За Синь-хребтом, в медвежьем царстве, или Приключения Петьки Луковкина в Уссурийской тайге

О живом ровеснике киевских князей, двойке за грамотность и рождении кодекса юных

После того как убили медведя да построили заездок, работы на точке поубавилось. Вместо тридцати — тридцати пяти ульев Матрена Ивановна с Сережей проверяли уже в день по десять — пятнадцать, а потом и того меньше.

У мальчишек и девчонок нежданно-негаданно появилась уйма свободного времени. Некоторые от этого даже растерялись. Но потом, конечно, привыкли и стали чуть не целыми днями пропадать в тайге — выискивали и осматривали в кустах птичьи гнезда, подкарауливали у валежин бурундуков и бесхвостых сонь, гонялись за стрекозами, рогатыми жуками да ежами.

Часто вместе с ними шел в лес и вожатый.

— Это кто кричит? — спрашивал он возле реки. — Слышите: царэ-тэрэ-тэк-тэк?!.. Не знаете?.. Камышевка. Маленькая серенькая птичка. Не больше воробья, а видали, как громко и четко выговаривает? Ну-ка, попробуйте повторить…

На вершине крутой сопки Митьке на глаза попалась однажды странная елка — невысокая, с редкими лапками и красной корой.

— Елка? — засмеялся Сережа, когда белобрысый подвел его к дереву. — А ты посмотри лучше. Есть на ней шишки? А смола в щелках?.. Нету? Вот то-то. Вместо шишек у этой елки красные ягодки, а хвоя очень ядовитая. И называется дерево не елкой, а тисом остроконечным. Очень редкое растение в наших краях. А в других оно и вовсе не встречается… Особенно удивляет людей долголетие тиса. Этому дереву, хоть оно и не толстое, наверняка тысяча лет. Оно росло еще тогда, когда на Руси правили киевские князья, а у нас тут бродили древние охотники-бохайцы — с деревянными луками, кожаными пращами и каменными топорами…

Каждый раз, когда Сережа рассказывал новую историю, Петька слушал его с раскрытым ртом. И, признаться, все больше завидовал: надо же, сколько интересных вещей знал вожатый! Хотелось и самому вот так же изучить лес, землю, зверей.

С удовольствием слушали вожатого и другие ребята. Стоило ему вспомнить про бохайцев, как девчонки начинали наперебой расспрашивать, какая у них была одежда, дома, украшения, потом растопыривали сарафаны и показывали, как бохайки кланяются друг другу, как наводят перед медным зеркалом брови, ходят в гости. Мальчишки делали «бохайские» луки и стрелы, привязывали к затылкам мочальные косы.

Если Сережа показывал сороку и спрашивал, о чем она кричит, начинали выдумывать:

— Сороке шубу пошили! Сороке шубу пошили! — кричали Нюрка и Людка. — Хвастает задавака своим нарядом.

— А вот и врете! А вот и врете! — напускался на подружек Митька, — она не хвастает, а жалуется: «Скоро кошки всех передушат! Скоро кошки всех передушат!» Поняли?

Но… Как ни веселились, как ни радовались ребята, а от Сережиных шпилек избавиться им все-таки не удавалось. Вожатый хоть и не зло, но подтрунивал над ними. Однажды он высмеял Петьку с его дружком и за тот самый закон мушкетеров, который они разработали для себя.

Случилось это, как помнится, в послеобеденную пору. Погода стояла ветреная, с дождем. Может, от этого, а может, и по другой причине Сережа решил отдохнуть на сеновале. Когда его высокая фигура появилась на пороге, мальчишки сидели на ящиках и плели корзинки. Маленький удэге накануне рассказал приятелям, какие вещички можно делать из прутьев, объяснил разные приемы и вот теперь прохаживался по сараю и проверял, как ребята справляются с заданием. Митька под его руководством выплетал огромную, чуть не с бочку, корзину для кормления коровы. Петька старательно трудился над ягодным лукошком, а Коля вот уже вторые сутки колдовал над сундучком с крышкой и железным замочком. Пахло ивовой корой, старыми сотами, сухой полынью.

Поднявшись по лестнице на сено и укладываясь на полости, вожатый случайно глянул в темный угол (вечером там ничего не было видно) и заметил листок.

— Хм, это что же? «Боевой листок», что ли?

Мальчишки переглянулись. Петька метнулся, чтобы перехватить листок, но опоздал.

— Та-а-ак, — насмешливо протянул парень, разбирая Колины каракули. — Значит, решили стать настоящими мужчинами и мушкетерами? А как эти слова пишутся по-русски, знаете?

Мальчишки молчали.

— Ну что ж, воды в рот набрали? Кто писал?

— Да кому ж писать, как не Кольке с Петькой, — хихикнул Митька.

— Ай-ай, Николай! — покачал головой вожатый. — Ты сколько классов кончил? Четыре? А ты, Петька? Целых пять? Здорово! Пять классов, а слово «мужчина» писать не умеешь!.. А где знаки препинания? Почему предложения начинаются с маленькой буквы, а в середине ни с того, ни с сего стоит слово с большой буквы? Срам! Стыд!

Друзья попробовали оправдываться, сослались на то, что писали не напоказ — для себя. Но Сережа разочарованно махнул рукой.

— Как хотите, а за грамматику больше двойки поставить вам нельзя.

— За грамматику? — насторожился Петька. — Ну и пусть! А что поставишь за содержание?

Вожатый посмотрел на него, на Ляна и почесал за ухом.

— За содержание?.. Тут, брат, нужно подумать. За инициативу твоя вожатая Вера или классная руководительница поставила бы, наверное, четверку. Не поскупилась бы.

— За какую инициативу?

— За почин, значит. За то, что решили стать мужчинами.

— Ага! Ага, Митька! — обрадованно повернулся Петька к приятелю. — Слыхал, что говорит Сережа? А ты что болтал?

Услышав громкие голоса мальчишек, в дверь сунулись и девчонки. (До этого они возились возле плиты красили ивовые прутья, чтобы плести из них разноцветные корзиночки для домашних мелочей.) Коля вскочил навстречу:

— Чего приплелись? Тут мужской разговор, а вы…

— Но-но, ты не очень-то! — вздернула нос Людка. — Забыл, как уговаривал Нюру подоить коров?

Заступился за девчонок и Сережа.

— Пусть слушают, — сказал он. — Не съедят вас.

Разговор продолжался.

— Что значит не трепаться? — спросил он. — Объясни, Петька.

— Да чего объяснять? Это ж просто: не врать. И, если что сказал, обязательно сделать.

— Быть правдивым, держать данное слово? Так, что ли?

— Ну да.

— Тогда так и запишем, — переворачивая листок и делая пометку на обороте, кивнул вожатый. — А как понимать слово «не задаваться»?.. Не хвастать и не зазнаваться, да?.. А что значит, никого не бояться?

Когда разобрали и эти пункты, вожатый на минуту задумался.

— А вы ничего не забыли? Как думаете?

Мальчишки пожали плечами. Петьке, по правде сказать, казалось, что больше говорить не о чем. Но стриженая Нюрка, оказывается, думала иначе.

— Забыли, конечно! — раздался от двери ее хрипловатый басок. — Самое главное как раз и забыли.

— Что главное? — повернулся к ней Коля. — А ну скажи. Ну?!

— А что? Трудиться — вот что! Каждый мальчишка, раз он хочет стать мужчиной, должен трудиться. Мужчины-то у нас, знаете, какие? Самая трудная работа достается им — и в шахте, и на стройке, и на поле. — Помолчав, Нюрка кашлянула в кулак и закончила: — А еще надо учиться, учиться и учиться, как скатал Ленин.

Сережа кивнул головой, хотел, наверно, поддержать девчонку, но не успел — затараторила Людка.

— Ага! А я не согласна! Да, не согласна! — вскочив с порога и размахивая зелеными кулаками (окрасились вместе с прутьями), затараторила она. — Ленин говорил учиться не одним мальчишкам, а всем. И трудиться — тоже. Если хотите знать, так это касается всех! И девчонок и мальчишек! Вот!

Ее горячность всех рассмешила.

— Давай, давай, Людка! — затопал ногами Митька. — Шибче, шибче! Только не захлебнись.

Вожатый засмеялся тоже. А когда девчонка умолкла, повернулся к мальчишкам и прищурился.

— А что, зюзики-карапузики? Может, она дело толкует? А?

— Конечно, дело. Чего спорить? — сдвинул темные брови Лян. — Ленина, учебу, труд — правильно.

— А про другое неправильно, — перебивая друг друга и поминутно вскакивая, зашумели Петька и Митька. — Другое девчонкам не годится.

— Как — не годится? Чего — не годится? — возмутилась опять Простокваша. — А ну-ка, дайте бумагу! Сейчас докажу!

Подскочив к Сереже, она выхватила у него листок и принялась перечитывать:

— Уважать товарищей не годится! Да? Держать слово не годится? Быть честной не годится?

— Ага, ага! Ты не выбирай! — запротестовал Петька. — Давай все подряд. Читай, что сказано про силу. Годится? А про то, чтоб не нюнить? Годится?

Людка немного смутилась. Но смеяться над собой не позволила.

— Ух, подумаешь! Это ж исправить легче легкого. Вот, глядите!

Она схватила с бочки карандаш и, сделав поправки, снова сунула листок вожатому. Вместо шести пунктов, придуманных мальчишками, на страничке теперь было десять. И против некоторых значилось. «Девчонкам нюнить можно», «Девчонке быть здоровой и ловкой». «Девчонкам — не пудриться и не краситься, наряжаться можно, только красиво».

Сережа прочитал пункты вслух и повернулся к мальчишкам.

— Ну как? Пойдет такой документ?

Коля с Петькой помялись.

— Пойти-то, конечно, может, — буркнул Коли. — Только что ж получается? Законы юных пионеров, да? А потом, что поставить сверху? Было-то про мушкетеров?

— Да-а… Тут ты, пожалуй, прав, — согласился вожатый. — Выходит, что главное из вашей грамоты как раз и выброшено. Только знаете что?.. Я думаю, это не страшно. Ведь когда вы писали про мужчину, разве не пионерские законы брали? Читайте: «Не хныкать, если трудно; не зазнаваться; быть смелым…» Разве это не по-пионерски? А?

