За Синь-хребтом, в медвежьем царстве, или Приключения Петьки Луковкина в Уссурийской тайге

О Митькиных злоключениях, визитерах из поднебесья и новостях, которые можно обменять на прощение

Митька в Кедровке оказался не случайно.

В тот день, когда ребята выпроводили его из компании и отравили зарабатывать прощение у Андрюшки с Витенькой, белобрысый страшно оскорбился и решил не сдаваться. Можно пять раз призвать вину, если жучат родители, рассуждал он, можно покаяться перед сверстниками или попросить прощения у Веры с Матреной Ивановной, но лебезить перед Андрюшкой да бегать у него на посылках — извините! Чем терпеть такое, лучше уж бросить все и не вылазить с пасеки дяди Кузьмы. А то можно сделать и по-другому. Чай, пионеры, теперь в тайге не одни, найдется компания и без них.

Подумав так, Митька завернул корову я побрел к речке. Целый час, а то и больше сидел на берегу, швырял в воду камни и соображал, как лучше выйти из положения. Потом поднялся, принял независимый вид и приблизился к старшеклассникам, строившим изгородь у коровника.

План разработан был тонко: сначала последить за работой со стороны, поднести жердь, лопатку, а там незаметно втереться в доверие и войти в коллектив. Только события повернулись совсем не так, как хотелось. Старшеклассники притворялись, что не обращают на Митьку никакого внимания. А на самом деле следили за каждым его шагом. Стоило незваному помощнику взяться за дело, как рядом вырос Тимка.

— Займем у свинки белой щетинки, починим старенькие ботинки, — пропел он и, схватив лопоухого за вихор, с удовольствием дернул раз и другой.

Митька взвизгнул, шарахнулся в сторону, но сразу попал под ноги второму парню. От второго, схлопотав щелчок, пошел рикошетом к третьему, а у этого ладони уже были сложены в коробочку, и в коробочке раздавалось злобное жужжание.

— Добро пожаловать, ваша милость! — злорадно ухмыльнулся он. — Хочешь шершня за шиворот?

С трудом вырвавшись, Митька отбежал к кустам и, потирая темя, захныкал:

— Издеваетесь, да? Думаете, я меньше, так и бить можно? А еще комсомольцы. Вот придет Сергей, я ему скажу.

Парни, занявшись своим делом, повернулись спиной. Только Тимка, прилаживая к столбу жердь, нехотя бросал:

— Во-во! Скажи. Да не забудь сообщить, как сам издевался над Андрюшкой…

Визит к девчонкам, предпринятый немного позже, закончился не лучше, а, пожалуй, еще хуже. Когда Митька подошел к овчарне, где работали старшеклассницы, ни одной девчонки снаружи не было.

«Наверно, штукатурят внутри», — решил он и, ничего не подозревая, дернул за скобу. Дверь подалась почему-то не сразу, а когда подалась, из сарая вырвался неистовый визг и полетела такая дрянь, что и не придумать — комки земли я навоза, какие-то палки, клочки соломы. Ошеломленный, втянув голову в плечи, Митька застыл было на пороге, но уже в следующую секунду метнулся назад. Огромная лепешка сырой глины, сочно шмякнув, начисто залепила все лицо. Долго отплевывался. А когда открыл глаза, перед носом стояла сестра Любка. Припирая спиной закрытую дверь, она поправляла сарафан и зло смотрела на брата.

— Ты что, сова лупоглазая, подглядываешь? А ну катись отсюда подальше.

Спасаясь от жары, девчонки, оказывается, работали раздевшись. Митька этого не знал и вломился и сарай без стука.

Плюнув — теперь уже не от глины, а от злости, — мальчишка опять побрел к корове. История с шершнями была уже известна всем. Надеяться на сочувствие старшеклассников не приходилось. Единственно, что оставалось, — сбежать на пасеку к дяде Кузьме и не показываться, пока не позовут. Да разве можно было надеяться на то, что ребята смилостивятся и придут за тобой сами?

Уже к вечеру от Митькиной решимости остались только рожки да ножки. А следующий день мальчишка начал с того, что еще до восхода солнца явился к Матрене Ивановне и попросил у нее какое-нибудь пальтишко, шляпу с сеткой да ведро.

— Зачем они тебе? — удивилась пасечница.

— Для дела. Сейчас вот укутаюсь, чтоб не достать жалом, и пойду изничтожать шершней.

— Да как же ты их изничтожишь? Они ж поди еще и не вылетали.

— Вот и хорошо. Наберу в ведро глины да и залеплю все дупло. Пускай выгрызаются.

Расправившись с шершнями, он явился к друзьям и потребовал, чтобы ему разрешили вернуться в звено. Уж после такого-то подвига, рассуждал он, никакого отказа быть не может.

Но ребята встретили его насмешками.

— А Витюнькину соску сосал? — спросил Петька.

— А Андрюшкину характеристику принес? — хихикнула Простокваша.

Лопоухий надеялся на поддержку Юрки с Алешкой, но они промолчали. Нюрка же только хмыкнула и отвернулась. Такое равнодушие до того поразило Митьку, что он, не сдержавшись, всхлипнул, схватил хворостину и чуть не бегом погнал Белянку домой.

— Да ты что? Ополоумел? — неласково встретила мальчишку тетка Настасья. — Погляди, на что корова похожа — мокрая, будто на ней пахали.

— Ну и пускай! — буркнул Митька. — Больше я пасти ее не буду. Уезжаю к родителям.

Тетка покачала головой, но не удивилась.

— Видать, опять накуролесил в отряде… Ну и поезжай себе…

Так Митька опять оказался в Кедровке. Думалось, что тут-то уж от скуки не пропадешь: кругом люди, работа, всякие развлечения. А на поверку получалась ерунда. Мать почти сразу нашла сыну кучу дел — заставила чистить свинушник, лущить фасоль, таскать с огорода овощи. Отец смотрел хмуро, а на душе по-прежнему скребли кошки.

Переворачивая лопатой навоз или собирая на грядках колючие, будто литые, огурцы, Митька, сам того не желая, представлял, как ребята собирают в тайге ягоды. За обедом прикидывал, какое блюдо могли приготовить на пасеке на первое и второе, какой подали десерт.

Всякие мысли про отрядные дела лезли в голову и во время рыбалки, на которую Митька убегал, чтобы увильнуть от домашней работы. В первый же раз, как только он оказался на речке, на удочку стали попадаться самые мелкие гольяны и пескари. Многие рыбки были не больше мизинца. Митька терпеливо снимал их с крючка, пускал в воду, но скоро не выдержал, разозлился и, швырнув в речку и червей, и рыбу, выругался:

— Барахло! В Ляновом заездке разве такие?

Приунывший и похудевший мальчишка стал подумывать, не махнуть ли для развлечения в Мартьяновку. И, наверно, махнул бы, да, к счастью, помешало непредвиденное событие.

Утром, после завтрака, белобрысый сидел с Колюнькой на крылечке и лущил фасоль. Пересохшие на солнце стручья лопались от одного прикосновения. Белые, зеленые и красные в крапинку зерна разлетались в стороны, со звоном бились о стенки железной ванны и падали вниз. Колюнька ловил их, смеялся, пробовал что-то рассказывать. Но Митька не слушал. Внимание целиком было приковано к доносившемуся шуму мотора. «Откуда идет машина? Не удастся ли устроиться в кузове? — прикидывал мальчишка. — А почему звук такой странный? Будто стрекочет косилка или машинка для стрижки волос».

Ответ пришел сразу и неожиданно. Машина явилась не из Мартьяновки и не из Березовки, а откуда-то из-за дальней сопки. И не по земле, а по воздуху. Перелетев через речку, она снизилась, проплыла над высокими ветлами, сделала круг и начала опускаться у Поросячьего ручья. Свиньи и утки, нежившиеся на лужайке, опрометью бросились прочь. Задрав хвосты, помчались по улице бычки и телки, завыли и залаяли во дворах собаки.

— Вертолет! Ура Советской Армии! — заорал Митька и, забыв про брата и фасоль, со всех ног бросился за ворота.

Думал, что из машины выйдут солдаты, выгрузят пушку и начнется учение со стрельбой. Но вертолет оказался гражданским. Когда Митька подбежал, две женщины выносили из него и складывали на земле свернутые в тючки палатки, спальные мешки, рогожи и еще что-то. Им помогали пожилой летчик и молодой парень.

Пассажирки Митьку не заинтересовали. Он прилип к вертолету и околачивался возле него, пока пилоты не задраили дверь.

Только проводив железную стрекозу, мальчишка, наконец, обратил внимание на приехавших. Женщин было две: пожилая, полная в пестром платочке и совсем молодая, курносая — в синих шерстяных брюках со штрипками и в соломенной шляпе. Младшая, со штрипками, сложив вещи в кучу, уже сидела на какой-то корзине и перелистывала толстую книгу, а пожилая, отойдя в сторону, разговаривала с кузнецом, дедом Савелием.

— Митька!.. Эй ты, слышишь?! — крикнул дед. — Ну-ка, проводи гражданочку к своему батьке.

Показываться на глаза отцу белобрысому не хотелось. Кто знает, как отнесется родитель к тому, что ты бросил брата и работу? Но, поразмыслив, он все-таки решился.

Через десять минут они были уже в конторе. А там из разговора нежданно-негаданно выяснилось такое, отчего разом забылись все горести. Почетное возвращение в отряд и в звено благодаря новостям было обеспечено! Оставалось только найти транспорт и как можно быстрее добраться на пасеку.

Митька выскочил из конторы и заметался по селу в поисках автомашины, идущей в Березовку. Но ни машины, ни трактора, как нарочно, в тайгу не посылали. Отцовский велосипед еще с весны валялся в сарае без резины и спиц. А что можно еще придумать?

Мальчишка хотел уже сунуться за помощью к соседям, к дяде Грише, у которого был мотоцикл, но одумался и, разыскав братишку, только наказал:

— Колюшка! Скажешь дома, что я ушел на пасеку. Ночевать не вернусь.

Малыш уставился на Митьку.

— Посол, да? Песком?

— Ну да, пешком. Пешком! Не понял, что ли?

— Далеко с. Маманя лугаться будет.

— А! Ладно. Твое дело сказать: ушел на пасеку. Ясно?

В следующую минуту, поддергивая штаны и беспрестанно оглядываясь — но едет ли кто сзади? — Митька уже мчался в сторону пасеки и заранее прикидывал, что и как скажет приятелям…

О боровиках, сыроежках, Нюркиной лекции и свиньях-ищейках

А у ребят в это самое время было особенно весело. С утра, когда они собирались на работу, Сережа сказал, что тратить время на поиски ягод, пожалуй, не стоит.

— Позавчера прошел дождь, — объяснил он. — Ночи стояли теплые. Если пойти к заездку да поискать на опушках, можно набрать грибов. Дядя Гриша от них не откажется. Да и самим пригодятся.

Как только добрались до места, так сразу же разбрелись в разные стороны и завопили на все голоса.

— Ой, Нюра! — пищала Людка. — Иди скорее ко мне. Сколько тут разных грибов! И желтенькие, и красные, и бурые!

— Ага! Как же! — басила издали Нюрка. — Будто у тебя одной. Я сама такие нашла, что пальчики оближешь. Полюбуйся вот! Видишь, какой здоровенный? Как поросенок, толстый.

— А мне попадаются вроде бы одинаковые, а разноцветные, — удивлялся вслух Юрка. — Тут вот зеленый, тут красный, там лиловый.

