За Синь-хребтом, в медвежьем царстве, или Приключения Петьки Луковкина в Уссурийской тайге

О радостях полной свободы, первых удовольствиях и некоторых неудобствах походной жизни

Выйдя к дороге и осторожно разведав, нет ли поблизости кого-нибудь из деревенских, они со всех ног пустились в лес.

Скоро за деревьями блеснула Кедровка. Река делала в этом месте крутой поворот и почти вплотную подходила к высокой скале.

— Скидывай обутки, — распорядился Коля. — Будем переходить.

Речушка выше скалы была довольно широкая и, видимо, поэтому имела глубину не больше полуметра. Перебрели через нее без труда, но выйти на берег Коля разрешил не сразу.

— Пойдем по воде вон до того куста. Видишь? — сказал он. — А дальше потопаем тоже не дорогой, а по траве. Чтоб Валет не учуял, если перелезет сюда.

— Так он же учует и на траве.

— Учует. Только не так. Там лягушки разные, мыши бегают. Потом, кто догадается, что мы крюк по воде сделали?

Километра полтора друзья шагали лесной долиной и любовались полянами. На некоторых таких полянах стояли островерхие копны, на других волновалась под ветром высокая трава. Вдоль дороги и старых заросших кюветах рос ивняк, поблескивала вода.

Коля сказал, что кедровцы в этих местах косят сено. Сюда же приезжают зимой рубить на сопках сухостойные деревья и собирать валежник.

Вскоре долина начала сужаться и повернула между гор вправо. По этому пути, как объяснил Коля, можно было попасть в город, но не в тот, где жили Луковкины, а в другой, в котором строилась электростанция и большая мебельная фабрика.

Беглецам предстояло повернуть влево по тропе, на которой виднелась лишь неглубокая тележная колея да изредка проступали не смытые дождем следы гусеничного трактора. Этой тропой добирались к себе жители дальней таежной деревушки Березовки. Она же вела в верховья Кедровки.

— Вообще тут везде — и в Березовку, и в город — веской да в дождь можно проехать только на тракторе да на коне, — сказал Коля.

Свернув с дороги и почувствовав себя вне опасности, друзья вздохнули и осмотрелись уже обстоятельнее. Вместо зеленой и довольно просторной долины перед ними лежала теперь узкая, но, казалось, бесконечная и словно по шнурку вырубленная просека. По самой ее середине деловито шагали телеграфные столбы с белыми изоляторами, а справа и слова непробиваемой стеной стоял лес. Смотря по тому, где шла просека, деревья встречались разные. На косогорах у края вырубки, словно зрители возле барьеров стадиона, толпились, трепеща на ветру, осинки, кудрявые яблони. Над ними поднимали к небу узловатые руки-сучья кряжистые дубы и клены, а еще выше горделиво потряхивали остроконечными шапками пихты и ели. В распадках по берегам ключей и мелких речек, перебегавших дорогу, опустив к земле гибкие ветви, грустили черемухи и вербы, а на светлых полянках зеленели увитые виноградом калина, жасмин, бузина.

Да, чудесен был лес в эту пору! Погода выдалась тоже удивительно теплая, ласковая и ясная. От этого все вокруг радостно ликовало, смеялось и тараторило. Из-под ног друзей, громко стрекоча, зелеными и красными искрами прыскали кузнечики, над головами с криком перепархивали сойки и голубые сороки. Где-то вдали басовито каркали вороны и стучали дятлы, а ближе, в непролазной чаще кустарников, испуганно фыркали и посвистывали бурундучки. Из всего живого безмолвно плавали в воздухе только пестрые бабочки да большие синие махаоны.

Неторопливо отмеривая по просеке одну сотню метров за другой, друзья иногда останавливаясь, валялись в траве, гоняли шустрых белок, а то и полоскались в каком-нибудь прозрачном, будто стеклянном, ручье.

У поворота просеки, где решили сделать очередной привал, Коля на минутку отошел и вдруг махнул Петьке рукой.

— Айда сюда! Да быстрей ты! Гляди!