Сережа взял листок и, нажимая на карандаш, жирно вывел:

Потом подумал и чуть ниже добавил:

Девчонки и Митька с Ляном окружили вожатого, стали выспрашивать, что значит слово «кодекс», зачем-то вспомнили про летчика Мересьева, о котором рассказывается в книге «Повесть о настоящем человеке».

Петьке с Колей ничего не оставалось, как отойти в сторону и снова приняться за корзинки. По правде сказать, им не очень-то нравилось, что Сережа повернул все по-своему.

Дулись на парня до самого вечера. Но перед сном Коля неожиданно повеселел и загадочно подмигнул приятелю.

— А знаешь, Петька? Это ж даже хорошо, что Сергей придумал свой кодекс да навязал нам девчонок.

— Чего хорошего? — вяло отозвался Петька.

— А того! Раньше-то в строительную бригаду просился кто? Ты да я. Не зря Сергей нас высмеял. А теперь можно небось проситься всем. Да! Поговорить с девчонками и айда! Нас же с ними шесть человек! Сила! Придем и скажем: давай, мол, звено пионеров.

— Да это ж… Это ж, знаешь, какая штука? — загорелся Петька. — Организовать звено, отремонтировать сарай, а потом развести в нем кур. Целую тыщу! А? Пошли к Людке, а потом к Сереже.

Так они и сделали бы, но, как нарочно, Сережа куда-то отлучился. А потом на пасеке развернулись такие события, что затею со звеном до поры до времени пришлось отложить.

О пользе головомойки, горьких размышлениях и товарищеской выручке

Странное получается дело! Когда человеку скучно и нечем заняться, время ползет прямо-таки по-черепашьи. С начала недели до субботы проходит чуть не целая вечность. Если же прожить так месяц, другой, а потом оглянуться назад, кажется, будто пролетел только день.

Совсем другое получается, когда у тебя куча дел. Тут, наоборот, дни бегут, как часы, а промелькнувшие недели кажутся месяцами…

Лежа на песке и подперев голову кулаками, Петька смотрел, как плещутся в речке товарищи, и перебирал в памяти разную ерунду, чтобы забыть о случившемся.

А случилось в тот день то, чего следовало ждать уже давно.

Утром, когда старшие уже работали, а мальчишки совещались, как еще добыть продуктов для стройки, в лесу загудел мотор.

— Трактор! — насторожился Сережа, отодвигая бочонок, на котором осаживал обруч. — Ползет из Березовки, что ли?

— Да нет, сынок, — возразила из-за плиты Матрена Ивановна. — Пора-то теперь горячая — сенокос, прополка. Березовцы гонять машину не станут.

— Конечно, не из Березовки, а из Кедровки, — поддержали ее Коля и Митька. — И вовсе не трактор, а автомобиль. Слушайте!

Звук, и правда, был ровнее, чем у трактора. И нарастал очень быстро.

— Как же он перебрался? — удивился вожатый. — Дожди хоть и кончились, а река еще глубокая.

Все помчались к дороге. Мальчишки хотели бежать дальше, да Сережа не разрешил.

— Незачем, — сказал он. — Вон видите? Машина уже видна… Да не там, не там! Смотрите на кедр с двойной вершиной.

Грузовик издали походил на ползущего по прутку жука. Через минуту этот жук превратился в спичечную коробку, потом в солидную черепаху, а когда машина подошла метров на сто, Петька уловил в ее очертаниях и окраске что-то знакомое. Таким же знакомым показалось и лицо в кабине.

— Отец! — сорвалось с губ. — Папка!

Это, и правда, был отец. Остановив машину, он неторопливо выключил газ и осмотрелся. Потом взял с сиденья туго набитый мешок и, хлопнув дверцей, опустился на землю. Петька сунулся навстречу, но отец равнодушно обошел его и, пожав руку Сереже, зашагал к дому. Здесь взрослые сразу же завели разговор о совхозных делах, о хозяине пасеки, который все еще был в отъезде, а Матрена Ивановна налила гостю чаю и принесла меду.

Что оставалось делать в таком случае? Петька, съежившись, сидел на ступеньках крыльца, вспоминал лагерные проделки и с тоской гадал о том, какое наказание ему уготовано. Таким равнодушным и холодным отец не был еще никогда.

Объяснение состоялось только после того, как Матрена Ивановна ушла в дом.

— А ну-ка, герой, иди сюда! — негромко приказал отец.

Петька поднялся на веранду и, робея, остановился перед столом.

— Шагай ближе. Докладывай…

Пришлось подробно рассказать про побег, пожаловаться на вожатую, на ее придирки.

— Ясно, — поморщился отец. — Во всем виновата, значит, Вера. Она не давала бедному Луковкину жить, придиралась, грозила написать родителям… Ну а Сергей? Обижал тоже?

— Нет. Кто сказал?

— А Яков Маркович? — не обращая внимания на вопрос, продолжал отец. — А Митькина сестра Варя и директор совхоза?

— Никто не обижал.

— Тогда зачем же ты их наказывал вместе с Верой?.. Сергею пришлось удариться в поиски, Вере работать за него в лагере, а Якову Марковичу с директором бросать все дела и думать, куда могли подеваться мальчишки.

Отвечать было нечего. Петька стоял, опустив голову.

Отец помолчал, побарабанил пальцами по столу и еще строже спросил:

— А про мать ты хоть чуточку думал?.. В то утро, когда вы сбежали, ей как раз делали операцию. Потом она две недели лежала без сознания, звала в бреду сына…

Это убило Петьку и вовсе. Представив себе мечущуюся в постели мать, а потом себя и Колю, весело шагающих по таежной тропе, он скривился, заморгал и, не сдержавшись, всхлипнул. Отец удивленно покосился на него, хотел что-то добавить, но передумал и только укоризненно хмыкнул.

— Вот так-то. Сейчас хлюпаешь, а когда надо думать, выкидываешь неизвестно что…

Чтобы дать сыну успокоиться, старший Луковкин начал о чем-то расспрашивать Сережу. Потом повернулся к сыну и сказал:

— Ладно. Можешь пока гулять. Я еду в Березовку. Вернусь, тогда и решим, что с тобой делать…

Вот это-то и испортило Петькино настроение. Отправившись с друзьями на речку, он даже не стал купаться. Распластался на песке да так и валялся, перебирая в уме всякую ерунду.

Впрочем, отвлечься не удавалось. Перед глазами вставало грустное, похудевшее лицо отца (каково-то ему одному!). Жаль было матери, а тут еще копошились в уме всякие мысли о товарищах, о Сереже. Догадываясь, что его заберут в город, Петька радовался этому и грустил. Радовался, потому что отъезд обещал встречу с матерью, а грустил из-за того, что нужно было расстаться с друзьями. Что ни говори, а он по-настоящему привязался не только к Коле и Ляну, но и к толстой Нюрке, и к насмешнице Людке, и к четвероногому Валету.

Заметив грусть приятеля, неловко чувствовали себя и мальчишки. Немного поплескавшись, они выбрались на берег, оделись и минут пять лежали молча. Наконец не выдержали.

— Э! Чего тут валяться! — стукнул кулаком по песку Лян. — Пошли собирать помидоры. Матрена Ивановна наказывала.

Нехотя поплелись в огород и принялись обшаривать кусты. Однако уже через пять минут Коля со злостью шмякнул гнилым помидором о землю и сел в борозду.

— Если увезут Петьку, то завтра явятся и за мной. Мать небось давно навострилась.

— Ну да, — кивнул Митька. — Тогда не веселиться тут и мне.

— А мне и подавно, — печально поддакнул Лян. — Одними девчонками играть разве станешь?..

И все же тревога мальчишек оказалась напрасной. Когда они услышали гул возвращающейся из Березовки машины и прибежали к дому, навстречу выскочила Людка.

— Знаешь, Петька, — оглядываясь и прикрывая рот косынкой, зашептала она, — ничего страшного не будет. Ты не бойся. Бабушка уже разговаривала с твоим отцом. Он отошел, не сердится. Да! Привез целый мешок продуктов — муки, масла, какао.

Она хотела сообщить еще что-то, но отец кликнул Петьку и сел на пенек.

— Ну-ка, выкладывай, что вы делали на пасеке.

Петька нехотя начал рассказывать. Отец шевелил прутиком бегающую по земле жужелицу, внимательно слушал, задавал вопросы.

— Значит, тут интересней, чем в лагере? — заключил он, когда Петька умолк. — Так я тебя понял?

— Ну да. Тут же только Сережа да бабушка. А они не ругаются.

— А где лучше? На пасеке или в городе?

Как следовало отнестись к такому вопросу? Сообразив, что он задается неспроста, Петька растерялся. К счастью, выручил Митька. Он сидел рядом и делал вид, что наблюдает за жужелицей. На самом же деле чутко ловил каждое слово Луковкиных.

— Понятно, на пасеке, — смело заявил он вместо Петьки. — В городе-то что? Одна пыль да толкотня. А тут, видите, и лес, и речки, и горы… Ага! А в тайге уже смородина поспевает. Скоро пойдут черемуха и орехи. — Потом, словно испугавшись своей смелости, белобрысый глотнул воздуху и вдруг выпалил: — Дядь! А дядь! Оставьте Петьку с нами до школы? А?

Отец, покосившись на непрошеного заступника, невесело улыбнулся:

— Ишь, адвокат нашелся! А не с тобой ли он дрался, когда был в лагере?

Митька повел ободранным носом, поморщился:

— Так то ж когда было! Мы уже помирились.

— Ну конечно! До первой ссоры.

— Не-е, дядя! — вмешалась стоявшая рядом с Митькой Нюрка. — Они ж, и правда, больше не дерутся. Мы Митьку воспитываем по кодексу юных строителей коммунизма.

— Митьку? А Петьку?

— Ну и Петьку, — уточнила Нюрка. — Только он не как Митька — первый не задирается. И вообще сознательный.