Грибов было до того много, что даже Петька и Юрка, видавшие их раньше только в банках с маринадом, набирали ведро за какие-нибудь десять минут. Добычу таскали к ручью и ссыпали о общий ворох. Но Нюрка, увидев это, запротестовала:

— Чур, не так! Пусть каждый в свою кучу. Будем разбирать — узнаем, чья лучше.

Стриженая часто ходила по грибы с матерью, и теперь хотела похвастать своим умением.

Возражать ей не стали.

Когда грибов у каждого набралось по доброй копешке, объявили перерыв, и Нюрка приступила к делу. Стоя возле своей кучи, она подняла над головой тот самый гриб, какой показывала Людке.

— Как называется? Знаете?

— Знаем — боровик! — коротко бросил Лян.

— Нет, белый гриб! — запротестовал Алешка.

— Ну да! Какой же он белый? — подала голос Людка. — Белая только ножка, а шляпка коричневая.

Нюрка засмеялась.

— Вот знатоки! Заспорили! Белый же гриб и боровик — одно и то же. И белым называется не за ножку да шляпку, а за мясо. — Девчонка разломила гриб и показала товарищам мякоть. — Оно вон какое белое. Видите? А шляпка у боровика бывает разная. Вырос под пихтой — такая вот коричневая, а в другом месте — бурая или каштановая. Главное, надо глядеть, чтобы ножка книзу была толстенькая, а под крышечкой — губка.

Девчонка приказала всем отобрать боровики и снести в одно место. Так же поступили с рыжиками и груздями.

— Мы их потом обрежем, почистим — и в дело: какой посушим, какой посолим, а какой и замаринуем, — объяснила девчонка.

Других грибов, кроме боровиков, груздей да рыжиков, у Нюрки не оказалось. Поэтому она подошла к Петьке.

— А ну показывай, что набрал!.. Ой, мамочки! Да он же поморить нас хочет! Глядите, чего нахватал!

И тут же чуть не половина Петькиного богатства полетела в кусты и в ручей.

— Да ты постой! Чего швыряешься? — обиделся Петька, хватая девчонку за руки. — Не сама собирала, так не жалко, да?

Нюрка удивленно посмотрела на него, прыснула в кулак и показала ребятам большой белый гриб с тонкой ножкой и зеленоватой шляпкой.

— Знаете, что такое?.. Злющая поганка! Съешь — и гроб. Да! Все равно, что гадюка укусит. А вот этот, с красной головкой, поганкин братец. От него мухи с одного понюху дохнут.

Петька попытался возразить, что, если грибы не годятся людям, так их можно скормить свиньям. Но Нюрка просмеяла его опять.

— А свиньи, думаешь, не подохнут? Не надейся. Подохнут, как миленькие. Слон и тот сдохнет.

Так Нюрка обошла всех ребят. Только промашек, вроде Петькиной, больше не заметила. Алешка и Лян разбирались в грибах неплохо. Не уступала им в знаниях и Вера. А Людка и Юрка не зевали и под шумок выбросили поганки еще до проверки. Посмеялась Нюрка только над очкариком. Показывая свои разноцветные, как флаги, трофеи, он думал, что хвастает по крайней мере пятью видами грибов. А на самом деле вид оказался один — сыроежки. Во всей куче замешалось только несколько подосиновиков да пара лисичек…

После того как мальчишки и девчонки набрали по новой куче грибов, все сели передохнуть.

— А знаете, ребята? На свете есть грибы, за которыми охотятся с собакой, — сказала Вера.

— Ну-у! Шутишь? — не поверили мальчишки. — Собака ж ищет по следам, а грибы разве бегают?

Вера улыбнулась.

— О том, бегают или нет, не знаю. А что ищут их с собакой — точно. Бывает доже, что ходят за грибами с поросенком. И он ищет не хуже собаки.

Это сообщение показалось и вовсе невероятным. Мальчишки повалились на траву и захохотали.

— Ой, уморила! — дрыгая ногами, кричал Петька. — Гриб скачет на одной ножке, а хавронья следом: нос пятаком, хвост винтиком!

— Ага! — утирая слезы, поддакнул всегда сдержанный Лян. — Гриб, как белка, прыгнул ветку, а свинья сидят задних запах, лает.

Дождавшись, когда мальчишки нахохочутся, Вера продолжала:

— Смешно, да? Я, когда узнала, тоже хохотала. А все, оказывается, просто. Грибы, о которых я говорю, называются трюфелями. Ни ножек, ни шляпок у них нет. С виду такие грибы похожи на картошку и растут в земле. Из-за этого люди и приспособились искать их со свиньей или с собакой — по запаху…

Вера хотела рассказать о том, как во Франции выращивают трюфели на грядках, но тут как раз на поляне появился Митька.

Потного и запорошенного пылью первым его заметил Алешка.

— Ты что, баламут? Из Кедровки бежал, да?

— А что ж? И бежал, — выпалил Митька. И тут же по своему обыкновению насел на звеньевого: — Хочешь, скажу новость? Да, новость! Такую, от какой глаза на затылок. Вот!.. На пасеку едут ученые. Будут собирать лев… лев… левтеракок. Понял? И они знакомые с Колькой и Петькой… И с Ляном тоже.

Петька насторожился и глянул на Ляна.

— Наши знакомые? Вот здорово!.. Может, кто-нибудь ваш, из поселка?

Маленький удэге покачал газовой:

— Нет. Нашем поселке ученых нету.

— И правда. Но тогда кто же? Лесорубы, к которым мы летали? Геологи? — Петька хотел что-то еще сказать, но вдруг захлебнулся, хлопнул себя по лбу и запрыгал на одном месте: — Знаю, знаю! Это же Маргарита Ивановна и, наверно, Васина невеста! Митька, ну-ка расскажи еще раз, какая девушка? А старушка? А пилоты, которые их привезли?

Все сходилось тютелька в тютельку. И Петька тут же засобирался на пасеку. Что, в самом деле, если Маргарита Ивановна привезла лекарство для матери? А вести от отца? Не встречалась ли она с ним о городе?

Ребята удерживать Луковкина не стали.

— Валяй! — тряхнул головой звеньевой. — Можешь прихватить с собой даже Ляна. Только предупредите Сережу, чтобы приготовили новые бочки. Эти уже полные, видишь?

О намерениях Маргариты Ивановны, переселении звена и Колином возвращении

Ученые были уже на пасеке. Они выехали из Кедровки вслед за Митькой и наверняка догнали бы его, окажись дорога длиннее.

Еще издали Петька рассмотрел телегу и деда Панкрата. Телега стояла у дома Матрены Ивановны. Старик достал воды из колодца и, разнуздав коня, поил его с рук. Тяжелые серебряные капли, стекая с ведра, словно звезды, разбивались о землю и кирзовые сапоги деда. На бревнах играла с Андрюшкой девушка в широкополой шляпе, а на телеге среди корзин, ящиков и свернутых в рулоны рогож возился Коля.

Маргариты Ивановны видно не было. Мальчишки заметили ее, лишь подойдя к самому дому. Женщина сидела на крылечке и толковала что-то Сереже.

— А вот и они, легки на помине! — обрадованно воскликнула гостья, заметив рыжий чуб Петьки к черную, как смоль, голову Ляна. — Ну-ка идите, берендеевы баловни, ближе, рассказывайте, как живется… Да не стесняйтесь, не стесняйтесь! Чай, не красные девицы!

Мальчишки, перескакивая с пятого на десятое, рассказали о жизни в отряде.

— Ишь, как! — удивилась Маргарита Ивановна. — Значит, жизнь стала совсем другая? Путешествовать уже не тянет? И убегать никуда не собираетесь?

— Ну! — мотнул головой Петька. — Некогда.

— Что ж, это хорошо… А работать со мной и Зиной хотите? Сережа вот вас рекомендует.

Мальчишки, недоумевая, уставились на Маргариту Ивановну.

— Работать у вас?.. Вы ж ученая, а мы что? Что мы умеем?

— Не беда, — улыбнулась женщина. — Чему нужно, обучитесь у Зины. Вы с ней еще не знакомы?.. Знакомьтесь.

Потом мальчишки узнали вот что.

Маргарита Ивановна и ее помощница, закончив работу в женьшеневом совхозе, получили задание изучать лекарственное растение элеутерококк. Это растение попадается в приморской тайге часто. Но самый лучший элеутерококк всегда находили возле Кедровки и Березовки. Маргарите Ивановне с Зиной поручили обследовать здешние леса, собрать гербарий и заготовить корни растения. Для этого давались деньги, палатки, разная упаковка и прочее. Не хватало только рабочих. Дядя Егор и Вася, перевозившие женщин на вертолете, уверяли, что их можно нанять в Кедровке. Но Митькин отец Маргариту Ивановну разочаровал. Единственно, что можно сделать, сказал он, это выделить лошадь да человека для перевозки вещей. О рабочих же нужно беспокоиться самим или обратиться за помощью к Сереже.

Вот об этой-то помощи и толковала Маргарита Ивановна с вожатым. Сережа только что предложил ей взять на работу пионеров. И Маргарита Ивановна охотно согласилась, особенно после того, как узнала, что вожатый вместо двух человек отдает ей все звено. Да еще и со взрослой девушкой — Верой…

Пока Сережа и Митькины сестры угощали гостей свежим борщом да варениками со смородиной, Петька вертелся возле Маргариты Ивановны. Вопрос про лекарство для матери раз двадцать навертывался на язык, да все кто-нибудь мешал. В конце концов женщина сама потрепала его по плечу и сказала:

— Ну ладно, ладно! Знаю, чего ты трешься возле меня. Не беспокойся. Я уж давно отослала все для мамы. Спроси вон у Зины. Она сама ездила в ваш город и отдала лекарство отцу.

Надо ли говорить, с какой радостью взялся Петька после этого за работу?

Место для заготовки элеутерококка ученые выбрили километрах в четырех от дома Матрены Ивановны. Сначала ехали по дороге на Березовку, потом свернули на тропу вправо, перевалили через пологую сопку и оказались на большой поляне у ручья.

— Тут и остановимся, — сказала Маргарита Ивановна. — Старая гарь — самое подходящее место для элеутерококка. Вон какие заросли на опушке! И для жизни тут тоже удобно — вода и дрова рядом, солнце светит весь день.

Дед Панкрат разгрузил телегу, повернул коня и, попрощавшись, поехал назад. А вожатый с женщинами и мальчишками принялся устраивать лагерь.

Занятый своими заботами Петька раньше не мог перемолвиться с Колей ни словом. Теперь же, оставшись с другом наедине — они вырубали колышки для крепления палатки, — спросил:

— Ну как дела? Рассказывай.

— Ничего… Родители помирились.

— Точно? Откуда знаешь?

— Маргарита Ивановна привезла письмо бабке. От матери…

Голос мальчишки звучал ровно. Но Петька заметил, как порозовели его щеки. Это сдержанное ликование друга сразу же передалось ему.

— Вот видишь? — вскочил он на ноги. — Все получается, как надо. Будет отец! Будет опять катать вас на тракторе, будет делать Андрюшке игрушки!..

О грамотеях-медведях, докторе-пингвине и Галиной радости

В тот же день, а вернее, в тот же вечер произошло и еще одно событие.

Возвращаясь в сумерках от Маргариты Ивановны, Коля, Петька и Лян заметили, что все ребята почему-то толпятся в столовой. На столе горит фонарь «летучая мышь», а кто-то — не то Тимка, не то Мишка Закваскин — размахивает руками и с жаром расписывает какую-то историю.

— Ребята! А ребята! — раздавалось в вечерней тишине. — Знаете, кого я видел нынче в тайге? Медведя! Да!