Петька подумал, что он нашел еще один интересный камень (их приятели подобрали уже немало), но ошибся. У подножия телеграфного столба прошлым или позапрошлым летом копали, должно быть, яму. Затем ее забросали землей, и на мягкой почве, как раньше, поселились дикие травы. Как они назывались, Петька не знал, но на одну неожиданно обратил внимание. Листья у нее были лопаточкой, небольшие, тройные — точь-в-точь такие, как на грядке в совхозном саду.

— Земляника! Вот здорово! И ягоды. Только мелкие.

— Мелкие? — усмехнулся Коля. — Сам ты мелкий. Не видишь разве? С вишню! Где такие видал еще?

— Как где? В совхозном же саду. Там они раз в пять больше.

— Ага, больше! И велика Федора, да дура. Эта лучше. Сорви вот, попробуй. Понял, какие сладкие да пахучие?

Собирать землянику было интересна. Краснощекие круглые ягодки, усыпанные мелкими точечками семян, походили на конопатые мордочки. То высовываясь, то ныряя от ветра в траву, они как будто дразнили: «А вот не найдешь! А вот спрячемся!»

Ягод набралось пригоршни две. Усевшись на землю, друзья хотели уже съесть их, но Коля передумал.

— Давай сначала пообедаем, — предложил он. — Я утром-то, покамест мотался по делам, не попил даже молока.

Петьке согласился. Какая разница — поесть сейчас или позже? Аппетит у него был в любое время. Тем более после хорошей прогулки.

Чтобы не возиться с костром, решили обойтись консервами. Ловко вскрыв ножом банку, Коля поставил ее на газету, нарезал хлеба. Петька разостлал на земле плащ, достал пряники. Все было как у настоящих путешественников, но когда сели за еду и отломили по куску хлеба, неожиданно выяснилось, что в Колином мешке всего одна ложка. Пришлось кинуть жребий, кому есть первому. Зато потом никаких недоразумений не было. Для пряников и ягод ни ложки, ни вилки не требовались.

— Кр-расота! — бросив в рот последнюю землянику, хлопнул себя по животу Петька. — Теперь минут сто вздремнуть — и топай дальше.

Место для отдыха беглецы выбрали в тени под боярышником. Заснули быстро. Однако уже через несколько минут Петька начал почесываться и, открыв глаза, увидел над собой тучу комаров. Чтобы спастись от них, натянул на голову куртку. Но это не помогло: крылатые кровопийцы стали жалить ноги, добирались до тела сквозь тонкую рубашку и штаны.

Так же несладко было и Коле. Он вьюном вертелся на своем месте, брыкался, даже скулил, но потом, не выдержав, вскочил и начал хлестать вокруг веткой.

Походная жизнь, оказывается, имела и свои неприятные стороны…

О незадавшейся рыбалке, спешных поисках пристанища и королевском ужине

Когда друзья прошли по просеке километра три и оказались в настоящем лесу, Петька сказал:

— Знаешь что, Коля? Давай-ка поудим. Пока рыба наловится, сколько пройдет времени! А нам еще на ночь устраиваться.

Река была рядом. Ее глухой шум слышался не дальше чем в двухстах метрах слева. Туда же стекали и ручейки, пересекавшие изредка просеку. Отыскав что-то похожее на тропку, беглецы начали спускаться вниз. Некоторое время шли прямо, потом повернули, сделали замысловатую петлю и, только перебравшись через небольшое болотце, уткнулись, наконец, в поросший ивняком берег.

— Кедровка, да? — взглянув на товарища, не очень уверенно сказал Петька.

Коля с сомнением покачал головой.

— Нет. Течет-то не туда, откуда мы шли. И шире.

Для рыбной ловли полагалось найти подходящее место. А это было не просто. У тропы, где стояли друзья, река имела слишком малую глубину. Выше по течению в русле торчали коряги, а ниже нельзя было забросить удочку из-за кустов. Удобную полянку присмотрели, лишь пройдя километра полтора по берегу. Зато тут было все: и перекат, и глубокие омутки, и даже теплый заливчик, в котором можно искупаться.

Сложив на траве вещи и предоставив Коле вырезывать удилище, Петька бодро направился за наживкой. Для начала ковырнул землю у берега, там, где рос тальник. Не найдя ничего, выбрался на обрыв и покопался в корнях у тополя, потом перевернул несколько камней. Казалось бы, что такое червяки? Ерунда! Когда не надо, они лезут в руки десятками. А тут будто нарочно не попадалось ни одного. Можно было даже подумать, что такая живность в здешних местах и не водилась.