Увидев, что Петькин отец разговаривает с Митькой и Нюркой, осмелели и другие.

— Правда, дядя, — придвинувшись ближе и глядя и на гостя, попросил Коля. — Оставьте Петьку. Мы ж тут полезному учимся — за пчелами ухаживаем.

— Будем рыбу ловить, капканы ставить, — поспешил добавить Лян. — Отец покажет как.

Тронутый единодушием ребят, стерший Луковкин засмеялся и, обняв Петьку с Нюркой, сдался.

— Ну раз уж вам, галчата, без него не обойтись, пускай остается. В больницу-то к матери все равно не пускают. Лагерь закрыли. А в городе болтаться без дела и впрямь нечего.

Обрадованные мальчишки тут же затеяли неистовую возню — подбрасывали ноги выше макушек, носились по двору, ревели медведями, кукарекали. Взрослые, глядя на них, только смеялись да покачивали головами. Однако потом отец подозвал Петьку слова и строго предупредил:

— Только знай: если затеешь новый побег, драку или не будешь слушаться Матрену Ивановну и Сергея, на меня не жалуйся. В другой раз не спущу. Заберу домой, закрою в квартире — и сиди под замком до самого сентября…

Провожать машину босоногая команда отправилась в полном составе. Петька по праву родства занял место в кабине. Остальные забрались в кузов.

— Видал, как я ловко забросил словцо? — толкнув локтем Ляна, похвастался Митька. — Кабы не я, не видать бы вам Петьки.

— Ох, ты! — насмешливо фыркнула Людка. — Если хочешь знать, так ваш разговор с Петькиным отцом — одна комедия. Все решили без вас.

— Так тебе и поверили! Чего врешь? — накинулся на соседку Коля. — Кто решил-то?

— Да бабушка. Вот кто! Когда вы пошли на речку, я в кладовке возилась, а они с дядей на веранде разговаривали. Все слышно было.

— А что?

— Все. Сначала Петькин отец жаловался. Вот, говорит, прокуда рыжая, подрался, сбежал, а теперь добрым людям на голову навязался. Что делать с таким, ума не приложу. Придется, наверно, запирать в квартире.

— Так и сказал?

— А как же? Только бабушка ему на это свое: ничего, мол, он парнишка уважительный, толковый. И интерес ко всему имеет. Посмотрел бы ты, как он тут про пчел расспрашивал. А насчет того, что сбежал да подрался, тоже не страшно. Из них-то, таких, кто не дерется? И вожатая небось не святая. Сама дите еще…

Людка оглянулась, уселась поудобнее и уже спокойно закончила:

— А потом бабушка посоветовала оставить Петьку на пасеке. Если, говорит, у тебя жена на операции, лучше ничего не придумаешь: и самому облегчение и парнишке польза. Он же тут отдохнет, поправится. Да и тосковать по матери в компании меньше будет.

— И дядя согласился? — спросил Коля.

— Конечно. Чего же еще? Только не сразу. Сначала говорил, что Петька будет обузой. Да разве не знаешь, какая у нас бабушка? Чего рассуждать, говорит! У меня ж тут трое внуков. Одним больше, меньше — ерунда. Да! Не взяла даже денег. Хватит, говорит, и продуктов, которые привез.

Сообщение девчонки Митьку разочаровало. Однако по-настоящему огорчаться он, как известно, не умел.

— Подумаешь! — протянул белобрысый. — Бабка или и — какая разница? Главное, что Петька остался на пасеке. А раз так, надо спеть. Споем, а?

Подавая пример друзьям, он открыл уже рот, набрал в грудь воздуху, но неожиданно подскочил, клацнул зубами и, прикусив язык, взвыл от боли.

— В-в-в-ви-ии… В-в-ва-а! У-у-у!

Всю обедню певцу испортил ухаб. Когда машина выбралась из него и снова пошла по ровному месту, мальчишки и девчонки как сумасшедшие завизжали, захохотали.

— Вот так спел! Вот так потешил, Митек! Да ты не смущайся, пой, пой!

О живой посылке, соске с дымом и о необычной находке малышей

Нужно ли говорить, с каким настроением возвращался Петька на пасеку после проводов родителя?

Тяжелый камень ответственности свалился с души начисто. Никто больше не мог требовать возвращения в опостылевший лагерь, а самое главное — пошла на поправку мать. Разве это не счастье?..

— Ну что? Прокатились? — встретила ребят Матрена Ивановна. — Вот и слава богу. Наводнение, стало быть, кончилось. Теперь и самим в Кедровку сбегать можно, и добрые люди к нам наведаются. Заживем веселее.

— А какие люди к нам наведаются? — поинтересовалась Людка. — Какой им расчет веселить нас?

— Не веселить, балаболка, а работать приедут, — поправила внучку старушка. — Ты вон считала бочонки? Сколько их накатано с медом? Сто три говоришь? Вот то-то. Штук двадцать оставим на подкормку пчелам, а остальное — в Кедровку либо прямо в Спасск. Ежели ставить по двадцать бочонков в машину, сколько раз приехать потребуется? Потом, лес да кирпичи на ремонт надобны. Строители явятся…

Предсказание пасечницы сбылось очень скоро. Новые люди стали наведываться на пасеку чуть не каждый день. Однако первыми явились совсем не те, кого ждали. И уж никто, конечно, не мог предполагать, что при встрече этих людей такую важную роль сыграют Андрюшка и его маленький приятель Витюнька.

Кстати, о Витюньке и его появлении на пасеке следует рассказать подробнее.

Как-то утром Людка Простокваша, выглядывая с крыльца, заметила, что Нюрка явилась в гости с какой-то ношей. Издали рассмотреть, что у девчонки за спиной, было трудно. Маленькая доярка то и дело останавливалась и подбрасывала ношу на закорках.

— Наверно, посылка от Нюриных родителей бабушке, — решила Людка.

Однако скоро выяснилось, что посылка живая. Приблизившись к дому, Нюрка присела, ссадила ее на траву и, вытирая рукавом мокрый лоб, представила:

— Вот! Витюнька. Мой брат…

Витюньке было три года. В белом картузе с козырьком, в черном комбинезоне и с соской на перевязи он походил на оловянного солдатика.

— Здорово, Витюнька! — подкатился к малышу Митька. — Прискакал на персональном коне, да?

Паясничая, мальчишка боднул гостя в живот, дернул за козырек к, не стесняясь, протянул руку к соске.

— Это что? Пистолет, да? С портупеей?

Малыш повел плечом, напыжился.

— У-у… Нямка. Не тлогай!

— Нямка? Ох-хо-хо! Мужчина, а ходит с нямкой!

Митька хотел щипнуть карапуза за нос, но перед ним встала Нюрка.

— А ну не лезь! Сосет, и пускай сосет. Твое дело какое?

— Да разве ж хорошо? Большой уже, а с соской, — заюлил Митька. — Отучать нужно.

— Ага! Отучать! Думаешь, папка ему не говорил, что большие сосок не сосут? А он, знаешь, что ответил? Показал на папиросу и говорит: «Да, не сосут! У самого тоже нямка. Еще с дымом».

Людка стала пенять подруге за то, что она притащила братишку.

— Сама запарилась, и возись с ним, — ворчала модница. — Он же ни на речку не даст сходить, ни поиграть.

Нюрка смутилась.

— Да как же, Люда? И кодексе ведь что сказано? Уважать старших, помогать младшим. А я разве Витюньке помогала? Брошу одного дома, он и хнычет. И спрашивала бабушку Матрену, она сказала, что Витюньку надо брать с собой. Потом и Андрюшка скучает.

Говоря про Андрюшку, девчонка попала в самую точку. Малышу, и правда, жилось невесело. С утра вместе со взрослыми он трудился возле дома — кормил кур и цыплят, собирал в курятнике яйца. После завтрака, сыпнув в котелок соли, просил Сережу достать из колодца воды и шел за парнем на точок. Тут под его присмотром была долбленая колода. Прикрытая плотной крышкой, с крохотным отверстием спереди, она лежала на низеньких козлах и служила поилкой для пчел.

Сережа ставил ведро у колоды и уходил, а малыш принимался за работу. Первым делом он сыпал в ведро соль и размешивал ее хворостиной. Потом, краснея от натуги, стаскивал с поилки крышку, вычерпывал вчерашний рассол и заливал воду снова. Пчелы, почуяв свежую влагу, кружились над головой, совались в ведро и поилку. Андрюшка ворчал:

— Чего, дуры, лезете? Умырнете с головой — будете знать.

Пить насекомым разрешалось только после того, как он подходил к торцу колоды и начинал осторожно раскачивать вставленный в него колышек. Светлые капли воды одна за другой срывались с бревна на подставленную с наклоном доску и, растекаясь дорожкой, медленно катились к земле.

— Вот теперь пейте, — великодушно предлагал Андрюшка. — Вон какая получается речка!.. Да не пихайтесь, не пихайтесь! Всем хватит — брюхи полопаются.

Карапуз выполнял также разные поручения Матрены Ивановны, вертелся в омшанике, пас коров. Пробовал пристать и к ребятам. Да только Людка с Нюркой отмахивались от малыша, потому что он не был девчонкой. Митька награждал его щелчками, а Коля, хотя и заступался за брата, все равно не играл с ним.

— А ну тебя! Вот привязался еще! — отмахивался он. — С Валетом играй.

Когда Нюрка пожалела Андрюшку, Петька вспомнил все это и поддержал девчонку. Почему бы, в самом деле, не порадовать малышей?

За карапузов заступились и остальные, Людке пришлось примолкнуть, а обрадованный Андрюшка схватил гостя за руку и поволок смотреть цветные стеклышки, спрятанные в ящике у сарая.

Вдвоем малышам было куда веселее. Они охотно играли сами, смелее, чем раньше, вмешивались в дела старших, а другой раз и просто увязывались за мальчишками в лес, на работу.

Так же увязались они за ребятами и в тот памятный день, когда Петька, Митька и Лян отправились провожать домой Нюрку (девчонку приходилось провожать, потому что она не могла одна унести надоенное в обед молоко).