— Ну-у! — гудели в ответ. — Что же он делал?

— Да что? — продолжал шутник. — Сидит себе на пеньке, нога за ногу, и читает. В левой передней лапе — газета, а правой скребет за ухом и ворчит.

— А чего ворчит? Ты не спрашивал?

— Спрашивал! Чем, говорю, недоволен, Михаила Потапыч? В газете сводка плохая? Не выполняете план по лесозаготовкам? А он поворачивается и лапой машет. По заготовкам, творит, косолапая команда два плана дала. Тут какой-то умник накатал статью, что в нашей чаще плохая спортивно-массовая работа. А того и не знает, что мы вчера специальное собрание проводили и решили организовать всякие секции, проводить шахматные турниры, футбольные встречи. Видал, какой у меня булыжник вместо ядра? Пуда три будет… Вот какие медведи в тайге стали. А почему? Кто знает?

Мальчишки и девчонки дружно развели руками.

— Откуда ж нам знать?

— А догадаться трудно? Я тоже не догадывался. А Михаила Потапыч на вопрос только усмехнулся. Это ж, говорит, всякому ясно. У нас тут одна девчонка объявилась. Сначала обучала всех грамоте, раздавала газеты да книжки. А теперь обещает организовать хор и радио провести в берлоги. Ушлая такая, даром что с пуговку от моей рубахи.

— Радио в берлоги! С пуговку от рубахи! — снова залились смехом ребята. — А как же зовут ее? Откуда взялась?

Рассказчик укоризненно покачал головой:

— Ай-ай-ай! До сих пор не догадались?.. Да Галька ж Череватенко это! Кто другой к медведям подладится?..

— Галя приехала! — догадался Коля. — Старшеклассникам делать нечего, вот они и разыгрывают ее.

Галя, и правда, сидела у фонаря, штопала чью-то рубашку и вместе со всеми хохотала над выдуманной историей.

Друзья забросали ее вопросами:

— Ну как съездила?

— Отпустили в отряд снова?

— А что сказал доктор? С кем приехала?

Галя отмахивалась, хохотала — видно было, что радуется встрече, а потом уселась поудобнее и начала рассказывать про свое путешествие в район.

— Ой, ребята! Что со мной было! Что было!

— Ну уж! — усмехнулся Коля. — Будто мы не знаем, как осматривают больных доктора!

— А вот и не знаете! И не знаете! — затрясла косичками Галя. — Раньше у нас было как? Приедем мы с мамой к Анне Ивановне, она пощупает мои ноги, побьет молоточком и садится записывать. Долго пишет. И заключение всегда одно: как ни грустно, говорит докторша, а все остается по-старому, приезжайте на осмотр через три месяца. Из-за этого я и не хотела к ней ездить. Думала, бесполезно. А вчера получилось совсем по-другому.

— Как же по-другому? — поинтересовался Митька (пользуясь всеобщим весельем, он как ни в чем не бывало пристроился к ребятам).

— А вот так. В этот раз у Анны Ивановны был в кабинете старичок — в белом халате и вроде пингвинчика.

— Толстенький, значит. Ручки коротенькие и вперед торчат, — уточнил Петька, вспомнив, какими рисуют пингвинов.

— Ага! — улыбнулась рассказчица.

— Ну ладно. При чем тут пингвин? — буркнул Алешка. — Дальше-то что?

— А что? Анна Ивановна смотреть меня не стала, а показала старичку. Он, как и докторша, долго бил везде молоточком, колол иголочками. Потом начал читать бумажки, которые дала Анна Ивановна. А когда кончил, улыбается и спрашивает меня: «Хочешь, говорит, мы тебе одну ногу вылечим?» Я от неожиданности даже вздрогнула. «Как же это?» А он смеется: «Это, говорит, уж наше дело. На то я и профессор».

— Старичок, значит, был профессором? — озадаченно кашлянул Петька. — Откуда же он взялся в районе?

— Вот еще! Откуда! — фыркнул Митька. — Из края приехал или из Москвы.

— Ну да, — подтвердила Галя. — Потом я все узнала. В Москве специальная больница есть. Таких ребят, как я, свозят туда со всех, всех концов Советского Союза, а, бывает, и из-за границы. В больнице им делают всякие процедуры, а в свободное время учат. Да! Классы сделаны прямо в палатах, ведь некоторые живут там по три года.

— И тебя тоже пошлют туда? На три года?

— Нет. Профессор сказал: на два. За это время, говорит, хоть одну ногу тебе вылетим. А дальше посмотрим. Если мне вылечат хоть одну ногу, я уже человеком буду! Скорее приходила бы путевка.

О заготовке дикого перца, уроках ботаники и обкусанных крыльях Митьки-Трутня

Нечего и говорить, что после возвращения в компанию Коли и Гали и приезда в тайгу ученых дела в звене пошли лучше. Мальчишки и девчонки опять с жаром взялись за работу и за короткое время наверстали упущенное.

Заготовка корней элеутерококка оказалась делом не таким уж мудреным. Первый раз, придя с ребятами на поляну, Зина остановилась возле куста и повернулась к Петьке:

— Видишь это растение? На что оно похоже?

Петька осмотрел куст и шмыгнул носом:

— Листья как у женьшеня. Только поменьше и растут не зонтиком, а от корней до макушки. И ветки длинные.

— Правильно, — подтвердила девушка. — Этот кустарник — родственник женьшеня. Потому листья и похожи… А какой стебель? Заметили?

— Колючий. За такой, если взяться, сразу сто заноз получишь.

— Тоже правильно, — согласилась Зина. — Только вам занозы, конечно, ни к чему. Если попадется куст без колючек или с колючками только на молодых веточках, его не копайте. Это другой родственник женьшеня, его корни нам не нужны.

— И как он называется?

— Акантопапакс. А это — элеутерококк колючий, или, попросту, дикий перец. Слыхал такое название, Лян?

Людка Простокваша, решив под шумок выкопать корень первой, отошла в сторону, обмотала стебелек элеутерококка косынкой и дернула вверх. Но стебель, конечно, не поддался, а шипы прокололи платок и впились в руку.

— Ой-ой-ой! Ай-ай-ай! — завопила девчонка.

Зина испугалась, но, осмотрев ладонь, убедилась, что ничего страшного не случилось.

— Так тебе и надо, сороке непоседливой. Не суй носа в щель раньше старших.

И тут же стала объяснять, как нужно копать элеутерококк.

Подойдя к самому крепкому и большому стеблю, она отгребла от него сухие листья, вырвала траву и ковырнула ногой. Когда в земле показался желтоватый корень, девушка подсунула под него руку и не очень сильно потянула вверх. Корень поддался. Зина потянула еще. Скоро она уже стояла у нового стебля.

— Видите? От одного корня у дикого перца отходит несколько стеблей. Теперь я отрежу стебли ножом, разрублю корень на куски и делу конец. Остается только промыть их в ручье да хорошенько высушить.

Через десять минут, вооружившись ножами, заостренными палками и расстелив на берегу ручья чистые рогожи, мальчишки и девчонки уже вовсю орудовали на поляне. Летели в стороны комья земли и листья, трещал валежник. Как всегда, к делу и без дела визжала Людка, плескалась в берегах взбаламученная вода, кричали встревоженные кедровки.

Работали без перерыва минут сорок — пятьдесят. А потом Алешка давал свисток и все стремглав неслись к Маргарите Ивановне и Гале, которая помогала ученым срисовывать листья растений. Кто-нибудь задавал взрослым вопрос, и на полянке начинался самый настоящий урок по ботанике. Особенно интересно рассказывала о растениях Маргарита Ивановна. Один раз она продолжила Верин рассказ про выращивание грибов, в другой — сообщила, как Мичурин высаживал в саду приморский кишмиш и ягоды, потом объяснила, чем отличается орех маньчжурской лещины от его собрата — ореха лещины разнолистной.

Между прочим она ответила и на вопрос, который уже давно интересовал Петьку.

— Маргарита Ивановна, — обратился он к ученой, — а вы помните день, когда приехали на пасеку и мы прибежали к вам?

— Ну конечно помню.

— А почему вы тогда назвали нас… как это?.. Ну вот… Брындеевыми баловнями? Кто это — Брындей?

— Брындей? — засмеялась Маргарита Ивановна. — Не Брындей, дружок, а Берендей. Так назывался у славян, наших предков, их добрый бог — хранитель и хозяин лесных богатств. Посмотрите-ка, сколько вы у него взяли: и смородину, и грибы, и элеутерококк.

Нечего и говорить, что в компании ученых ребята не скучали, хотя и жили отдельно от отряда. Из всего звена не работал только Митька. Как ни расписывал он приезд Маргариты Ивановны, как ни юлил перед товарищами, а пионеры его не простили и наложенное наказание не отменили. И, как ни странно, Митька на этот раз спорить не стал. Правда, он как-то скис, горестно скривился, но тут же повернулся и побрел играть с Витюнькой и Андрюшкой. Три дня его не видали. А когда истек положенный срок, малыши пришли к Алешке. Впереди, как старший, с картонной коробкой в руках выступал Андрюшка. За ним семенил и спотыкался Витюнька, а Митька, потупив взгляд, смиренно плелся сзади.

Подойдя к звеньевому, Андрюшка поставил коробку на землю и сказал:

— Вот!

Потом подумал, почесал круглый, как арбуз, живот и добавил:

— Митя сделал.

В коробке лежали игрушки — дудки и свистульки из ивовой коры, бузиновые прыскалки, легкие кораблики с мачтами и парусами, крохотные тележки. Была даже машинка с гвоздиками для запуска «еропланчиков» и катушечный трактор с резиновым моторчиком.

Звеньевой осторожно перебрал ребячьи богатства, поиграл на дудочках и подмигнул малышам:

— Как? Стоящие игрушки? Подходящие?

— Подходящие, — кивнул Андрюшка. — Ишшо есть бумажные самолетики, змеи и чертики. Только их носить нельзя — мнутся.

— А как Митька вел себя? — спросил Алешка. — Слушался вас?

Андрюшка посмотрел на Митьку.

— Ага, слушался. И обещал ремонтировать игрушки, когда поломаются.

Выходило, что наказанный испытание выдержал. Звеньевой предложил решить, что делать с Митькой дальше.

— А чего решать? — сказала Нюрка. — Решали ж раньше. Принять в звено опять. Только пускай помнит: крылышки ему, как трутню, уже отгрызли. Еще раз набаламутит — дадим жала, выгоним!

Ребята засмеялись. А Митька стоял в стороне и молчал.

С этого дня всерьез он уже не баламутил.

О кедровых шишках, предложении Ивана Андреевича и генеральной экспедиции в лес

Эх, время-времечко!

Событие сменялось событием, дело делом, а лето между тем уходило. Уже во второй половине августа на склонах сопок там и тут стали появляться золотые плешинки. Сначала очень редкие и едва заметные, они постепенно множились, увеличивались в размерах и, сливаясь в островки, спускались по горам все ниже и ниже. Легкий ночной заморозок, случившийся в начале сентября, пройдясь по долине, расцветил тайгу еще больше. Среди прозрачно-желтых берез и лип розовым огнем затрепетали клены, в багряно-красные плащи оделись осины и груши, бурым и темно-лиловым засветились хрупкие черемухи и старые дубы. В воздухе, несмотря на погожие дни, все ощутимее тянуло прохладой, а над рекой по утрам, когда ребята прибегали умываться, пластами висел плотный белый туман.