Встревоженный Петька сказал о неудаче товарищу.

— Ни одного? — удивился Коля. — Вот так да! А черная земля есть?

— Есть-то есть, да мало. Посмотри сам.

Несколько минут безрезультатно рыхлили дерн вдвоем. Устав, Коля плюнул:

— Хватит! Они ж, паразиты, живут в черной земле да в навозе. А тут что? Одна галька с песком.

Посоветовавшись, решили ловить рыбу на оводов. Но, к сожалению, ни оводы, ни кузнечики, ни тем более стрекозы пескарей не соблазняли. Что же касается таких деликатесов, как жуки, бабочки или сороконожки, то на них речные обитатели чихали и вовсе.

Часам к восьми вечера на ивовом куканчике у Коли болтались лишь три несчастные рыбешки, да и те были не больше пальца. Жалкого улова не хватило бы, наверно, даже на закуску заморенному котенку. А между тем солнце клонилось уже к закату. В глубоких таежных распадках легли суровые тени. Холодный ветерок поддувал под рубашку и нет-нет да и заставлял зябко ежиться.

Погода быстро менялась. Чистое до того небо покрыли белые облака. Эти облака постепенно сбивались в стайки, поднимались выше и незаметно превращались в серые тучи. Остро запахло речной тиной, травой и цветами.

Рыбаки заметили приближение ненастья только после того, как над сопками зарокотал гром.

— Слышишь, Петька? Гроза! — гляди на друга широко открытыми глазами, воскликнул Коля. — Не зря парило!

Петька, с трудом сообразив, в чем дело, кинулся одеваться.

— Так бежим! Чего сидишь?

— А куда бежать-то?

— Да куда ж? На дорогу, конечно.

— А на дороге что? Дворец с пуховыми перинами, что ли?

Замечание было резонное. Петька испуганно заморгал и вдруг со всей отчетливостью представил себе, что ни единой живой души вокруг нет. Справа, слева и сзади — горы и тайга. Над головой неласковое вечернее небо, а под ногами сырая земля. Весело, да?

У Коли на душе было не легче. Однако, заметив волнение друга и чувствуя ответственность перед ним (кто придумал бежать в тайгу?), он постарался, должно быть, взять себя в руки и, насупив брони, решил:

— Ладно. Нюни распускать нечего. Будем искать крышу.

— Какую крышу? Откуда она тут возьмется? — уставился на приятеля Петька.

— Может, и возьмется. Дед говорил, что на тутошних ключах в войну жили солдаты — стерегли от японцев небо. А еще раньше ваши городские рубили лес. Авось, какая халупа и осталась.

Не теряя времени, они собрали вещи и торопливо пошагали от берега. Днем, когда искали червей, Петька заметил недалеко что-то похожее на поляну или на луг. Было решено сначала осмотреть это место, а потом уже идти дальше.

Усердие, с каким друзья искали убежище, впору сравнить с усилиями людей, спасающихся после кораблекрушения. Мальчишки без устали рыскали из стороны в сторону, и, надо сказать, нашли в конце концов многое. В лесу и на полянах валялись срубленные деревья, то там, то здесь попадались расчищенные от кустарника площадки, вырытые кем-то ямы. Возле вывернутого с корнями дуплистого тополя Коля наткнулся даже на старое кострище. Видимо, люди бывали в долине не так уж редко. Но какого-либо жилья или хотя бы плохонького навеса после них не осталось.

Убедившись, что дальнейшие поиски бесполезны, приятели в унынии присели на подвернувшуюся валежину.

— Куда теперь? — с трудом сдерживая в голосе дрожь, спросил Петька. — Пошли назад.

— Какое назад! — отмахнулся Коля. — Может, ты скажешь, где тут зад, а где перед?

И правда, после того, как они столько мотались туда-сюда, определить нужное направление было не просто. Тем более, что в лесу все больше темнело.

На минуту-две установилось тягостное молчание. Коля что-то сосредоточенно обдумывал, потом схватил друга за руку и решительно потянул через поляну.

— Бежим к пихтам. У них ветки — все равно что крыша. Если дождь небольшой, не промочит. Можно и костер разжечь — дров много.