До поворота на соседнюю пасеку дошли благополучно. Нюрка взяла у Петьки ведро и, скрываясь в кустах, предупредила:

— Витюньку не бросайте. Я щас…

Малыши, как всегда, плелись за полкилометра сзади. Мальчишкам ничего не оставалось как пойти им навстречу.

Прошли до поворота тропы, не спеша пересекли знакомую полянку. Но где же карапузы? Ни Андрюшки, ни его приятеля на дороге не было.

— Эй, эй! Голопузые! Где вы? — крикнул Коля.

— Тута, тута! — раздался из-за кустов голос Андрюшки. — Бузину ломаем на прыскалки. Мы сичас.

— Сичас! Сичас! — передразнил Коля. — Вечно ждать вас надо.

Мальчишки двинулись опять к Нюркиной пасеке. Прошли шагов двадцать, а малышей все нет и нет.

— Андрюшка! Ты слыхал, что сказали? Гляди, я уже взял хворостину, — обозлился Коля.

— Да чего ты привязался? — плаксиво отозвался карапуз. — Иду жа!

Спустя минуту, он выбрался из травы и покатился шариком по дорожке. Следом семенил и Витюнька. Никакой бузины у них не было. Зато оба держали в руках подолы рубах и совали что-то в рот.

— Унюхали ягоды, — догадался Митька. — А ну, мокроносые, показывайте добычу.

Малыши нехотя расправили рубашки. У каждого было чуть не по стакану смородины и малины.

— Ишь ты! — восхитился Митька. — Дайте чуток.

Протянули руки и Петька с Колей. Но Андрюшка, прижав подол к животу, мотнул головой.

— Ага! Ругаетесь, так ищите сами.

— Правильно, Андрюк! — засмеялся Лян. — Пускай не грозятся… Где нашли?

Андрюшка показал в сторону кустов.

— Там… Коло бочек.

— Каких бочек?

— Обнакавенных. С медом…

— С медом? — переглянулись приятели. — Чего мелешь? Где им взяться тут с медом? Старые, наверно. Одни клепки?

— Нет. Бочки! — упрямо твердил малыш. — Чижолые.

Сообразив, что тут что-то не так, мальчишки заволновались.

— А ну веди! — шагнул вперед Петька. — Если врешь, никогда не возьмем с собой. А если говоришь правду, сделаю кораблик. Настоящий — с мачтой и парусом.

Шныряя в зарослях, Андрюшка разыскал свой след и уверенно повел ребят к ложбинке, заросшей кудрявым смородинником и малиной.

— Тут, — запыхавшись, сказал он. — Вот.

Петька раздвинул увешанные ягодами ветки и застыл, пораженный. Перед ним лежали три пузатых, крепко сколоченных бочонка. Сдвинутые вместе и прикрытые травой, они были почти незаметны. Только тот, кто стал бы рвать смородину, и мог увидеть их…

Об открытиях Ляна, Митькиной догадке и о том, что предпринял вожатый с дядей Егором

— Вот так да! — первым опомнился Митька. — Кто же их тут поставил?

Петька пнул ближний бочонок, но тот даже не покачнулся. Коля принялся осматривать находку, а Лян пошел вокруг. Через несколько минут все собрались на тропке и присели на корточки.

— Люди пришли оттуда, — раздумывая над чем-то, кивнул Лян в сторону дороги. — Тащили бочонки носилках. Три раза.

— Три раза на носилках? Почем знаешь?

— Знаю. Следы. Потом — плетеные носилки. Лежат кустах.

— А чьи бочонки, не знаешь? — спросил Петька. — Может, наши?

— Нет, не наши, — сказал Коля. — Сергей писал на донцах красным, а тут карандаш синий.

— Тогда чьи же?

Мальчишки молчали. Наконец, Митька хлопнул ладонью по колену.

— Знаю, чьи! Ворованные. Вот!.. Ворюга-пасечник унес бочонки из омшаника. Когда отец с кладовщиком проверят взяток и запишут выкачанный мед в книги, этот субчик заберет краденое да и продаст на базаре. Ясно? В прошлом году так уже было.

Мальчишки заволновались. Что теперь делать? Вдруг грабители близко? Они ж и убить могут…

Озираясь и забыв про все на свете, собрались уже пуститься наутек, но Петька напомнил, что малышей нельзя оставлять в лесу.

После короткого совещания решили послать на пасеку Митьку. Остальные должны были играть на дороге и смотреть, не подъедет ли кто за бочонками. Митька рассудил, что воры при посторонних за краденым не полезут. А если и полезут, так их можно запомнить и сообщить приметы, кому следует. Разве не так, в самом деле?

Возникло, правда, опасение, что бочонки утащат незаметно в тайгу, но Лян успокоил:

— Телеге или машине близко не подъехать. А носилками — пускай. Найдем.

Сережа, услышав про то, что случилось в лесу, прикатил с Митькой на велосипеде. Осмотрел находку, побродил вокруг и объявил:

— Выходит, зюзики, вы правы. Мед ворованный. Только, чтобы украл его пасечник, не похоже… Вы посидите тут еще, а я свезу Витюньку домой и поговорю с его батькой. Они тут ближе всех, и бочонки, наверно, их.

Так оно и оказалось. Нюркин отец — здоровенный дядька с широченной грудью и огромными, как у боксера, руками — примчался бледный, взволнованный.

— Ясно! Те самые и есть. Видал на донцах номера? Первенькие. В омшанике тесно, так я их выкатил под навес. Кто думал, что такое случится?

Бранясь и жалуясь, он тут же ухватился за бочонок, намереваясь выкатить его на тропинку. Но Сережа остановил:

— Постой, дядя Егор. Забрать-то мед не задача. А не придут ли за ним снова?

— Это кто же? Бандюги эти?

— Ну да. Сегодня мы отняли у них твое, а завтра они отправятся к Матрене Ивановне или к Кузьме.

Егор поскреб подбородок, согласился:

— Это, парень, так. Меня не забудут, чай, тоже… Ловить, что ли?

— Да надо бы.

— А как? Вызвать из Кедровки дружинников?

— Не стоит. Хорошо бы управиться самим.

Егор, присев на бочонок, уперся руками в колени.

— Самим, пожалуй, не выйдет. Маловато силенок.

Сережа взглянул на него и засмеялся:

— Маловато? Полюбуйся на себя: кулачищи — молоты, плечи как у медведя.

— Оно, конечно, — смутился Егор. — По молодости-то да по дурости валял на спор бычка… И ты тоже не из хлипких. Да только ведь сколько нас? Двое! А их целая шайка. Вот о чем думать надо.

Мальчишки при упоминании о шайке поежились. Стало жутко опять: ну, как жулики сидят в кустах да целятся в кого-то?

Однако Сережа с пасечником не согласился.

— Нет, дядя Егор, — сказал он. — Их тоже немного — двое или трое. Кабы собралось больше, бочонки лежали бы уже в Мартьяновке. И не три, а целый десяток. Справиться, думаю, справимся. Нас ведь с Кузьмой тоже трое.

Тут же Сережа выдрал из блокнота листок, написал записку и, вручая ее вместе с велосипедом Митьке, наказал:

— Свези дяде Кузьме. Чтоб одна нога тут, другая там. Потом всей компанией к Матрене Ивановне и сюда ни шагу. Узнаю, что спугнули воров, — не пеняйте…

А ночью события развернулись почти так же, как во время охоты на медведя. Только на этот раз все мальчишки были вместе, а Матрена Ивановна оказалась предусмотрительнее Сережи и крепко закрыла их в сарае.

Первым услышал далекие выстрелы и крики Лян. За ним скатился с кошмы и забарабанил в дверь Коля.

— Баба! Открой! — закричал он. — Слышишь? Открой!

Сначала никто не отвечал. Потом на веранде раздалось неторопливое шарканье.

— Кто кричит? — послышался голос пасечницы. — Ты, Колька, что ли?

— Я! Открой, говорю. Надо на улицу.

— На какую еще улицу? По каким таким надобностям?

— Ну по таким… До ветру…

— А-а, ежели до ветру, — обойдешься. Я там ведро поставила, пошарь-ка.

Надо же такое! Не солоно хлебавши, мальчишки полезли к щелям в стене. Но разве через щель что-нибудь рассмотришь? На улице ведь стояла кромешная тьма.

— Эх, житье разнесчастное! — стукнувшись в поземках головой о стропило, зло зашипел Митька. — Там рукопашная, а ты тут лупай, как сыч. Хоть бы одним глазом глянуть.

Вдали что-то мигнуло. Луч света, пробившись сквозь щели, медленно пополз по стене, передвинулся к двери, упал на развешанную под крышей медвежью шкуру. Послышался ровный, постепенно нарастающий гул.

— Автомашина! Отец едет! — крикнул Петька.

— Ага, один твой отец и шофер, — хмыкнул Коля.

Другие, прижавшись к щелям, молчали. Машина же между тем приближалась.

— Ой, ребята! — неожиданно вздрогнув и отползая в сторону, зашептал Митька. — А что, если это воры? Приехали за ворованным, постреляли наших и теперь идут расправляться сюда?

У Петьки забегали по спине мурашки. Шутка ли, в самом деле, если разбойники ворвутся во двор и застанут их запертыми? Передушат же, как цыплят.

Испугался, кажется, и Коля. Горячая ладонь его, лежавшая на руке Петьки, вздрогнула, а худенькое плечо еще плотнее прижалось к боку товарища.

О поимке грабителей, неосторожности Кузьмы и Колином отчаянии

Подойдя к пасеке, машина сделала разворот и зловеще поползла к дому. Единственный глаз ее подозрительно ощупал свинарник, точок, метнул сноп света в конуру Кудлая, с силой уперся лучом в террасу и вдруг, сверкнув, погас. В ту же секунду умолк и мотор.

В наступившей тьме неестественно громко звякнула щеколда.

— Кто там? Вы, Сергей, что ли?

Ответ последовал не сразу, и от этого сердца ребят заколотились еще сильнее. Петька стал зарываться в сено. Но тут раздался голос Кузьмы.

— Мы, Ивановна, не пугайся.