Приближение зимы, казалось бы, должно было огорчать: как ни жарко днем, а уже не бросишься с разбегу в воду, не поваляешься голышом на земле, не соберешь, как раньше, пахучий букет. Вечером, хочешь, не хочешь, надо было натягивать на себя теплый свитер и чулки, а, ложась спать, плотнее прикрывать двери комнаты и закутываться в одеяло. Только ни Петьку, ни его друзей это не удручало. Наоборот, осенняя тайга нравились им еще больше, чем летняя. Да и как не нравиться? Комаров и клещей в лесу почти нет, дышится легко, крикнешь — голос летит на десяток километров, звенит, дробится, а потом долго еще повторяется эхом. Если присесть на пенек и помолчать, можно услышать, как срываются с деревьев листья, шуршит за валежиной мышь, попискивают, сбиваясь в стайки, крохотные синицы. А сколько радостного и манящего для глаза совсем рядом и под ногами?! В цветистые одежды рядятся не одни деревья, а и травы, кустарники. Стоит озорному ветерку ворваться на поляну или протанцевать вдоль опушки, как вслед за ним взметается целое облако: сотни мелких лепестков и листьев кружатся в воздухе, устилают поверхность ручьев и речек, ложатся ковром на землю. А на их месте среди полуобнаженных ветвей, как по волшебству, вырастают новые украшения. В одной стороне жарко рдеют тяжелые кисти калины и бузины, и другой — синеют подернутые восковым налетом гроздья винограда, в третьей, будто вырезанные из драгоценных камней, — дрожат на ниточках-подвесках сказочно красивые сережки бересклета, а у самой земли оранжевыми каплями горят крупные, с добрую вишню, ягоды ландыша…

Однажды ребята заговорили о красоте тайги при Иване Андреевиче. Директор школы приехал на пасеку еще до завтрака. Пока все занимались утренней гимнасткой, умывались да убирали в спальнях (девчонки уже давно переселились с сеновала в дом), он вместе с Сережей обошел сараи, осмотрел стога и поленницы, замерил вспаханный под зябь участок. Вернулся веселый и улыбающийся.

— Садитесь завтракать, — предложила Вера, — угостим жареным верхоглядом и кишмишевым киселем.

— Ух ты! — с удовольствием потер ладони Иван Андреевич. — Давненько я не пробовал таких яств. А рыба чья? Из собственного заездка?

— Конечно.

За завтраком как раз и состоялся упомянутый разговор.

— Значит, тайга вам нравится? — спросил директор.

— А как же? — первым откликнулся Петька. — Пойдемте с нами, посмотрите.

— Это, пожалуй, можно бы. А домой вас не тянет?

— Ха! Что там делать? — запивая компотом пряник, оттопырил губу Тимка. — Картошку с бабкой копать? За свиньями ухаживать?

— Факт, — поддержала его Тамарка Череватенко. — Выбивать подсолнухи да ломать кукурузу? Кому охота?

— Ишь! Выходит, что нам на домашние дела наплевать? — укоризненно взглянул на девчонку Иван Андреевич. — Пусть домашние управляются, как хотят?

Тамарка, сообразив, что сболтнула лишнее, покраснела, но вывернулась.

— Да нет, Иван Андреевич. Сколько у нас той картошки да подсолнухов? Десять соток. И свиней не стада тоже. На все про все дня три хватит. А до занятий, сами знаете, полторы недели. Чем болтаться дома, мы лучше тут поработаем. И польза будет, и веселее.

К концу завтрака вернулись из тайги парни, бегавшие на прогулку. У одного в руках на широком листе лопуха синела куча прихваченного морозом винограда, а другой вытряхнул из кепки на стол с десяток кедровых шишек.

— Уй ты!.. Дай сюда!.. И мне! — загалдели мальчишки и девчонки.

Шишки расхватали мгновенно. Только две, самые большие, остались на столе. Вера подвинула их к Ивану Андреевичу и Сереже. Директор с интересом взял шишку, подбросил на ладони и улыбнулся.

— Эх и красавица! Добрых полфунта… А форма? Гляди, Сережа: ни единого изъяна, ни одной червоточинки! Каково только семечко? — Потом раскусил орешек и удивился: — Совсем нормальное. Полное и зрелое… Эй, ребята! Вы как брали шишки? Сбивали палками?

— Да нет, Иван Андреевич, собирали под кедрами, — откликнулся Пашка Вобликов.

Директор положил шишку на стол и взглянул на Сережу.

— Странно. Серьезных заморозков не было, а шишка валится.

Вожатый предположил:

— Это, наверно, от ветра. Вчера весь день дуло.

— Ребята! Есть идея, — сказал директор. — Вы хорошо поработали и, конечно, устали. Что, если устроить теперь отдых? Недельку погулять по тайге, между прочим, если будет охота, и пособирать шишки. А?

В ответ на это раздалось дружное «ура». Девчонки сразу же кинулись за мешками и рогожами. Но произошла заминка с выбором места работы. Сережа хотел вести отряд к заездку, а старшеклассники запротестовали.

— Там же шишек немного, — сказал Пашка Вобликов. — И пяти кулей не наберем.

Комсомольцы стали прикидывать, какие места богаче и удобнее.

— А не попытать ли счастья там, где копают элеутерококк? — предложила Варя. — Там по ручью кедра как будто много.

— А что? Это ведь идея, — обрадовался Сережа. — Только далековато. Захотите ли вы шагать ежедневно по четыре километра туда и обратно?

— Да зачем шагать? — возразил Лян. — Надо жить тайге. Сделать шалаши и жить. Дождей нету, комаров мало.

— Правильно! — поддержал друга и Коля. — На нашей пасеке и у дяди Кузьмы есть палатки.

Через час отряд в полном составе явился в лагерь ученых.

Маргарита Ивановна сначала удивилась, а потом обрадовалась.

— Смотри-ка, Зиночка. Мы тут ломаем голову, на кого оставить имущество, а сторожа — вот они! Лучше и не придумаешь.

Оказывается, по плану научных исследований женщинам нужно было выехать на две недели во Владивосток, а потом возвратиться и продолжать сбор элеутерококка после того, как опадут листья. Выехать-то было, конечно, просто. Да куда девать палатку с имуществом? Возить туда и обратно или оставить на пасеке у Матрены Ивановны? Это ж столько мороки! А ребята могли покараулить добро на месте.

— Мы едем завтра, — сообщила женщина. — Имущество сложим в ящики, закроем в маленькой палатке, а в большой можете жить. И удобно, и шалаши ставить не нужно.

— Нет, Маргарита Ивановна, — сказал Сережа. — Нам удобнее вон там, возле ручья, где колоды… Вот если девочки?.. Хочешь, Вера, устроиться тут с подругами? Не побоитесь ночевать одни на отшибе?

— А чего бояться? Маргарита Ивановна с Зиной жили здесь вдвоем, а нас сколько?

Часть ребят тут же убежали в тайгу за шишками, а остальные вооружились лопатами, топорами и принялись за работу на месте: очистили край поляны от травы и сухих листьев, натянули палатку, вбили в землю рогульки для котла. Когда шишкобои, нагруженные добычей, возвратились из леса, лагерь был уже оборудован. В палатке мальчишек ожидала постель из еловых веток, перед входом подковой пылали костры, а в стороне, возле небольшого огонька, возилась Любка. От черного, покрытого сажей котла по поляне и далеко вокруг распространялся аппетитный запах разваренного пшена и свиного сала.

— У-ух, здорово! — потянул облупившимся носом Митька. — Медведи в берлогах от аппетита слюнки глотают.

О халве, пирожных, карандашной палочке и вечерах у костра

С виду жизнь в звене пионеров после переселения в лагерь ученых текла почти так же, как во время заготовки ягод. Часов до четырех мальчишки и девчонки бродили с мешками в тайге, били шишки. Потом возвращались на бивак, обедали и, собрав обожженные в костре шишки, усаживались верхом на валежинах. У каждого тут было свое рабочее место — на ошкуренной колодине с десяток поперечных канавок, а внизу, на траве, разостланная рогожа или кусок мешковины. Когда шишки перекатывали по зарубкам зазубренным вальком, они крошились, и орехи с шелухой скатывались на подстилку.

Если куча дробленки поднималась у кого-то вровень с валежиной, над поляной разносилось:

— Эй, сапоги с ушками! Давай!

Дежурный старшеклассник натягивал на ноги резиновые сапоги, сгребал дробленку в бак и топил посудину в речке. Легкий мусор при помешивании в баке всплывал, а полные, увесистые орешки оседали на дне. Очищенные и промытые орехи рассыпали потом для сушки на широкой рогоже.

А после работы, как и на пасеке, подсчитывались полезные дела, затевались игры.

Да! С виду все было как и раньше. Но Петьке и его приятелям почему-то казалось, что в отряде что-то произошло. И это было не случайно.

В первые недели, пока отряд работал на пасеке, пионеры встречались с Пашкой, Тамаркой и другими взрослыми ребятами только за обеденным столом да по вечерам. А тут старшеклассники толклись рядом чуть не весь день. Стоило Митьке или Юрке крикнуть, что он нашел шишки, как за спиной вырастал Тимка: «А ну где? Покажи!» Едва Нюрка с Простоквашей набредали на кучу опят, как через кусты к ним ломилась Тамарка: «Глядите, какие! Не ядовитые?» Старшеклассники пристраивались к пионерам и во время бесед — сначала просто вертелись вокруг, а потом вступали я разговор.

Выбивая с друзьями орехи из шишек, Петька поинтересовался, для чего их принимает кооператив.

— А ты не догадываешься? — засмеялся Сережа. — Зачем же тогда калишь на железке да набиваешь карманы?

— Ну-у, — протянул Петька. — Это ж тут. А в городе плеваться скорлупками некультурно.

— Да, в приличном месте орешков не пощелкаешь, — согласился вожатый. — Зато из ядрышек можно сделать халву, начинку для конфет, ореховое пирожное. А детская ореховая мука вдвое питательнее манной каши. Кто болеет туберкулезом и ест ее, может избавиться от болезни.

— А кедровое масло! — вмешался в разговор Тимка. — Из него чего только не делают! Даже масляные краски, которыми пишут картины. Эти картины висят потом в музеях по пятьсот лет.

— Не точно, но верно, — с хрустом раздавливая очередную шишку, сказал Сережа. — В ядрышках кедровых орехов, если считать на проценты, масла больше, чем в семенах подсолнуха, горчицы или сои. Даже в знаменитой греческой маслине и то жира меньше. Из килограмма маслин можно получить пятьсот — пятьсот пятьдесят граммов съедобного масла. А килограмм ядрышек наших орехов дает шестьсот пятьдесят граммов. И кедровое масло ничуть не хуже маслинового или прованского, как его называют. Оно очень ароматное, питательное и вкусное. На холоде не застывает, не улетучивается, а при смешивании с сухими красками, не меняет их цвета. Поэтому художники и используют его вместо макового.

— Какого, какого? — не понял Алешка. — Макового?

— Вот именно, — подтвердил вожатый и, чтобы было понятнее, объяснил: — Еще в древности живописцы заметили, что самое лучшее масло для красок — маковое. То самое, которое получают из семян мака. Все картины, которые висят в музеях по пятьсот лет, написаны красками на таком масле.

— А почему в Сибири кедровые орехи мельче наших? — поинтересовалась Тамарка Череватенко. — Мы с мамой ездили к родственникам, я видала.

— Потому, что у нас здесь растет особый вид кедра — кедр корейский.

Митькина сестра Варя долго прислушивалась к разговору молча, но тут не выдержала тоже.

— И дались вам орехи! — фыркнула она. — Халва! Масло! Разве ж кедр только этим и знаменит?

