливо заявляет, что ему жалко маму и что он ехать не думает. Степкин дружок некстати вспоминает про билет, купленный в кукольный театр, а Гришкин брат, не мудрствуя лукаво, объясняет, что дома собрались стряпать пирог с курагой и что бежать, не отведав этого пирога, просто глупо.

Если бы Коля с Петькой имели на раздумье двое-трое суток, их план, наверно, постигла бы та же участь. Но времени у заговорщиков было в обрез. В довершение ко всему в тот же день произошли события, которые не только не поколебали намерения друзей, а, наоборот, укрепили их еще больше.

На вечерней линейке выяснилось, что Юрка, говоривший о коварных замыслах вожатой, не соврал. Вера во всеуслышание объявила о своем решении и даже показала конверт, в котором лежало злосчастное письмо. При этом, правда, было сказано, что конверт опустят в почтовый ящик не сразу, а лишь после очередной провинности Луковкина. Но кто не знает, что такую провинность подстеречь проще простого?

Что касается Коли, то ему после разговора с Петькой суждено было пережить новую трепку. Сходив после работы на огород и обнаружив, что сыновья забыли полить капусту, Степанида на обратном пути выломала для них длинный ивовый прут. Андрюшка, заметив это, с перепугу забился под кровать да так и прохныкал там, пока не заснул. Коле же улизнуть не удалось, и он чуть не до полуночи ворочался на постели, растирая бока и спину. Разве такое не обидит?

Утром, притворившись спящим, Коля не слезал с печи, пока мать не ушла. Зато, услышав скрип калитки и убедившись, что во дворе никого нет, времени уже не терял — скатившись с печи, разыскал в кладовой старый солдатский вещмешок и котелок с кружкой, смотал на палочку две лески с крючками, приготовил одежду, спички.

Труднее оказалось купить провизию. Сделать это хотелось так, чтобы ничего не заметили ни соседи, ни знакомые. В магазине же, как нарочно, все время толпились тетки. Одной приспичило с утра отмерить ситцу, другой потребовалась селедка. Кто-то еще просил перцу, соли.

Покупательницы схлынули только к половине десятого. Коля сделал озабоченное лицо и переступил через порог.

— Дядя Гриша! Дайте две булки хлеба и триста грамм барбарисок. И еще банку сайры да печенья.

Продавец взял деньги, но вдруг подозрительно глянул на мальчишку.

— Эге! А зачем тебе сразу две булки? То брали одну на два дня, и то…

Коля от неожиданности растерялся: кто мог подумать, что у дяди Гриши возникнет такой вопрос? К счастью, мелькнула хоть и не очень удачная, но в общем-то спасительная мысль.

— Так мы ж… Так у нас же, дядя, кончилось просо. Хлеб это курам. А вечером мамка съездит в Мартьяновку и привезет ячменю.

— Курам? Это как же? — продавец нахмурился, хотел что-то сказать еще, но, подумав, махнул рукой и только предупредил: — Ладно. Нынче, так и быть, отпущу. А в другой раз вашим курам хлеба не будет. Ишь, нахлебнички отыскались!

Опасаясь новых расспросов, Коля схватил покупки и поскорее убрался из магазина. Теперь оставалось только сложить все в мешок, добавить пяток огурцов, картошки и, крепко завязав, снести в назначенное место.

Для Петьки проблемой были не сборы, а, как всегда, подходящий момент для отлучки. К величайшей досаде, этот момент наступил не так скоро — только когда отряд собрался на прогулку и купанье. Услышав команду на построение, дежурный по лагерю уже не зевал. Стоило последнему пионеру скрыться за поворотом дороги (Вера на этот раз повела ребят в сторону Мартьяновки), как он схватил мешок и, боязливо оглядываясь, помчался к конюшне.

Коля уже добрый час прятался в кустах под старым ильмом.

— Ну, как? — продираясь сквозь стену цветущего шиповника, спросил Петька. — Порядок?

Приятель, не отвечая, показал на туго набитый мешок.

— Ничего, подходяще, — взвесил его в руках Петька. — На неделю, а то и на полторы хватит.

Забравшись еще глубже в кусты, они разделили груз на двоих и стали укладывать снова. Петька рассовывал кульки и свертки, рассказывал, что говорила и делала Вера. Но Коля слушал его почему-то рассеянно. Улучив минуту, он вынул из кармана деньги и, не глядя, протянул их другу.

— Осталась вот сдача. Возьми.

— Сдача? — Петька посмотрел на монеты и хмыкнул. — Вот еще! Зачем оставил? В тайге же магазинов нету, покупать нечего.

— А что делать? Больше ведь ничего не надо.

— Не надо? Еще много бы кой-чего надо. Знаешь, что? Давай купим пряников! Разожжем вечерком костер, согреем чайку и будем распивать, как короли. С пряничками!

Коля против пряников и королевского чаепития не возражал, но идти в магазин еще раз отказался. Петька пошел сам.

Когда он выбрался к самой дороге, сзади послышался робкий оклик:

— Петь! А Петь!

— Ну, чего еще!

— Я хотел попросить… Купи Андрюшке бутылку ситро. Ладно?

— Андрюшке? А он где? С нами идет, что ли?

— Да нет. Я его я хате запер. С Валетом… Только ведь до вечера просидеть одному, понимаешь?..

Петька укоризненно покачал головой.

— Эх ты! Еще брат называется! Ситра и то не купил!

— Да как же я куплю? Деньги ведь не мои.

Поход за пряниками, вопреки опасениям, окончился благополучно. Вожатые и ребята с прогулки еще не вернулись, а другим до Петьки никакого дела не было. Дядя Гриша отпустил товар, даже не взглянув на покупателя: мало ли ребят из лагеря приходило каждый день в магазин за конфетами да водой?

— Ну, как Андрюшка? Был у него? — увидев друга, еще издали спросил Коля.

— Да был, был! И пряников дал, и воды купил. Только не ситра, а крем-соды.

— А он что делает? До спичек с керосином не доберется?

— Не доберется. Не бойся. Я ж его выпустил.

— Как выпустил? Куда выпустил? — ужаснулся Коля. — Да ты очумел, что ли? Андрюшка же хитрюга. Он вот сунет Валета мордой в землю да и прикажет: ищи Кольку. А Валет знаешь какой? За сто верст сыщет.

Такого Петька не предвидел и потому струхнул.

— Так я ж сказал ему, что мы пойдем на рыбалку под Мартьяновку.

— Ага, сказал! Так он тебя и послушался! Бери мешок. Айда скорее!

Коля вскинул котомку на плечо и шагнул по направлению к дороге. Но тут же остановился и замер как вкопанный: где-то за кустами раздался топот и голоса.

— Нашел мокроносый! — все еще думая об Андрейке, прошептал Петька. — Что теперь делать?

Коля сердито мотнул головой.

— Цыц ты! Не Андрюшка это.

— А кто?

— Конюх с дедом Панкратом. Запрягают Лыска, поедут, наверно, в Мартьяновку. Сиди тихо.

Ничего другого не оставалось.

Двинулись вперед только после того, как телега прогромыхала где-то за кузницей.