Пасечник говорил спокойно, буднично, точно вернулся не с облавы на воров, а откуда-то с сенокоса или из поездки в деревню. Однако в тоне его и словах чувствовалось что-то недосказанное, тревожное. Матрена Ивановна, должно быть, заметила это и заволновалась:

— Да откуда же у вас машина? Все ли целы? Где Сергей?

— Целы, целы, — успокоил старушку Кузьма. — Сергей вон в кабине, Егор в кузове… Чем ахать, ты бы лучше подыскала бинтов, либо чистых тряпок. Одного тут поцарапало, перевязать надо.

— Поцарапало? Ах, господи! Небось руки-ноги переломало, а ты…

Матрена Ивановна поспешила в дом, а остальные собрались у автомобиля.

— Откидывай борт, Егор, — распоряжался Кузьма. — Так… Теперь бери спереди. А ты, Сергей, давай свет. Теперь уж не спрячешь.

Прилипнув к щелям, мальчишки видели, как Кузьма и Егор сняли что-то с машины и, осторожно придерживая, понесли к крыльцу. Возле ступенек неловко потоптались, взошли и уложили ношу на пол.

— Так. Кажись, хорошо… А кровищи-то!..

Кузьма, распрямившись, шагнул назад и остановился в проеме дверей. Егор, наоборот, опустился на корточки и, щурясь от света, принялся разматывать какую-то тряпку. Черная лохматая тень его, будто чудовище, металась по стене. Когда пасечник кончил работу, на стене отчетливо обозначился силуэт двух непомерно больших подошв. Тот, кого положили на пол, был обращен ногами к свету.

Убитый или раненый человек!.. Петьку снова охватил страх. Кого постигло несчастье? Что будет теперь?

Между тем Матрена Ивановна вышла из комнаты с полотенцами и ветошью. Протягивая их мужчинам, хотела что-то сказать, ступила вперед и вдруг в отчаянии прижала руку к груди:

— Ай, добрые люди! Да что ж это делается на белом свете? И как же он, горемычный, к вам попал? Убитый? Ой, горюшко-то, горе!

Она метнулась к лежащему, но Кузьма взял ее под руку и осторожно повел с террасы.

— Ну-ну, не надо, Ивановна, — уговаривал он. — Пускай тут Егор управляется. Он на войне санитаром был, дело знает. А Сергей, если что, поможет.

Кузьма усадил старушку на бревно и, достав кисет, принялся вертеть папиросу.

— Ты больно-то не убивайся. Слышишь?.. Живой он. Без памяти только. Ну да… Голова ушиблена… Кто, говоришь, ушиб? Не мы… Свои же дружки порешить хотели…

В кузове автомашины кто-то завозился, захрипел. Кузьма подошел к открытому борту.

— Что?.. Затекли руки? Воровать да калечить людей они у вас не затекают. Не отвалятся, чай, и тут… Нету, говоришь, закону? Ну это ты, субчик, ошибаешься. У нас тут законы свои, таежные. Ежели хочешь, можем познакомить еще раз.

Пасечник потянулся, проверил, должно быть, на бандите ремни и, не спеша, прошел на старое место возле Матрены Ивановны. Какое-то время, светя огоньком, тянул папиросу, потом вернулся к рассказу о раненом.

— Машина эта, выходит, его. На ней компания прикатила за ворованным… Ага! Тот, что в кузове, да еще один пошли за бочонками, а шофер выключил мотор и остался на дороге. Мы, конечно, дождались, пока они возьмутся за носилки. Потом накрыли. Егор с Сергеем одного скрутили сразу. А другой, не будь дурак, кинулся к машине. Я было за ним, да на грех запутался в бурьяне. Пока поднимался — на дороге, слышу, уже драка. Один приказывает заводить, а другой упирается: возить, мол, краденое не уговаривались. Кинулся я к ним, пальнул вверх, да куда там! Тот бандюга, что от нас вырвался, сиганул в кусты и к речке. А шофер стоит на дороге, зажимает рукой висок и качается. Качнулся раз-другой да и сел. Досталось заводной ручкой, либо свинчаткой…

Во дворе и на сеновале воцарилась тишина. Слышно было лишь, как возится на веранде Егор да хохочет где-то филин.

— Господи! Господи! — всхлипнула опять Матрена Ивановна. — Была семья, жили, как люди. Потом выпивки, дружки разные. А теперь и жизни решился. Дети-то, дети разнесчастные! На кого осталися?

— Ну-у, завела! — с неудовольствием проворчал Кузьма. — Сказано ж тебе: живой он!

На этом разговор прервался. С веранды послышался голос Егора:

— Ну-ка, Кузьма, иди сюда, — позвал он. — Надо решать, что делать дальше.

Мужчины о чем-то поговорили. Кузьма еще раз осмотрел пострадавшего и повернулся к машине:

— Сергей! Ты где там? Готовься в дорогу. Трофима надо срочно доставить в больницу.

Имя пострадавшего до сих пор не произносилось. Взрослые, должно быть, помнили о ребятах и называли его по-разному — то шофером, то раненым, то просто парнем. Теперь же Кузьма проговорился, и его оговорка обошлась очень дорого.

— Трафим!.. Папаня!

Не помня себя, Коля сорвался с места и кинулся к двери.

— Отоприте сейчас же! Папаня! Я хочу на улицу! Слышите?!

Петька, глядя в щель, видел, как переглянулись Егор и Сережа и как опустились руки у Кузьмы. Лишь через минуту к дверям сеновала подошел Сережа:

— Ну чего ты, Николай, надрываешься? Кто тебе сказал, что это отец?

— Не надо мне говорить. Я сам знаю. Дядя Кузьма вон назвал Трофимом, а бабка про семью причитала!

— Ну так что же, что Трофим? Или Трофимом только твоего отца и зовут? — продолжал уговаривать парень. — Это ж наш знакомый из района.

Но Коля продолжал рваться наружу.

— Ну раз не понимаешь, тогда, как хочешь, — сказал вожатый и отошел к дому.

Мужчины опять перенесли раненого в машину, уложили на мягкую подстилку и подняли борт.

— Я еду наверху, — забираясь в кузов, сказал Кузьма. — А ты, Егор, садись в кабину. Смотрите с Сергеем, чтоб не трясло.

Грузовик фыркнул, попятился и, делая круг, пополз к дороге. Мальчишки перешли к другой стене. Прижавшись лбами к бревнам, долго провожали глазами трепетавшее перед автомобилем пятнышко света, и когда оно исчезло, отползли в сторону и, опечаленные, примолкли. Коля до рассвета пролежал у стены, горестно всхлипывая и шурша сеном.

Об одном старом знакомом и обнадеживающих известиях

Утром догадка Коли подтвердилась.

— Ой, Колька! — сочувственно глядя на брата, сказала Людка. — Знаешь, какой дядя Трофим был бледный? Глаза закрытые, голова обвязана, а тряпка вся черная от крови. Сама видала!

Коля, скривившись, всхлипнул.

— Вида-а-ала!.. Чего же ты меня не выпустила? Сестра называется! Я хоть проводил бы до больницы.

Простокваша покраснела:

— Да как же я могла? Меня ведь бабушка тоже закрыла. Выдернула щеколду, и все. Сиди, говорит, и носа не высовывай. Я хотела вставить вместо щеколды карандаш, а он не лезет.

Матрена Ивановна не стала скрывать несчастье тоже. Когда внук спросил ее про отца, старушка прижала его голову к груди и расплакалась вместе с ним.

О работе в тот день и назавтра никто не думал. До того ли было? Матрена Ивановна бродила по двору как потерянная. Коля, прячась по углам, то и дело смахивал с лица слезы, а Людка с тревогой посматривала на них и тоже помалкивала. Только Митька, Лян да Петька крепились. Чтобы подбодрить других, они, как всегда, работали в огороде, кормили скотину, пробовали даже шутить. Но если говорить по правде, тяжело было на душе и у них. Когда Коли не было рядом, ребята усаживались на землю и, подогнув ноги калачом, обсуждали события.

— Вот какие водятся люди на свете, — хмурясь говорил Петька. — Украли на шестьсот рублей меду, и совесть не мучает. А у пасечника семья. Чтоб расплатиться за покражу, нужно работать полгода.

— Что говорить! — решительно поддерживал Лян. — Бесстыжие!

А Митька уточнял:

— Паразиты!

Но все же беда постепенно отодвигалась. Матрена Ивановна, которой приходилось думать про пасеку да про внуков, все чаще забывалась в работе. Коля, выплакав накопившиеся слезы, вернулся к товарищам. А Людка и Митька, сами того не замечая, стали то там, то тут затевать веселые перебранки.

Совсем разрядилась обстановка после того, как на пасеку прикатили новые гости.

Как-то в обеденную пору на дороге опять загудела машина. Ребята выбежали ей навстречу и начали гадать, кто едет к ним из Кедровки. Мальчишки думали, что это Колин дед или Сережа, но ошиблись. Вместо громоздкого грузовика к дому Матрены Ивановны подкатил юркий ГАЗ-69. Из него не спеша вышли незнакомый шофер и старый седой мужчина. Потом выскочил Сережа, покряхтывая, выбрались Яков Маркович, худенький черноглазый директор кедровской школы Иван Андреевич и, наконец… Константин Матвеевич. Ну да! Тот самый Константин Матвеевич, с которым Петька, Лян и Коля беседовали в удэгейском поселке и который надоумил их собирать приморские самоцветы!

Разминая затекшие ноги, старик осмотрелся и зацепился взглядом за рыжий Петькин вихор.

— А-а, старый знакомый! — улыбнулся он. — Ты что же, дружок? Сбежал из лагеря сам да еще и приятеля уволок?.. Видать, зря угощал я тебя клубникой?

Петька, который никак не мог припомнить, где он видел этого человека, услышав про клубнику, сразу представил себе совхозную контору, молодой сад и разговор на крылечке.

— А вот и нет, не зря, дедушка! — поспешил он оправдаться. — Из лагеря я сбежал один. Да! Коля ведь не лагерный. И потом отец меня за побег уже нагонял. А эти ребята здешние. Собираются к нам только на день.