— А чем еще?

— Да чем хотите, — Варя затянула под подбородком кончики косынки. — Ни один ученик и дня не обойдется без вещи из кедра.

— Ясно. Полы ведь, да парты в классах из кедра?

— При чем тут полы да парты? Я вовсе не о них говорю.

— А о чем же тогда?

— О карандашах. Вот о чем! Почти вся дощечка для карандаша делается у нас из кедра. Из него же и тес для шлюпок, и шпалы, и телеграфные столбы. А кедровой смолой лечат ожоги.

Так проходили в отряде вечера. И незаметно отношения между комсомольцами и пионерами перешли в дружеские.

О хрюкающих оленях, сообразительности белок и уроках для старшеклассников

На заготовке орехов некоторые старшеклассники поначалу продолжали подсмеиваться над пионерами. Тогда младшие, не сговариваясь, решили проучить насмешников.

В день переселения на поляну ученых, когда все вернулись из леса и собрались у палатки, один восьмиклассник отправился умываться к ручью.

— Ой, ребята! Что я нашел! — послышался его взволнованный голос. — Айда сюда!

Вместе со всеми прибежали и Петька с Ляном.

Восьмиклассник стоял у самой воды и, согнувшись, рассматривал что-то на земле.

— Олени! — объявил он. — Целое стало было. И совсем недавно.

Все сгрудились у берега, присели на корточки. Завязался спор, сколько было зверей, откуда они пришли, худо убежали. Лян в перебранке не участвовал. Внимательно осмотрев отпечатки копыт, он прошелся по следам вдоль ручья, а потом поддернул голенища сапог и побрел на другую сторону. Озадаченные старшеклассники примолкли и стали следить за мальчишкой.

Выбравшись на сухое, Лян минут пять ходил по молодому дубнячку, приседал, ковырял землю. Потом вернулся к ручью и сел на камень.

— Что, охотник, проверил? — ухмыляясь, обратился к нему восьмиклассник. — Я наврал, да? Не олени проходили, а тигры?

Лян, сохраняя серьезность, дернул плечом:

— Нет. Олени. — Потом уточнил: — Которые хрюкают, землю носом роют.

Не ожидавшие розыгрыша старшеклассники переглянулись и разразились неудержимым хохотом.

— Хрюкают! Ой, держите меня!.. Роют носом землю! Уморил!

Опростоволосившийся восьмиклассник побагровел, подступил к маленькому охотнику.

— Эй ты! Ври, при, да не завирайся. Я, по-твоему, дурак, да? Не разбираюсь, где свинья, а где олень?

— Зачем? Разбираешься, — вежливо улыбнулся Лян. — Когда лежит чашке, хорошо разбираешься.

Он измерил расстояние между следами и терпеливо объяснил, чем отличаются отпечатки оленьих копыт от кабаньих. Но парень упирался и продолжал твердить свое.

— Ладно, — сказал тогда Лян. — Давай позовем свидетелей.

— Каких это свидетелей?

— А таких. Которые живут тайге.

— Четвероногих, что ли?

— Четвероногих, двуногих — все равно.

Никакой таежный обитатель рассказать о том, кто был на берегу, конечно, не мог. Спорщик это понимал и потому согласился — надеялся, наверно, что так удобнее будет выпутаться из неловкого положения.

— Ну давай, давай! Посмотрим.

По знаку Ляна парни пошли за ним. Когда оказались метрах в ста от речки, маленький удэге рассадил спутников под деревьями, предупредил, чтобы никто не шевелился, а сам сломил прутик, очистил его от листьев и, выйдя вперед, прижался к стволу старой пихты. С минуту кругом стояла тишина. Только вдали негромко стучал дятел да слышалось какое-то цоканье. Выждав, Лян поднял руку и с силой махнул прутиком. Раздался звук, похожий не то на шорох, не то на хорканье. Секунд через пять он повторился, потом раздался в третий и в четвертый раз. Лян взмахивал палочкой и тут же, замирая, прислушивался.

Петька начал уставать и хотел уже встать, как вдруг с одной из лип что-то посыпалось. У вершины дерева вырисовался пушистый хвост, острые, с кисточками, ушки, блеснули бусинки глаз. Белка!

Зверушка, прячась за стволом, ловко перепрыгивала с ветки на ветку и, вертя головой, старалась рассмотреть, кто сидит и хоркает на земле. Точно такая же белка показалась на соседнем кедре.

«И надо же! — подумал Петька. — Сейчас подерутся!»

Увидев друг друга, белки заволновались, зацокали. Первая перепрыгнула уже на соседнее дерево. Но Лян взмахнул прутиком, и задиры, как по команде, разбежались. Хорканье палочки занимало их больше, чем возможность подраться.

С сучка на сучок, с ветки на ветку зверушки спускались все ниже и ниже. Но вот и конец кроны. Ниже — только голый ствол дерева. Озадаченные белки, не понимая, кто же их звал, затанцевали на месте. А Лян обернулся к старшекласснику, показал на зверьков и крикнул:

— Вот! Спроси их. Они видели, кто приходил речке. Если хочешь, спорь три дня.

А вечером на поляне то и дело слышалось:

— Гришк! А Гришк! Хрю-хрю? — И шутники приставляли ко лбу растопыренные пальцы — показывали, какие у свиньи рога…

Другие пионеры не спорили с Ляном. Завоевать уважение старших им было труднее. Но, несмотря на это, они его все-таки завоевали. Юрка, например, уже давно удивлял старшеклассников своей коллекцией насекомых. А после того как Маргарита Ивановна сказала при всех, что она обязательно отметит его благодарностью в своей книге за сбор и препарирование вредителей элеутерококка, парни вообще перестали смеяться над очкариком.

К Алешке старшеклассники относились уважительно потому, что он был звеньевым и лучше всех крутил на турнике «солнце».

А Петька, сам того не ожидая, удивил задавак знанием авиационной и автомобильной техники.

Первый раз свою осведомленность он показал, когда зашла речь о военных и гражданских самолетах. Старшеклассники никак не могли решить, какой самолет больше — ИЛ-62 или ТУ-104. Потом поспорили об американской машине В-52. Одни говорили, что это бомбардировщик, а другие — что истребитель. Петька припомнил рассказы соседа, бывшего летчика, и выложил данные как на ладошке — и про свои машины, и про американские.

А на другой день так же нечаянно Пашка Вобликов начал вспоминать со сверстниками, на каком горючем работают разные автомобили. Зимой парни ходили в автокружок. Но тут все перепутали. Петька не утерпел и тут же назвал машины, которым требуется солярка, перечислил работающие на чистом бензине, вспомнил даже о тех, которым требуется мазут.

— Врешь! — глянул с недоверием на него Пашка. — Откуда знаешь?

— Вот еще! — засмеялся Петька. — У меня ж отец шофер. Весной сдавал экзамен на первый, класс. Сядет вечером за стол и для репетиции рассказывает мне по порядку. А я мотаю на ус.

— На ус! — ухмыльнулся Пашка. — Где ж он у тебя, ус-то? На макушке, что ли?

Впрочем, он тут же оставил шутки и придвинулся К Петьке:

— А дорожные знаки помнишь?

— Помню.

— Намалюй: «Проезд закрыт».

Петька нарисовал.

— А «Обгон воспрещен»?

Пришлось нарисовать и этот.

— А «Впереди крутой поворот»? А «Внимание — дети!».

Вопросы сыпались один за другим, как осенние листья с липы. Вместе с Пашкой экзаменовать Петьку принялись чуть не все старшеклассники. И тут, надо признаться, Луковкин струхнул. С замиранием сердца ждал вопросов про устройство мотора и по электрооборудованию машины. Если бы кому-нибудь вздумалось поинтересоваться параллельным соединением аккумуляторов или системой смазки, пришлось бы сдаться к поднять руки кверху. Но, к счастью, все обошлось. Пашка Вобликов не только не посмеялся, но даже похвалил:

— Неплохо. Видать шоферского сынка по ухватке…

О Галином вкладе в журналистику, возмущении Мишки Закваскина, сражении со змеей и выводах Тимки Варежкина

Окончательно пересмотреть свое отношение к пионерам комсомольцев заставил случай с Галей и Митькой.

Как-то вечером младшая Череватенко подозвала к себе Веру и зашептала ей что-то на ухо.

— А не обманываешь? Может, все — выдумка?

— Ну! Что ты! Что ты! — обиделась Галя и вынула из кармана листок. — Не веришь — читай сама. Мама передала с Сережей.

Вера прочла и улыбнулась.

— Ну раз так, будем действовать. Ребятам не говори ни слова, а с вожатым я договорюсь…

Через час девушка уехала в Кедровку и вернулась только на вторые сутки с новеньким транзистором. Поставив его перед Галей, объявила:

— Вот! Папа подарил ко дню рождения. Ради твоего дела не жалко. Действуй!

— Транзистор? — удивилась и обрадовалась затейница. — Ты ездила домой?

Петька пробовал было выпытать у Гали, что она затеяла, но та упорно молчала.

— Нечего приставать, — строго заявила она. — Кончайте завтракать и марш за шишками! А в пять часов чтобы все были на своих местах возле речки. Объявляется сбор отряда и митинг…

В назначенное время собрались возле своих валежин. Галя уже ждала. Сидя на высоком ящике, она держала на коленях транзистор и осторожно крутила рычажки настройки.

— Как дела, затейник-самоучка? — пробираясь к своей колоде, съехидничал Мишка Закваскин. — Будем беседовать с марсианами, да?

— С какими там марсианами? — свысока поправил приятеля Варежкин. — Вызовем с того света Колумба, Наполеона, Кутузова. Правда, Галька?

Галя, продолжая свое дело, молчала. Из репродуктора неслись какие-то шорохи, попискивание. Петька подумал уже, что приемник испорченный, как вдруг над поляной раздался громкий мужской голос:

— Внимание! Внимание! Говорит Владивосток. Вы слушали передачу для животноводов. В семнадцать часов — повторный выпуск газеты «Приморский пионер»…

И почти сразу же заиграл горн, дикторы — мужчина и женщина — попеременно стали читать заметки про то, что делается и разных школах к пионерских лагерях…

Пионеры слушали с интересом. Но старшеклассники заскучали. Тимка, пересаживаясь ближе к приемнику, открыл уже рот, чтобы бросить какое-то замечание, но не успел. После паузы дикторша сказала:

— А теперь, дорогие ребята, мы расскажем вам о том, как живут пионеры и комсомольцы далекого таежного села Кедровки.

Тимка вскочил, как ошпаренный.

— Чего-чего?.. Кедровки?.. Нашей Кедровки? А?

Вид у парня был до того ошалелый, что Петька чуть не прыснул со смеху. Но тут было не до смеха.

— Вот уже четвертую неделю они живут в лесу, — вещал приемник. — Под руководством взрослых старшеклассники отремонтировали жилой дом и несколько животноводческих помещений, заготовили пять тонн сена, много дров, вспахали землю под будущие посевы. Не отстают от них и младшие ребята. Они подвозят на лошадях строительные материалы, собирают ягоды и орехи, готовят обеды и завтраки. Особенно старательно трудятся в отряде Паша Вобликов, Тима Варежкин, Тамара Череватенко, Петя Луковкин, Лянсо Кэмэнка, Нюра Барыбина…

Когда передача кончилась, над поляной повисла тишина. Слышно было только, как бормочет вконец растерявшийся Тимка:

— Старательно трудились Тима Варежкин и Паша Вобликов…

Старательно трудились…

Первым опомнился и сообразил, что произошло, Мишка Закваскин.

— Галька! Твоя работа? — тыкая пальцем в сторону транзистора и подступая к девчонке, заорал он. — Признавайся! Ты накалякала заметку на радио? Ты?

Галя пожала плечами.

— А хоть бы и я. Чего кричишь? Может, нельзя?

— А думаешь, можно? — еще больше распаляясь, загримасничал Мишка. — Тебе кто разрешил раздавать похвалы: Тима Варежкин, Паша Вобликов! А другие что? Хуже, да?

Старшеклассники сообразили, почему злится Закваскин, и зашумели:

— Обиделся! Видали вы! — крикнул кто-то из парней. — Его фамилию по радио не назвали!

— Вот именно! — подхватила Тамарка с подружками. — И правильно сделали, что не назвали. Лодырь же лодырем, а славу ему подай!

— А чего правильно? Чего правильно? Я разве про себя одного говорю? За нас же стараюсь.

— За нас не надо! — откликнулись старшеклассники. — Нам слава ни к чему. Старайся за себя.

— Ну и ладно. Пускай за себя. Пускай, по-вашему, я лодырь. А разве я меньше других работал, а? — Мишка сделал многозначительную паузу и уточнил: — Может, я хуже, чем Лян или Петька? Хуже, чем вот этот сынок управляющего, да?

Он схватил подвернувшегося под руку Митьку и хотел щелкнуть по затылку, но не успел. Рядом вырос Тимка.

— А ну убери руки! — спокойно распорядился он. — А теперь садись на свою колоду и слушай.

Тимка заставил Закваскина припомнить, что знают и умеют делать Лян и Юрка, посчитал, сколько надоила молока Нюрка, приготовила обедов Людка. Потом спросил:

— Понял теперь, на что, годится мелюзга?.. Вот то-то! Галька Череватенко какие заметки пишет! А ты кто? Если хочешь знать, так тебя обскакал даже Митька. Да!

Мишку это сравнение возмутило и вовсе.

— Но-но! Ты полегче! — вспылил он. — Героя нашел тоже. Митька-а!

— А что? Не герой, да? — взглянул на Закваскина Тимка. — Лучше уж помалкивай.

— Да чего — помалкивай? Чего — помалкивай? Если он со страху гадюку топтал ногами, так вы и растаяли? Героя нашли? Да? Да?

Услышав про гадюку, ребята набросились на него и высказали все, что думали про утреннюю историю и про его участие в ней.

А случилось в это утро вот что.

После завтрака отряд отправился в дальний, еще не обследованный распадок. Кто-то сказал, что там много кедров, и обещал хорошую добычу. Добравшись до распадка, ребята, и правда, увидели, что продирались сквозь чащу не зря. Увешанные шишками деревья стояли по всей долине и на всех склонах. Тимке и его приятелям особенно приглянулись молодые кедры, стоявшие под скалистым обрывом.

— Вот так находка! — закричали они. — Невысоко, а шишка какая крупная! Даешь лестницы!

Вожатый и старшие ребята полезли наверх, а девчонки и младшие разбрелись под деревьями и, задрав головы, примолкли. Вскоре откуда-то сверху послышался голос Сережи, вздрогнули ветки, и увесистые, как гири, шишки затарахтели по веткам, зашлепали по земле.

— А ну хватай! Кто больше? — кинулись вперед ребята из Алешкиного звена.

— Как раз! Так вам и дали! — засуетились старшеклассницы. — Эй, эй! За валежину не заходить! Там — ваше, тут — наше.

Все увлеклись работой. Никто не думал, что в такую минуту может случиться что-нибудь страшное. А между тем опасность была рядом. Над головами, над лесом и сопками, перекрывая хохот и разноголосицу, неожиданно, как удар бича, пронесся вопль ужаса. Вздрогнув, все повернулись, и Петька почувствовал, как у него по спине побежали мурашки.

В стороне от всех, там, где с обрыва сбегала каменная осыпь, сжавшись в комочек, сидела на корточках восьмиклассница Надька, а перед ней зловеще танцевала на хвосте большая змея. Тонкое гибкое тело гада колебалось из стороны в сторону, рот был приоткрыт, а темный язык так и стриг перед носом. Злобно шипя и дергаясь, змея как будто выбирала, в какую щеку ужалить девчонку.

Первым пришел в себя Митька. Перескочив через колоду, он в три прыжка очутился рядом с Надькой, толкнул ее в сторону и с маху двинул ногой в змею. Только удар пришелся впустую. Змея увернулась и, коварно изогнувшись, клюнула мальчишку в ботинок.

— А-а! Ты зубами? Кусаться? — возмутился Митька. — Тогда получай! На! На!

Нимало не задумываясь, он подпрыгнул, наступил на гадюку и начал топтать ногами. Змея извивалась, пыталась уползти в камни. Но тут опомнились и другие. Выломав палки, мальчишки бросились на помощь товарищу. Когда на крики с дерева спрыгнул вожатый, все было уже кончено. Старшеклассницы успокаивали перепуганную подругу, а мальчишки, тыкая палками под камни, проверяли, нет ли еще гадов.

Алеша рассказал о случившемся и показал, как Митька топтал змею ногами.

— Ногами? — спросил вожатый. Петьке показалось, что он побледнел. — Митька! А ну иди сюда! Снимай штаны. Живо!

Белобрысый думал, что его будут хвалить, а тут — на тебе! Штаны!

— Да я что ж?.. Я ничего, — залепетал он. — Зачем штаны?

— Вот именно. Зачем штаны, господа? — спускаясь с дерева и кривляясь, сострил Мишка Закваскин. — Кругом дамы, а вы вдруг — штаны! Фи!

Однако вожатому было не до шуток. Цыкнув на зубоскала, он раздел Митьку и стал вертеть во все стороны.

— Куда укусила? — с тревогой спрашивал он. — На икрах ранок нет? А на коленях?.. До живота не достала?

— Да кто там достал?.. Да чего ты? — хныкал Митька. Однако руки его проворно ощупывали и ступни, и живот, и икры. Старательно обследовали даже темя и нос.

К счастью, все обошлось. Ни единой свежей ранки на теле не было. Ободренный этим, мальчишка приободрился.

— Укусила! Как же! Так я ей и дался. У меня ж вон ботинки. И штаны длинные. А потом такие гадюки и не ядовитые. Отец на сенокосе им на хвосты наступал — хоть бы хны.

— Ага, хны, — вытирая кепкой вспотевший лоб и переводя дух, покосился на него вожатый. — Говори спасибо, что она не сумела тебя жигануть. Из-за холодов по утрам змеи теперь вялые. А жиганула — узнал бы, чем это пахнет.

— А что? — руки Митьки опять зашарили по телу, подбородок задрожал. — Умер бы, да?

— Ну умереть-то, может, и не умер бы — яд у этих змей не сильный, — а повалялся бы, как пить дать. Побольше, чем Вера после шершней.

Парень тронул змею палкой. Она, как живая, вильнула хвостом и медленно повернулась со спины на брюхо. На бурой коже все увидели ряд широких поперечных полос.

— Видите? — показал на них вожатый. — Змея с такими полосами называется рыжим щитомордником. Она живет в камнях и на сухих лесных тропах. А ее родственник, серый щитомордник, держится на открытых полянах у берегов речек. Вместо полос у него — черные круглые кольца. И не на спине, как у этого, а на боках…

Старшеклассники припомнили все это и категорически заявили Закваскину, что считают Митьку героем.

— Да за что герой-то? — продолжал упираться парень. — За то, что оттолкнул Надьку да топтал змею ногами?

— Вот именно.

— Ха! Геройство! Он же сиганул сдуру, не подумавши!

— А ты сидел на лестнице да смотрел, когда гадюка ужалит девчонку, с большого ума? — загалдели комсомольцы. — Дрожать за свою шкуру, когда товарищ в беде, по-твоему, — героизм, да?

Мишка покраснел и стал уверять, что не видел с лестницы ни девчонки, ни змеи. Но старшеклассниц провести было трудно.

— Врешь! Врешь! — закричали они. — Ты разглядел все первый. Первый и Сергею крикнул. А спустился с кедра последним. Боялся гадюки.

Выслушал Закваскин и еще кое-что неприятное. А когда шум затих, Тимка сказал:

— Ясно теперь тебе? Митька, когда сиганул на гадюку, может, и не думал. Такой уж он уродился: не умеет задумываться над тем, что делает. Да только душа у него от того не хуже. Может, даже и лучше, чем у таких, как ты, думающих… И вообще, с мелкотой некоторым надо полегче. Они хоть и мелкота, а могут дать сто очков вперед…

Что значил для звена этот отзыв, было ясно всякому. Переглянувшись, ребята радостно захлопали в ладоши, а Митька от полноты чувств даже крикнул «ура». Да и как было не крикнуть на его месте? Ведь из двух десятков старшеклассников над белобрысым чаще всего смеялся именно Тимка.

О потерявшихся родителях, визите в Кедровку и о внезапном повороте в судьбе Ляна

Всему, что делалось в отряде, можно было только радоваться. Петька, наверно, и радовался бы, если бы этому не мешало одно серьезное обстоятельство.

С некоторых пор, а если говорить точно, с середины августа, в сердце начало закрадываться беспокойство. Он все чаще вспоминал о доме, больной матери, о городских друзьях. К воспоминаниям сами собой прибавлялись заботы о школе: до занятий оставались какие-нибудь полторы-две недели, нужно было готовить учебники, тетради, а отец не приезжал и вел себя как-то странно. В пионерском лагере он бывал, как известно, каждые пять-шесть дней. Потом наезды стали реже, а после того как мальчишки обосновались на пасеке и начали работать в отряде, Луковкин-старший не показывался и вовсе. Из города, правда, стали приходить письма. Но все они были на одну колодку: отец сообщал скороговоркой про домашние дела, про то, что мать поправляется, сожалел, что не может завернуть к сыну, а в конце обязательно наказывал быть примерным и слушаться старших. Радости такие письма приносили мало.

Особенно муторно стало на душе, когда на пасеке появилась Людкина мать. Узнав, что она собирается забрать дочку и ехать в город на попутной машине. Петька прибежал к вожатому и заявил, что бросает все дела и едет с Простоквашей.

— Куда же это? — спросил Сережа. — Тоже в город?

— Нет. В Кедровку.

Вожатый понял мальчишку и не рассердился.

— А что тебе даст Кедровка? Ведь отца там нету.

Петька насупился и отвернулся.

— И что ж, что нету? Может, с ним говорил Яков Маркович. А не говорил, так попрошу позвонить в район.

Сережа подумал и согласился.

— Ну ладно. Только дальше Кедровки не ездить. И вернуться сегодня же, с дядей Кузьмой, который повезет доски на пасеку. Ясно?..

Поездка, против ожидания, оказалась удачной. Едва Петька появился в конторе, как Яков Маркович бросил дела и хлопнул ладонями по коленям.

— Эх, мать честная! Виноват я, брат. Закопался тут и совсем забыл про твои заботы.

Управляющий достал кисет, закурил и объяснил все подробно.

Оказывается, два дня назад он был в районе и видел отца. Старший Луковкин хотел написать записку, да передумал и попросил передать сыну все на словах.

— За мать можешь не беспокоиться, — сказал Яков Маркович. — Нынче либо завтра ее выпишут из больницы. Батька здоров тоже… Что ты скучаешь, родители, конечно, догадываются. Но приехать смогут не раньше чем через неделю. Так уж складываются дела.

— Да как же через неделю? — испугался Петька. — Ведь послезавтра в школу! Ребята из нашего класса будут заниматься, а я?..