— Вишь ты! Как в детским сад, что ли?

— Ну да. Только мы не малыши — пионеры.

От печки, вытирая руки о передник, шла Матрена Ивановна. Гость поздоровался с ней и кивнул в сторону ребят:

— Что скажешь, Ивановна? Не надоели они тебе? Не объели еще?

— Ну-у, придумаешь, Кирилл Антоныч! Хлеб-то да сало они свои носят. А картошки да огурцов разве жалко? — Старушка немного помолчала, потом сокрушенно вздохнула: — Кабы не детишки, как бы я тут сейчас?

Кирилл Антоныч посерьезнел:

— Это ты правильно… А где его орлы?

Матрена Ивановна показала глазами на Колю и стоявшего в стороне Андрюшку.

— Та-ак, похожи, — усаживаясь на бревно, улыбнулся мальчишкам гость. — Папкины сыны, значит? Ну-ка, Трофимыч, садись рядом… Жалко отца-то?

Коля отвернулся, на ресницах блеснули слезы.

— Ну-у, это уж ни к чему. Ты ж мужчина, — обнял мальчугана Кирилл Антонович. — Да и не такие плохие вести привез я вам, чтобы плакать… Нынче утром разговаривали мы с доктором, который лечит батьку. Поначалу, говорят доктор, положение было трудное. На виске повреждена кость, потеряно много крови. А теперь опасность уже миновала. Рану зашили, переливание крови сделали. Больной в сознании и недельки через три будет дома. Так что убиваться не следует. Все будет в порядке.

На лице у Коли засветилась надежда. Но только на миг. Мальчишка опустил голову и всхлипнул снова.

— Да! Знаю я. Сергей успокаивал тоже, говорил, что это не папка. А что получилось?

Кирилл Антонович посмотрел на покрасневшего Сережу, на Колю и спокойно полез в карман за папиросами:

— Не веришь, значит? И на Сергея обиделся? Зря, брат, зря! Подумай сам. Если бы тебя выпустили из сарая, что бы ты сделал? Бросился бы, конечно, к отцу, увидел кровь, испугался. А разве взрослым мало забот без того?

Похлопав мальчишку по плечу, он поднялся, погасил окурок и не спеша направился к спутникам, которые уже бродили с Сережей по точку и о чем-то оживленно беседовали.

О хлопотах Ивана Андреевича, щедрости директора рудника и успешном решении вопроса о хлебе

Сначала гости осмотрели пасечное хозяйство — омшаник, навесы, точок. Долго стояли возле контрольного улья и у воскотопки, заглянули зачем-то даже в Андрюшкину поилку для пчел.

Разговаривали про подготовку пасек к зиме да про то, стоит ли выезжать на кочевку. Попутно Яков Маркович записывал, сколько откачано меду, вытоплено воску, выспрашивал пасечницу, в каких материалах и инвентаре нуждается пасека.

— Ну что ж? С этим, пожалуй, ясно, — положив на стол кусочек желтого, как топленое масло, воска, заключил Кирилл Антонович. — Пойдем смотреть хозяйство Андреича, что ли?

— Пора, — кивнул немногословный учитель.

За исключением шофера и Матрены Ивановны, все двинулись к заброшенному дому и сараям.

— Когда-то тут жили лесорубы, — поднимаясь на крылечко дома, объяснил Сережа. — В доме были красный утолок, столовая и библиотека. В малом сарае стояли движок, генератор, а в большом — тракторы и автомашины.

Гости осматривали помещения, как показалось Петьке, еще внимательнее, чем пасеку. Директор школы даже слазил на чердак и заглянул в устья печек.

Потом собрались на скамейке за домом. Положив шляпу рядом с собой и поглаживая колени ладонями, Кирилл Антонович повернулся к учителю.

— Ну и как? Устраивает тебя, Андреич, такое хозяйство?

Худенький и темноглазый Иван Андреевич оперся локтями о колени, вздохнул:

— О чем говорить? Разве оно по моим силенкам?

— Это ты правильно. Перестлать полы, навесить двери да вставить окна — не шутка. А с сараями мороки и того больше. Только другого выхода, сам знаешь, нету. В Кедровке земли не хватает и под огороды. А тут простор. Пять либо шесть гектаров уже распахано. А мало этого — паши соседние поляны.

— Оно-то так. Да, может, отдадите все-таки Филькину заимку? Там ведь под боком.

Кирилл Антонович покачал головой, усмехнулся:

— И далась тебе та заимка! Слыхал же, что ее просят мартьяновцы. А потом возьми в расчет и другое. На той заимке от дома остались одни стены да крыша. Сарай гнилой. С одними родителями что ты сделаешь? А на совхоз расчеты плохие. Если он и даст рабочих, так не больше как одного-двух. И не на месяц, а только на неделю. В уборочную каждая пара рук на счету.

Иван Андреевич осторожно кашлянул:

— А как же управятся с заимкой мартьяновцы? У них ведь тоже ни денег, ни рабочих.

Кирилл Антонович пожал плечами:

— Нашел о чем думать! Мартьяновка ж не Кедровка. Людей там больше, и все они в куче. А пчеловодов с пасек на Филькину заимку разве вытащишь? Попробуй вон вытащи Егора или Матрену Ивановну.

Директор школы вроде бы заколебался, но окончательно все-таки не сдался. Стал расспрашивать, как школьники будут добираться до пасеки, где можно взять материалы, рабочих.

— Вот это уже разговор деловой, — обрадовался Кирилл Антонович. — Насчет доставки детей можешь не беспокоиться. Один умный человек уверяет, что зимой они будут бегать на лыжах, а летом ездить на велосипедах. А если найдутся такие, у кого нету ни лыж, ни велосипедов, можно дать лошадей. Из-за машин да тракторов коням в совхозе теперь работы немного.

— Коней? С телегами? — насторожился Иван Андреевич.

— А как же? Можешь взять телеги на отделении хоть завтра, — опережая Кирилла Антоновича, вмешался в разговор Яков Маркович. — Нынче же накажу Панкрату, чтобы проверил хода. Он же поработает тут и плотником — перестелет полы, навесит двери.

Ребята, рассевшись кольцом вокруг взрослых, прислушивались к беседе.

Еще больше обрадовался Иван Андреевич, когда узнал о предложении Сережи мобилизовать на строительство старшеклассников, а потом выслушал Константина Матвеевича.

Пока обсуждали пасечные дела да выбирали место для школьной фермы, геолог в беседу не вступал — рассматривал бочки с медом и ульи, любовался окрестностями. Но как только зашел разговор про материалы для стройки, сразу ожил и придвинулся к собеседникам.

— Вот вы, Иван Андреевич, — сказал он, — смотрите на меня и, наверное, досадуете: принесло, мол, его на мою голову! Расширяй для рудника школу, ищи деньги, рабочую силу! Так, что ли?.. Ну-ну, не сердитесь. Я ж это в шутку… Просто не приходилось нам посидеть рядком да потолковать ладком. А посидели бы, потолковали — глядишь, и стало бы ясно, что рудник никакой не нахлебник. Да!.. Плотников и каменщиков мы, конечно, дать вам пока не можем: сами без рабочих. Плоховато и с транспортом. А вот материалы для строительства можете брать у нас какие угодно.

— Как — какие угодно? — удивился Иван Андреевич. — И кирпич, и тес, и строевой лес?

— Вот именно, — улыбнулся Константин Матвеевич. — Даже краски, цемент, олифу и шифер. И все бесплатно.

— Без единой копейки? — не веря собственным ушам, переспросил директор школы.

— Без единой. Только сами возите со станции. А когда кончите строительство, пришлите отчет, сколько и чего израсходовали.

Иван Андреевич не выдержал, вскочил со скамейки и взволнованно затоптался на месте.

— Да что ж?.. Да тут… Да что же вы уговариваете меня?.. Если районо возражать не будет, я согласен.

— Ты это про какое районо? — улыбнулся Кирилл Антонович. — Про заведующего, что ли?

— Ну да. У меня ж другого начальства нету.

— Тогда считай, что дело в шляпе. В районо и в райкоме партии мы уже были…

Едва машина Кирилла Антоновича скрылась за поворотом, как мальчишки и девчонки окружили Сережу.

— А правда, что папаня поправился? — с надеждой и сомнением допытывался Коля.

— А куда мы с Нюркой и Колькой будем ходить в пятый класс? В Мартьяновку или в Кедровку? — кричал через головы Митька.

— А почему Константин Матвеевич стал директором рудника? — теребил парня Петька.

Сережа заткнул уши пальцами и завертел головой. А потом взобрался на бревна и рассказал все по порядку.

Секретарь совхозного парткома Кирилл Антонович, объяснил он, в сопровождении Сережи и Константина Матвеевича, которого назначили директором рудника, с утра побывал в больнице. Потом беседовал в райкоме комсомола и в райисполкоме. А когда все дела были сделаны, заехал в Кедровку, захватил Ивана Андреевича с Яковом Марковичем и привез всех на пасеку. По постановлению райкома комсомола кедровские и березовские комсомольцы со следующего воскресенья объявлялись мобилизованными на строительство школьной фермы, а в селе начиналось строительство учебных классов и интерната. Ни в какую Мартьяновку Митьке с Нюркой и другим ребятам ходить зимой теперь было не нужно и морозить носы тоже.

— Значит, воскресенье комсомольцы придут сюда? — выслушав вожатого, спросил Лян.

— Ну да. Я уже объявил всем.

— А продуктами вопрос решен тоже?

Сережа как-то странно взглянул на мальчишку и вдруг хлопнул себя по голове.

— Эх! А про это-то я и забыл!

Торопливо взбежал на веранду, выхватил из пиджака записную книжку и с торжеством выложил из нее четыре бумажки.

— Понятно? — спросил вожатый. — Две красненьких и две синеньких!

— Ну да… А всего тридцать рублей, — подвел итог Коля. — Откуда они?

— Да откуда же? Ваши это! — радостно объяснил Сергей. — За камни, которые отослали на сувенирную фабрику. Ясно? И не тридцать, а сорок один рубль. Да! Одиннадцать рублей я отдал Митькиной сестре Варе, чтобы она, когда будет идти сюда с ребятами, купила крупы и хлеба.