Яков Маркович пыхнул папиросой, помолчал.

— Понимаешь, есть тут одна комбинация… Можно бы и сообщить, да вдруг не выйдет?.. В общем, даю тебе слово, что все будет в порядке. В учебе от других не отстанешь и родителей увидишь скоро. Веришь моему слову?.. Ну вот. Если веришь, катай тогда в отряд и не горюй…

Весть о выздоровлении матери и о том, что отец не забыл про него, успокоила. Помогая дяде Кузьме, Петька сбегал за лошадью, запряг ее, заглянул в магазин. Но, когда груженая телега покатилась по таежной дороге, настроение снова испортилось. Сидя на пружинящей стопке досок, Петька слово за словом вспоминал разговор с Яковом Марковичем и чем дальше, тем больше убеждался, что отец продолжает мудрить. В самом деле. Если мать выздоровела, то почему сыну нельзя быть дома? Подозрительным казался и намек на какую-то комбинацию.

Растравливая себе душу, Петька постепенно пришел к выводу, что в его жизни происходит что-то тревожное и непонятное. А судьбы друзей, между тем, складывались иначе. Взять хотя бы Колю. Сколько бед и несчастий свалилось на голову мальчишки! А кончилось все благополучно. В прошлое воскресенье дядя Трофим приезжал на пасеку и пришел к сыну. Коля и Андрюшка весь день не отходили от отца. Рассказывали ему, что делается в отряде, водили по огороду и пасеке, знакомили с друзьями. Вместе с сыновьями, веселая и довольная, бродила Степанида. В семье опять был мир и порядок!

Лучше не надо шли дела и у Ляна. О его будущем мальчишки даже и не задумывались. Придет день, думали они, маленький удэге сядет в моторку и умчится в таежный поселок, где его ждут мать и школа. Так, во всяком случае, поступил бы на его месте Петька. Но Лян повернул все по-своему.

Однажды утром, проснувшись до восхода солнца и не сказав друзьям ни слова, он убежал домой, а к обеду вернулся на пасеку вместе с отцом. Бригадир охотников пришел в гости принаряженный. Вместо обычной солдатской гимнастерки и парусиновых штанов на нем был суконный костюм и синий, с белым рисунком на груди, свитер. На ногах поблескивали лаком резиновые сапоги с рантами.

Гость и вожатый долго сидели за столом. Прихлебывая чай, охотник рассказывал про подготовку к ловле кеты, о видах на промысел. Потом Сережа повел его смотреть посевы и скот, принялся объяснять, чему и как будут учить ребят на школьном участке.

Отец Ляна интересовался всем.

У дальнего сарая на глаза попалось семейство свиней. Улегшись на траву и блаженно похрюкивая, дородная хавронья собиралась кормить малышей. Шустрые поросята, повизгивая и урча, лезли друг на друга, тыкались розовыми пятачками в брюхо, сладко чмокали.

— Ух, красавица! — прищелкнул языком охотник. — Одиннадцать детей! Целое стадо!

Под конец они завернули на пасеку, осмотрели точок, ульи и сели под навесом возле омшаника. Охотник закурил, а некурящий Сережа принялся строгать хворостину.

С минуту молчали. Потом охотник сказал:

— Хочу записать сына вашу школу.

Сережа принял заявление так, будто оно не было для него новостью.

— Что ж, дело хорошее, — кивнул он. — В Кедровке Ляну будет удобно.

— А можно? — все так же сдержанно справился гость.

— Почему же нет? Каждый советский человек может учиться там, где ему нравится. А Лян тем более. Ведь он — удэге и помогает нашей школе. Вон сколько настроил с друзьями!

Вожатый заверил охотника, что сам устроит Ляна в общежитие, рассказал, какие нужны документы для записи, пообещал помогать мальчишке в ученье.

Намерение устроить сына в русскую школу гость объяснил просто. В удэгейском поселке, сказал он, работает восьмилетка. Многие сородичи Ляна, закончив ее, а потом техникумы да институты, возвращаются домой врачами, бухгалтерами, учителями. Но Ляну такая специальность не нравится. Он мечтает стать зоотехником или агрономом. А у Кедровской школы есть ферма и земля, ее ученики будут проходить практику у опытных полеводов и животноводов. Если Лян поживет в таком селе года два-три, он обязательно поступит в сельскохозяйственный техникум. А этого хочет и сам мальчишка и колхозу выгода. Ведь в следующей пятилетке охотничья артель наверняка обзаведется и молочнотоварной, и свиноводческой фермами. Будут и поселке и огороды, и пасеки…

Проводив гостя, друзья окружили маленького охотника.

— Скажи. Лян, правда это? — дернула товарища за рукав Людка. — Неужто стонешь жить один-одинешенек в чужом селе? До родных ведь триста километров!

— Какие еще триста? — нахмурился мальчишка. — Отец — десять километров. Захотел — каждый день гости бегай.

— А мать? Как же без матери? — нерешительно подал голос Юрка.

— Очень просто. Охотнику самостоятельности привыкать надо.

— Ну-у! К самостоятельности! — протянул Петька. — Домой-то захочется!

— Может, захочется, — согласился Лян. — Тогда вертолет есть. Садись и лети каникулы.

Один Митька ничего не спрашивал и ничему не удивлялся. Он просто пустился вокруг друга в пляс.

— Ур-р-ра! Нашего полку прибыло! Ур-р-ра!

Глядя на него, заулыбались и девчонки. За лето они по-настоящему подружились с Ляном, и теперь тоже радовались, что он будет учиться в Кедровке.

О школьном интернате, долгожданном письме и о том, что узнал из него Петька

Трясясь с Кузьмой в телеге, Петька мог вспомнить еще о многом. Лошадь, помахивая хвостом, лениво брела по лесной дороге. Будто жалуясь на судьбу, стонало немазаное колесо, грустно шептались вокруг полуобнаженные деревья, а он все думал и думал.

Невеселые мысли не раз приходили в голову и потом. А между тем, как оказалось, настоящих причин для уныния не было.

Через две недели Петька снова собрался в Кедровку. Хотел сказать об этом Сереже, но вожатый опередил его.

— Вот что, Вера, — допивая чан, сказал он. — Кончим завтракать — собирай посуду и отправляйся с девчонками на пасеку. Обедать будем уже там… Звено пионеров ссыпет в мешки орехи и поедет следом за вами. Двоих или троих ребят пошлешь на лошади к дяде Грише. Пусть сдадут все, что собрано, и получат полный расчет. А я со старшеклассниками останусь тут снимать палатку.

— Заготовкам, значит, конец? — спросила девушка. — А как же с имуществом ученых?

— Да как-нибудь. Дня три покараулим. А там, глядишь, приедет Маргарита Ивановна…

Везти в сельпо собранные орехи поручили Петьке и Коле. А с ними вызвался ехать и Лян.

— Передавайте привет нашим! — кричали вслед соскучившиеся по родным старшеклассницы. — Пускай ждут нас домой послезавтра!

По приезде в деревню телега направилась прямо к магазину. Коля и Лян с помощью дяди Гриши взялись выгружать мешки и бочки, а Петька, не теряя времени, побежал в контору. Однако управляющего отделением на этот раз на месте не оказалось. За его столом, обложившись бумажками, щелкал на счетах какой-то парень. Нужный итог у него, наверно, не получался. Парень нервничал.

— Кого надо? — не очень-то дружелюбно уставился он на посетителя. — Якова Марковича? Нету такого. Был, да весь вышел… Срочно? Тогда жди…

Огорченный Петька вышел на улицу, сел на скамейку. Какое-то время сидел, ни о чем не думая. Потом случайно скользнул взглядом по противоположному зданию и от неожиданности вздрогнул. Еще совсем недавно это здание было заброшенным складом. Крыша его едва держалась, дверь отсутствовала, а стены внутри и снаружи были исписаны мелом. В знойную пору возле склада любили дремать телята. Забившись в тень и помахивая хвостами, они спокойно пережевывали жвачку, а завидев хозяина, ласково мычали и совались в руку влажными прохладными носами. Сейчас склад было не узнать. На месте разверстой двери красовалось маленькое крылечко — с перильцами, двускатной крышей и новенькими столбами. По сторонам крылечка в почерневшей от времени, но еще крепкой бревенчатой стене было прорублено по три высоких окна, крыша покрыта толем и залита черным, поблескивающим на солнце варом.

— Вот так здорово! — удивляясь тому, что не замечал перестроенное здание, пробормотал Петька. — Это ж, наверно, общежитие. Для ребят с рудника.

Так оно и было. Когда Петька взобрался на крылечко и переступил через порог, перед ним протянулся длинный, не очень широкий коридор. Он шел вдоль всей передней стены здания. Слова, в самом конце, находилась, должно быть, умывальная: сквозь приоткрытую дверь виднелись жестяные рукомойники, полки для мыла, а на полу специальные скамеечки для чистки обуви. В других комнатах, выходящих окнами на речку, стояли железные кровати и было сложено несколько полосатых матрацев. Дальше располагались комната для самостоятельных занятий и опять спальни.

В угловой комната работала тетя Поля. Сидя на крашеном подоконнике, она старательно протирала стекла.

— Никак, это ты, беглец? — узнав рыжий чуб Петьки, спросила она. — Откуда взялся? Или не уехал еще от Матрены Ивановны?

— Ну да. Не уехал.

— А чего в деревню прибег?

— Я не прибег. Приехал с ребятами на лошади.

Петька рассказал тете Поле о себе и обо всем, что делалось в отряде. А она в свою очередь о том, как будут жить в интернате ребята, показала построенную позади дома кухню и даже похвастала, что будет работать сразу и поваром, и комендантом общежития.

— Вот такие-то, сынок, у нас дела, — закрывая вымытое окно, сказала она. — Ступай к Марковичу. А как кончишь с ним, не забудь про Ивана Андреевича. Он тут вашим братом интересовался. Наказывал, чтоб заскочили…

Подходя к конторе, Петька еще издали услыхал громкие голоса. Управляющий добродушно урезонивал посетителя.

— Ничего не выйдет, браток. Как ни мудруй, а суть одна: премия приказала долго жить.

— Чего приказала? — горячился парень. — Надо по справедливости. Вот гляди!

— По справедливости и есть, — отодвигая бумажки, продолжал управляющий. — Скажи лучше, сколько у тебя в омшанике меду. Шестьдесят бочонков? — Яков Маркович повторил цифру и, заметив нового посетителя, повернулся к нему. — А сколько накатали вы, Петра, с Матреной Ивановной? Скажи-ка ему.

Петька переступил с ноги на ногу и взглянул на парня.

— Сто с лишним. Шестьдесят забрали на склад, а сорок три на пасеке.

— Во! Видал? — сказал управляющий парню. — Старуха с ребятишками набрала сто бочонков. А у тебя шестьдесят. Говорили тебе, как семьи наращивать, а ты свое гнул: сами, мол, с усами! Вот теперь и жуй свои усы.

Яков Маркович хлопнул ладонью по столу и обратился уже собственно к Петьке.

— Ну что, орел? Явился? — рука его извлекла из стола голубой конверт. — Бери вот. Это уже не от батьки, а от самой родительницы. Скоро увидитесь.

Схватив письмо, Петька дрожащими от волнения руками вскрыл его и прочитал:

Петьке стало стыдно из-за того, что сомневался в родителях. Удивило и решение о переезде в Кедровку.

— Да к-к-как же, Яков Маркович? Как нам жить в Кедровке, если у нас тут ни родственников, ни квартиры?

— Вона! Есть о чем говорить! Был бы, брат, толковый человек да работник, а квартира сыщется. — Управляющий придвинул к себе бумаги и, щурясь, посмотрел на собеседника. — Ты дом за пекарней видел?

— Какой? С голубыми окнами?

— Угу… Нравится он тебе?

— Ничего. Там огород и сад. А на двух деревьях были даже сливы.

— Правильно. Этот дом и займете. Все сливы твои.

— Ага! Там же живут. И мальчишка есть.

— Есть, — согласился Яков Маркович. — Да не будет. Через два дня твой родитель посадит их в машину и увезет на станцию. А назад прикатит с матерью и твоими вещичками.

— Ну? Через два дня? А кем же папка будет работать? Шофером на грузовике?

— Именно. Старый шофер от нас уезжает, а батька на его место.

— А дядя Трофим? Коля ж говорил, что шофером будет он.

— Нет, Трофима, как и раньше, назначили механикам. Сейчас он в Мартьяновке работает на комбайне. А кончится уборка — будет на тракторах обслуживать пасеки, ремонтировать машины…

Весть о переезде семьи в Кедровку подтвердил и директор школы.

— Запишут ли тебя в пятый класс? — повторил он вопрос Петьки. — А мы, дружок, тебя уже записали. И не только записали, а даже место за партой определили. Ты в городе где сидел — впереди или сзади?

Петька поежился, хотел соврать, но махнул рукой и чистосердечно признался:

— На первой парте. Классная руководительница сказала: чтоб не вертелся да не дергал девчонок за косы.

Иван Андреевич улыбнулся.

— Вот видишь? Придется посадить тебя под нос к учителю.

Потом Иван Андреевич написал записку и, протянув ее Петьке, наказал:

— Придешь на пасеку — передашь Сереже. А сейчас беги к друзьям и с ними сюда. Попьете молока, возьмете лошадь с телегой и поможете тете Поле.

О планах на будущее, ночном свидании у реки и о счастливом завершении всех дел на пасеке

Неожиданная перемена в жизни Петьки обрадовала его друзей несказанно. Они тут же принялись сочинять план на зиму — договорились вместе готовить уроки и охотиться на белок, обдумали, кого из кедровцев принять в звено, определили, кто будет играть в футбольной и хоккейной команде. За разговорами не забывали, конечно, и о работе — подвозили к школьному общежитию столы и кровати, складывали в поленницу дрова, убирали со двора мусор.

На пасеку приехали уже вечером. Лян тут же спрыгнул с телеги и побежал с новостями к отцу, Колю кликнула к себе Матрена Ивановна. Петька, не торопясь, распряг лошадь, хотел было идти разыскивать Юрку с Алешкой, но задержала Вера.

— Зачем их искать? — сказала она. — Садись лучше ужинать. За день ведь проголодался.

Не дожидаясь нового приглашения, Петька сел за стол и без стеснения уплетал все, пока живот не раздулся как барабан. А после разморила лень и захотелось прилечь.

Пересиливая сон, ополоснул у пожарной бочки ноги, прошел в спальню и, не раздеваясь, плюхнулся на ворох сена в углу. Хотел перечитать письмо матери, но веки смежились, в носу засвистело и все кругом пошло кувырком.

Проснулся уже ночью. Высокая луна краешком рога заглядывала в комнату. Косой оконный переплет четко вырисовывался на белой стене, а в дальнем углу раздавалось чье-то похрапывание.

Нащупав в кармане записку директора школы, Петька поднялся и стал пробираться к постели Сережи.

Парня на месте не оказалось. Не было и других старшеклассников. Одеяла и подушки лежали несмятые.

— Наверно, еще не поздно. Сидят где-нибудь на улице, — подумал Петька.

Однако ни во дворе, ни на пасеке никого не было. Окна дома Матрены Ивановны безмолвно смотрели в ночь темными глазницами. С террасы сошел Валет. Обнюхав гостя, он вежливо лизнул ему руку и, зевая, отправился на прежнее место.

Петька хотел уже вернуться в спальню, как вдруг услышал приглушенные расстоянием голоса. Где они? За домом? Нет. На пляже? Тоже нет. Ага! Возле купальни старшеклассников. Парни, наверно, придумали какую-нибудь штуку и, уложив пионеров спать, развлекаются. С ними, наверно, и Сережа.

В следующую минуту, обогнув угол дома, Петька уже мчался вдоль речки. Вот справа — свекловичное поле. Чуть дальше — родничок, из которого берут воду для питья. За родничком поворот, и тут же должна быть купальня.

Казалось бы, все просто. Но неизвестно почему, Петька вдруг вильнул в сторону и оказался на незнакомой звериной тропке. Пока разбирался да выходил на дорожку, старшеклассники потянулись к лагерю. Присев под кустом бузины (не хотелось попадаться на глаза), Петька видел, как прошагали Тимка и Мишка Закваскин. За ними прошли, перекинув через плечо полотенца, Тамарка и Варя, пробежал Пашка.

Но Сережи почему-то не было. Недоумевая, Петька поднялся, шагнул вперед и… замер на месте. До слуха опять донеслись голоса. Разговаривали как к до этого, возле купальни, но уже не много людей, а только двое.

— Значит, ты так вожатым и останешься? — спросила Вера (Петька узнал ее по голосу). — В совхозную мастерскую, как собирался, работать не поедешь?

— Не поеду, — откликнулся Сережа. — Конечно, на ремонте можно заработать больше, чем в школе. Да мать говорит, что лучше остаться дома. В районе нужно нанимать квартиру, ходить по столовым. Расходов больше, чем тут.

— Это правильно, — вздохнула девушка. — Только готовиться в институт вместе нам уже не придется.

— Почему? Я ведь, как вожатый, каждую неделю буду ездить в район. И в выходные тоже. А понадобится — можем встретиться в любой день. Двадцать пять километров на велосипеде разве расстояние? — Парень помолчал и добавил: — Потом это ведь и ненадолго. К лету сестренка вернется с бухгалтерских курсов, ты закончишь школу, и мы, как договорились, махнем в Уссурийск: я — в сельскохозяйственный, а ты в пединститут… Не передумала?

Вера ответила не сразу.

— Не знаю… Сам же видишь, как у меня получается. Луковкин убежал, другие скучали. Вдруг так же будет и потом — когда стану учительницей?

Сережа засмеялся.

— Ага! Скучали! Зато все было по науке. Как это по-твоему? Пе-да-го-гич-но. Во!

— Ну-у! Не издевайся. Я серьезно, а ты…

Однако вожатый не унимался. Копируя Веру, он скомандовал:

— Пионеры старшей группы! Становитесь в две шеренги. Пусть те, кто стоит сзади, поищут клещей у товарищей!

Послышалась какая-то возня, шлепки. Вера, должно быть, накинулась на вожатого. И тут же запищала сама:

— Сережка! Сумасшедший! Больно же!..

— Вот то-то! — засмеялся парень. — А еще хочешь со мной бороться! Разве не так ты командуешь ребятами, когда остаешься старшей?

— Нет. Теперь не так.

— А как же?

— Очень просто. Если вижу, что надо поискать клещей, подзываю к себе какую-нибудь девчушку и говорю: «Ну-ка посмотри, кто у меня там за шиворот полез. Не клещ ли?»

— И что? Лучше получается?

— Ну да. Она посмотрит, а потом и на себя смотрит. И другие за ней. А уж проверятся — не придерешься. Не то, что в шеренгах.

— Вот то-то и оно. Поняла, значит, как надо действовать? Вообще, если ты будешь попроще, учительница из тебя получится. Не унывай…

Догадавшись, что возле купальни никого, кроме Веры и Сережи, нет и что он подслушивает чужой разговор, Петька застыдился и стал выбираться к речке на голоса.

Маленькая, окруженная лесом полянка жалась к самой реке. Веселая и зеленая в летнюю пору, сейчас она была усыпана опавшими листьями и выглядела при ночном свете печально. Из-под ног Петьки на противоположную сторону прогалины убегал невысокий крутой обрыв. Над кручей смутно белел большой плоский камень, а внизу, у самой воды, стояла грубо сколоченная скамейка. На камне, кутаясь в широкий мужской пиджак, задумчиво теребила кончик косы Вера, а на скамье сидел вожатый. Парень, упершись локтями в колени, пересыпал в ладонях мелкие камешки. Время от времени какой-нибудь из камешков падал на землю, скатывался в воду, и по реке золотыми кольцами расходились волны.

— Чего убежала со скамейки? — спросил Сережа. — Иди назад.

— Ага! Назад! К такому медведю лучше не подходить, — мотнула косой девушка. — Посижу здесь.

— Ну и сиди, — спокойно улыбнулся Сережа. — Только усидишь недолго. Скоро назад попросишься.

— Ух, смотри! По тебе соскучусь, да?

— Соскучишься. А не соскучишься — придешь все равно.

— Это почему же?

— Потому. Вода в омутке за день нагрелась, возле нее тепло, а у тебя наверху ветерок. Озябнешь, вот и спустишься.

Вера подняла с земля какой-то листок, откусила хвостик и вздохнула.

— На все-то у тебя объяснение. О каждой травинке можешь сочинить повесть. Я вот и то у тебя научилась. Вспомнила, как ты про грибы рассказывал, и давай все ребятам выкладывать. Потом про кишмиш, про лимонник.

— Вот и хорошо. Им это нравится.

— Еще как! Слушают — рты поразевали… Только много ли я знаю? Ты — дело другое. Просто удивительно, откуда все выкапываешь.

— Ничего удивительного. Я же рос в деревне, ко всему присматривался, прислушивался. А в школе возился с юннатами, в книжках копался. Хочешь, дам мои выписки? У меня их три тетради — по растениям, по животным, по природным явлениям.

Петька кашлянул.

— Эй, кто там? — бросив на землю камешки и живо перекидывая ноги на другую сторону скамейки, насторожился Сережа. — Ты, Пашка, что ли?

— Да нет. Это я… Луковкин…

— Луковкин?.. Что там стряслось? Почему плутаешь в лесу ночью?

— Я не плутаю. Записка вот… Заснул и забыл.

Вожатый взял свернутую пакетиком бумажку Ивана Андреевича, прочитал при спичке и покачал головой.

— И надо было из-за такого подниматься с постели! Смотри, как вымок! Холодно?.. Ну ладно. Беги быстрей домой. Да смотри не заблудись. Мы идем тоже…

Повторять приказание не пришлось. Петька вскарабкался на обрыв и наперегонки с собственной тенью пустился к лагерю. Отбежав метров сто, остановился: хотелось проверить, идут ли следом Сережа и Вера. Но разобрать, где находятся парень и девушка, было трудно. Голоса звучали приглушенно. Вера, кажется, уговаривала вожатого поступить в педагогический институт, а он упирался:

— Нет. У меня дорога одна — в зоотехники…

Петька вытер рубашкой мокрые волосы, шмыгнул носом и теперь уже без остановки помчался к дому. Задержался лишь у самого порога, чтобы перевести дух и еще раз взглянуть на ночной лес.

На небе, вскарабкавшись почти к зениту, по-прежнему сняла луна. Ближние деревья, бросая на землю чернильно-черные тени, стояли задумчивые и сумрачные, а вершины дальних сопок, прорезанные голубовато-сизыми распадками, курились золотым дымом.

— Спл-ю-ю-у… Спл-ю-ю-у, — будто оправдываясь, кричала ночная птица. — Сплю-ю-ю-у…

Петька улыбнулся и погрозил обманщице кулаком:

— Врешь! Кабы спала, так не хвасталась бы. Вот я засну сейчас, так засну!

И свое слово он, конечно, сдержал.