Петька с Колей вытаращили глаза и не знали, что и сказать. Не зря, значит, трудились!

Молчали и другие. Слышно было только, как вздыхают от зависти девчонки. А Сережа между тем продолжал рассуждать:

— Этих денег хватит нам на целую неделю. А там вытащим из сараев и сдадим в утиль железо, прополем совхозную свеклу. Самое главное, что теперь есть мясо и Лянов заездок…

Упомянув о заездке, вожатый вдруг осекся и посмотрел на мальчишек.

— Кстати, а вы его проверяли? А?

Мальчишки виновато развели руками:

— Да где там! Разве ж до того было?

Сережа укоризненно хмыкнул:

— А вот это, дружки, напрасно. Какая бы беда ни приключилась, а раз решили быть мужчинами, дело делать надо… Берите-ка ведро, айда к заездку!

О дарах заездка, Нюркином меде и о том, как друзья одолели вожатого

У знакомой протоки все было так же, как в тот день, когда мальчишки с Сережей строили плетень и кладку. Так же стояли вокруг в задумчивости деревья, так же звенела вода и шелестел тальник. Так же гудели и кусались проклятые комары. Шагая по тропе, Петька прикидывал, сколько может пойматься рыбы: «Хорошо, если бы в заездке было шесть или семь ленков… А если десять? Пятнадцать?»…

Расчеты спутал Лян. Он неожиданно остановился и поднял руку:

— Слышите?

Коля и Петька прислушались.

— А что? Журчит вода и все.

— Все? — улыбнулся маленький удэге. — А это тоже журчит? Вот: шлеп… шлеп… шлеп. А?

Коля испугался и отступил назад.

— Кто там? Медведь, как тогда на ручье? Да?

Лян усмехнулся и скомандовал:

— Пошли!

Эх! Видели бы городские мальчишки, какая замечательная картина открылась ребятам возле берега! Выскочив к кладке, Петька разинул рот и, что называется, задохнулся от восторга. Корзина заездка, как ему показалось, была доверху набита рыбой! Белые брюшки, красные плавнички, темные спинки и головы беспрерывно мелькали за зелеными прутьями, перемешивались и никак не позволяли пересчитать добычу. Некоторые еще не выбившиеся из сил рыбины подпрыгивали и пытались выбраться на свободу.

Лян разулся, прошел по бревнам и, усевшись на кладке, протянул руку к самой крупной рыбине. Она лежала в корзине, должно быть, уже давно, не билась, а только хватала воду ртом и жабрами. Маленький удэге схватил ее за голову, и, размахнувшись, шнырнул на берег.

— Толстолобик… Кладите ведро.

Таким же путем вытащил из корзины вторую, третью и всех остальных рыб. И каждый раз пояснял:

— Верхогляд… Видали, какие у него глаза?.. Ленок… Поняли, какой красивый? Амур… Это самая вкусная рыба наших речках…

Всего рыб набралось не сто и не двести, как ожидал Петька, а двадцать семь или двадцать восемь. Но в общем они весили, как прикинул потом вожатый, больше пуда и еле-еле вместились в ведро. Прикрыв добычу травой, Коля и Лян надели ведро на палку и двинулись по тропинке.

Так они и явились на пасеку: впереди Коля и Лян с ведром, а сзади Петька с толстолобиком на кукане.

Добычу сбежались смотреть все обитатели пасеки.

— У-ю-ю, какие крыкадилы! — пробуя пальцем зубы ленков, сказал Андрюшки.

— Ты гляди-кось, — удивилась и Матрена Ивановна. — Мой дед, кажись, рыбак не из последних, а таких вот не лавливал и он.

Даже Сережа не ожидал от заездка такого щедрого подарка. А Простокваша выхватила из ведра самую большую рыбину, заскакала на одной ножке и запела:

— Ух и ужин нынче будет! Ух и ужин!

Разговоров про заездок хватило бы, наверное, на целые сутки. Но кое-кто в это время занимался, оказывается, и делами поважнее.

Перед заходом солнца на тропинке, ведущей к дороге, показалась Нюрка. И не с Витюнькой за плечами, как всегда, а с большим коромыслом, на котором болталось два ведра. Завидев подружку, Людка со всех ног бросилась к ней:

— Удалось, Нюра? Да? Удалось?

Нюрка, не отвечая, поставила ношу на землю и стала переливать содержимое одного ведра в другое. Потом приблизилась к вожатому и коротко доложила:

— Вот. Маманя прислала комсомольцам за бочонки.

— Мед? — заглянул Сережа в ведро. — За какие бочонки?

— Которые отняли у бандитов, — все так же коротко объяснила Нюрка и, вытирая тыльной стороной ладони лицо, отошла в сторону.

Не успел вожатый разобраться что к чему, как от дороги раздался голос Митьки.

— Колька! Петька! Да чего ж вы, несчастные, сидите, как баре? Человек упарился, а им хоть бы хны! Помогите!

Мальчишки выбежали навстречу и увидели, что белобрысый морочится с тачкой. Колесо тележки, нагруженной картошкой, застряло между камнями, и Митька никак не мог его вытащить.

Когда тачку прикатили к дому, мальчишка передохнул и не в пример Нюрке с ходу накинулся на вожатого:

— Ты тут днем говорил про хлеб да крупу. А про сахар и овощи для строителей говорил? А мы, думаешь, с Нюркой да с Людкой дураки? Как же! Когда Петька с Ляном да Колькой ушли на заездок, мы сразу решили: пускай не хвастают, у нас найдется кой-что тоже. Нюрка пошла домой за медом, а я за картошкой. Да! Дядя Кузьма не сказал ни словечка. Только, говорит, копай сам. Ну я и накопал. Вот! Видал?

Вожатый хотел возразить, что об овощах он думал тоже и что их привезут, мол, из совхоза. Но Митька не стал слушать:

— То когда еще привезут! А тут уже готовенькое: бери да ешь. Правда, ребята? — сказал он и с места в карьер перешел в атаку снова. — Только не думай, что мы доставали все за так — и деньги, и мед, и картошку. Дудки! За это самое ты возьмешь нас на стройку и сделаешь в бригаде пионерское звено! Вот! Правильно я говорю, девчонки?.. А ты что скажешь, Петька?

Ни Петьке, ни Коле с Ляном и в голову не могло прийти, что лопоухий повернет дело вот так. Бестолковый, бестолковый, а догадался, с какой стороны подкатиться к вожатому! Добрую затею надо было, конечно, поддержать. Но мальчишки почему-то растерялись и молчали, как рыбы. Зато на высоте положения оказались девчонки. Они подскочили к вожатому и наперебой стали доказывать, что без пионерского звена ни ему самому, ни комсомольцам не управиться.

Сережа отбивался. Матрена Ивановна уже давно прислушивалась к спору и про себя тихонько посмеивалась. Когда все вдоволь накричались и поохрипли, пасечница, наконец, не вытерпела и поддержала ребят:

— Да чего уж там! Ежели они тут, так все одно под ногами путаться будут. Сделай им это звено, и вся недолга. Заделье, чай, найдется.

Сережа продолжал упираться, но потом все же махнул рукой и сдался.

— Так и быть, зюзики! В бригаду беру. Но, чур, уговор: занятие для звена выбираю я. И чтоб кодекс юных строителей коммунизма выполнять безоговорочно. Согласны?

Кто умный стал бы возражать против такого уговора? Мальчишки радостно кинулись качать Митьку, стали хвалить девчонок. Потом все дружно отправились ужинать, с аппетитом уплетали жареную рыбу и говорили о том, что будут делать в строительной бригаде…

А ночью Петьке чуть не до утра снилась жар-птица, о которой рассказал мальчишкам Сережа. Огромная, сверкающая зеленым, желтым и синим, она кружила над дикими горами, над морем, островами и выискивала место для гнезда. Вот как будто нашла, присела, да не остереглась и поранила крыло об острые скалы. Вскрикнув, снялась и опять полетела над пустынной землей. Летит, стонет, а из крыла по одному, по два, а то и целым пучком падают перья, капает кровь. Где упадет золотое перышко, там вырастает желтый халцедон или цитрон, где зеленое — изумруд либо малахит, а где капнет кровь — там рубин помнится. Тысячи пушинок роняет жар-птица. Тысячи драгоценных камней сверкают в земле…

О ремонте старого дома, пополнении звена и о пилюле, которую преподнесли Петьке

— Вот что, ребята, — объявил утром вожатый. — Я пойду в лес, подкошу травы для постелей. А вы берите веники — и на ремонт дома. Что и как сделать, толковать нечего, решайте сами. Главное — убрать комнату, в которой поселятся комсомольцы. Ясно?

— Ясно! — хором ответили мальчишки. — Сделаем — не подкопаешься.

И вот новая стройка уже загудела от голосов и смеха. Петька с Колей, чихая от пыли, выгребали отвалившуюся штукатурку и мусор, Людка с Нюркой, размахивая метлами, снимали с потолков паутину, а Митька и Лян, кряхтя и пыжась, вытаскивали из помещения ненужные доски.

Когда навели первый порядок, девчонки решили помыть полы и убежали за тряпками. Остальные собрались в дальней угловой комнате.

— Тут жить лучше всего, — сказал Петька. — Крыша не течет, пол крепкий, окна на солнышко.

Коля его поддержал, но заметил:

— Только пусто уж очень. Ни стола тебе, ни тумбочки. Даже вешалки вон и той нету.

Услышав про стол, Митька подмигнул Ляну и, выбежав на улицу, загромыхал чем-то тяжелым. Лян поспешил на помощь. Через минуту друзья втащили в комнату старый топчан.

— Вот! — похвастался белобрысый. — Чем не стол?

— Какой стол! — фыркнул Коля. — У него ж одна нога.

— И вовсе не одна. Есть и другая.

Он сбегал на улицу и приволок отломанную крестовину. Приставляя ее к топчану, объяснил:

— Мы с Ляном выбросили его на дрова. Думали — не надо. А теперь небось пригодится. Крышку можно подколотить, ноги связать жердочками. Если все по-хорошему сделать, будет стоять как вкопанный.

Мальчишки согласились. Стол мог получиться хоть куда! Коля уже повернулся, чтобы бежать за молотком и гвоздями, но Митька остановил его, наказал:

— Не забудь еще ножик и плоскогубцы.

— Хо! Это зачем тебе?

— Там увидишь, — пообещал лопоухий. Но, когда приятель принес ножик и плоскогубцы, раздобрился и объяснил, что инструмент нужен ему для того, чтобы вставить в окна шибки.

— Да где же ты возьмешь стекло? — удивились ребята. — На пасеке ведь ни листа, а до Кедровки десять километров.

— Найду, — многозначительно прищурился Митька.

Очистив ножом рамы от старой замазки, он отправился по комнатам, собрал из окон и с полу крупные осколки стекол, а потом вернулся к ребятам и, приставляя осколок к осколку, стал проворно стеклить.

Петька с удивлением наблюдал за работой приятеля. Наконец не выдержал:

— Вот здорово, Митька! Молодец! Стекла хоть и не целые, а ветер гулять по углам не будет… Тебя кто научил?

— А никто. Видал, как отец работал, вот и вспомнил, — притворяясь равнодушным, пожал плечами Митька. Впрочем, не выдержав, он тут же засмеялся и расхвастался: — Кабы алмаз, разве б я такое сделал? Обрезал бы краюшки. Кр-р-расота!..

Кроме стола ребята сколотили еще скамейку, раскопали среди хлама деревянную вешалку с проволочными крючьями, прибили в углу полочку. Некрашеные полы в комнате были выскоблены, а стол закрыт газетами.

— Вот это да! — проверив работу карапузиков и потирая руки от удовольствия, воскликнул Сережа. — Видно, что трудились на совесть… Ишь ты! Даже стекла вставили! Шик!

Так же усердно, а может, и еще усерднее мальчишки с девчонками таскали дрова и жерди, мастерили у самого дома скамейки, выкладывали из камней очаг…

В день приезда старшеклассников первым прикатил на пасеку Кирилл Антонович:

— Ну как дела, герои? — еще не выбравшись из машины, спросил он. — Готовы принимать комсомольцев?

Его тут же повели осматривать оборудованную комнату и столовую.

— Да вы и впрямь герои, — разведя руками, сказал Кирилл Антонович. — Гляди-ка! Даже занавески повесили и сена для постели настелили… А как вы будете кормить народ? Думали?

Ребята начали наперебой рассказывать про Митькину картошку, про Нюркин мед, про заездок.

— А это и совсем хорошо, — переходя уже на серьезный тон, кивнул секретарь парткома. Особенно по душе ему пришлась работа маленького удэге.

— А кто же из вас этот Лян? Ты, да? — погладил он мальчугана по голове. — Умница! Настоящим человеком растешь.

Сережа заговорил про вывозку металлолома, прополку свеклы, пошел с гостем к сараям. Ребята повертелись вокруг, послушали, а потом им это надоело, и Петька предложил:

— Айда встречать старшеклассников.

Однако этому помешало непредвиденное обстоятельство.

С дороги напротив дома Матрены Ивановны глазастый Митька рассмотрел у пасечного точка каких-то мальчишек — один, оседлав чемодан, толковал о чем-то с Андрюшкой, а другой, неуклюже размахивая сачком и спотыкаясь, гонялся за бабочкой.

Петьке показалось, что мальчишки ему знакомы.

— Постойте, постойте! Да это ж, знаете, кто?

Не договорив, он сорвался с места и понесся к дому. Приезжие, оставив свои занятия, тоже пошли навстречу. Надо же?! Это были Юрка и Алешка — два неразлучных дружка из пионерлагеря!

— Вот чудеса! — уставился на гостей Петька. — Откуда вы взялись? Ветром принесло, что ли?

Юрка скромно улыбнулся, а Алешка, как всегда спокойный и серьезный, протянул руку.

— Ты сначала поздоровайся.

Пришлось пожать руки и познакомить приятелей с Ляном и девчонками. («Это Нюра… Это Юра…» Будто на каком-нибудь благородном балу. Тьфу!). Но как только церемония представления закончилась, Петька спросил опять:

— Откуда вы?

— Да откуда же? — поправляя очки и глядя на пролетающего мимо кузнечика, отозвался Юрка. — Приехали с дедушкой на автомашине.

— С каким дедушкой?

— С моим. С Кириллом Антоновичем.

— Ну-у? Разве он тебе родня?

— Конечно. Мамин отец.

— А где же вы были, что вас никто не видал? В машине-то, кроме Кирилла Антоновича, шофера да вон того дядьки, что на террасе, никого не было.

— Как же! Так уж и не было, — насмешливо тряхнул головой Алешка. — Пока мы вылазили со своими чемоданами, вас уже и след простыл.

— А вам кто не давал бежать следом? Посмотрели бы речку, дом, который мы ремонтируем.

Алешка скривился.

— Подумаешь, невидаль! Еще насмотримся.

— Да как же насмотритесь? Ведь Кирилл Антонович посмотрит сейчас свеклу и уедет!

— И пусть едет. Мы без него не можем, что ли?

— Как без него? — уже догадываясь и не веря самому себе, уставился на товарища Петька. — Неужто останетесь тут?

Юрка с Алешкой переглянулись и засмеялись.

— А что? Может, не разрешите?

— Да что вы! Что вы! — затряс руками Петька. — Это ж… Это ж, знаете, как замечательно! Коля, Митька! Слыхали!

Митька, обрадовавшись пополнению, схватил за лапы Валета и затанцевал с ним по двору.

Из всей компании выразили недовольство только девчонки.

— Вам хорошо, — фыркнула Людка. — Мальчишек теперь шестеро, а нас с Нюркой как было две, так и осталось.

— И что ж такого? — пробовал успокоить Простоквашу Митька. — Не все равно тебе, что ли, — девчонки или мальчишки? Мальчишки, если хочешь знать, даже лучше. Вам же больше внимания.

Но такие рассуждения ни Людку, ни Нюрку, как потом оказалось, не утешили.

Кирилл Антонович пробыл на пасеке не меньше, чем в первый приезд. Вместе с Сережей он обошел будущее школьное хозяйство, осмотрел свеклу и кукурузу. Попивая чай, долго беседовал с Матреной Ивановной и дядькой, сидевшим на веранде, учил Юрку, как вести себя на пасеке. Все это время ребята толклись у порога. Про старшеклассников вспомнили лишь тогда, когда машина гостей, развернувшись, ушла в Березовку. Мальчишки с девчонками сразу же высыпали на дорогу. Но пробежали недалеко. У первого поворота им встретился дед Панкрат. Держа в руках вожжи и помахивая хворостиной, он шел рядом с возом и посматривал, не свалилось ли что-нибудь с телеги. А в телеге вперемешку громоздились доски, хомуты, ящик со стеклом, связки железных скоб, котлы. Тут же были два-три тюка с одеялами, рулон черного толя и множество другого добра. За телегой на привязи шагали два гнедых мерина.

— Ого-го, внучки́! — обрадовался дед, увидев ребят. — Сколько же вас тут? Никак, целый батальон будет. А?.. Куда путь держите?

— Да тебя встречать, дедушка, — сообщил Коля. — И ребят тоже. Они уже, наверное, близко?

— Какое близко! — махнул хворостиной дед. — Почитай, у просеки обогнал их. Да и чего о них беспокоиться? Все одно тут будут… Полезайте лучше на воз. Ежели кто не боится, можно и на меринов. Глядите только, чтоб ничего не потерялось…

На разгрузку телеги и обед ушло часа полтора. А потом начали подходить и старшеклассники. Первыми на дороге у пасеки появились девятиклассники. За ними, перебрасывая с плеча на плечо котомки и громко споря, прошагала компания восьмиклассников. Последними, подгоняя ленивых коров и грязно-белых длинноухих овец, гурьбой подошли девчонки.

Присматриваясь к пришельцам, Петька заметил несколько знакомых кедровцев. Впереди девчонок, как заправский пастух, с бичом в руках маршировала в красном платье Тамарка. Чуть сзади, уклоняясь от пыли, шагали тоненькая Варя и Любка.

— Народ подходящий, — решил Петька и хотел уже сказать об этом товарищам, как вдруг в толпе мелькнуло еще одно лицо — черные глаза, высокий, чистый лоб, длинная коса.

— Ой, смотрите, кто это! — испуганно попятился он и наступил на ногу Алешке.

— А кто? — равнодушно буркнул тот. — Вера, конечно. Не узнаешь, что ли? Она ж с нами ехала в машине, а потом слезла. Пойду, говорит, с ребятами.

— Ну-у! Что же теперь будет? Опять ловить клещей? — Петька вспомнил придирки вожатой и, не удержавшись, передразнил: — Луковкин, не бегай в кусты! Луковкин, не лезь на глубокое место!

— Ну на этот счет можешь не переживать, — успокоил друга Алешка. — Теперь она не вожатая. Просто так, рядовая.

— Как рядовая?

— А вот так. Будет работать, как все комсомольцы. Только, если выйдет какая заминка, поедет в райком комсомола и организует помощь.

— Помощь? Знаем мы эту помощь, — не сдавался Петька. — День или два поработает, а потом начнет выкомаривать.

— Да нет, Петя, ты зря злишься, — вмешался в разговор Юрка. — Вера, конечно, палку перегибала, придиралась. Грозила тебе письмами. Но ведь это не со зла. Видал бы ты, как она плакала, когда вы убежали! Хотела даже все бросить и ехать домой. Только Сережа с тетей Полей отговорили.

— Факт, — поддакнул Алешка. — И письмо твоему отцу посылать она вовсе не думала — мы потом его видели. На конверте адрес, а внутри ничего — чистая бумажка.

Вот новость: Вера может из-за него расплакаться и бросить все дела.

На душе стало как-то неловко и пусто. Но признаться в этом друзьям не хотелось.

— Ага, бумажка, — недовольно буркнул он. — Кабы не сбежал, была бы мне бумажка!