Однако ночевать под пихтами не пришлось. Когда до намеченной цели осталась сотня шагов, Петька вдруг остановился: в полутьме глаз нащупал что-то похожее на крутой холмик.

— Может, землянка?

Коля, не отвечая, пошел к холмику и — надо же! — уткнулся в… копну. Да! Это была старая, слежавшаяся и обдерганная со всех сторон копна. Два, а может быть, и три года назад кто-то косил на поляне траву. Все заготовленное сено потом вывезли, а одну копешку почему-то забыли или просто бросили. Месяцами ее мочили дожди, ерошили злые ветры. В зимние ночи даровым сенцом не раз подкармливались пугливые косули или кабарожки. И все же это была настоящая, сложенная человеческими руками копна! Разве не удивительно?

— Ур-р-ра! Живем! — закричал Петька. — Пускай теперь хоть дождь, хоть что. Сделаем в сене нору, заберемся и — спать. Люди ж так и зимой ночуют. Читал в книжках?

Но Коля особого восторга не проявил. Сначала ткнул ногой в сено, прислушался. В ответ на толчок внизу что-то пискнуло, зашуршало.

— Видал? Тут одних мышей тыщи. А может, есть и гадюки.

Петька представил, как обвивается вокруг шеи змея, и содрогнулся. А что, если под рубашку вместе с гадюкой залезет еще и мышь?

— Но-о, гадюки! — растерянно и боязливо протянул он. — Что ж нам тогда делать?

— А вот то. Надевай плащ! — распорядился Коля. — Теперь рюкзак. Да не на одно плечо, а на два, чтоб руки свободные… Дергай сено. Во! Да не сверху, а из середины…

Когда набралось две добрые охапки, друзья подхватили их и молча пошагали туда, где только что были.

Разглядев в сумерках кострище и сваленный тополь, Коля бросил ношу на землю, взял камень и постучал им по валежине. Потом зашел со стороны комля и принялся осматривать выгнившее в нем отверстие. В дупле валялись пустая консервная банка, раздавленная спичечная коробка, клочки бумаги. Косари или охотники, должно быть, складывали сюда свои вещи да продукты. Но дупло с успехом могло служить и для других целей. Похожее спереди на огромную граммофонную трубу, оно постепенно сужалось и было длиной метра в три.

Обследовав колоду на ощупь и поковыряв ножом, Коля повернулся к другу.

— Тащи сено.

— Будем ночевать внутри, да? — обрадовался Петька.

— А чего ж? Чем хуже землянки? Тепло, сухо.

— А змей тут нету?

— Может, и были, да теперь уползли. Разведем костер — вовсе разбегутся.

Петька с энтузиазмом принялся за работу. Пока Коля очищал дупло да расстилал в нем сено, он набрал валежнику, сбегал к ручейку за водой, разжег огонь.

Плохо ли, хорошо, а к наступлению полной темноты бивак был оборудован. Для пробы друзья тут же забрались в дупло и решили, что в нем и уютно, в довольно просторно: если не забиваться очень глубоко, можно даже сидеть. Вздохнув, Коля пожалел только об одном: нечем прикрыть на ночь вход, а сделать это не мешало потому, что в тайге бродили звери.

— А что, если сделать дверь из плетня? — предложил Петька.

— Из какого еще плетня? — не понял Коля. — Его ж всю ночь плести будешь.

— Зачем плести? В кустах ость готовый. Я собирал дрова — видел.

— Видал, а молчишь! Пошли!

Плетень оказался небольшим, легоньким. Собственно, это был даже не плетень, а связанный из мелких жердей щит. Он лежал на шести вбитых в землю колышках и, видимо, служил когда-то столом.

Ребята живо сорвали плетень с кольев, подтащили к валежине и прислонили стоймя к входу. Затем оба взобрались наверх и крепко привязали щит к обломкам тополевых корней. Полностью закрыть широченное отверстие дупла плетень, конечно, не смог — с боков остались довольно широкие щели. Но это были уже пустяки.

— Порядок! — стряхивая со штанов труху и кусочки коры, сказал Коля. — Сидеть будем как за каменной стеной.

— А ужинать, как короли, — повторяя полюбившееся выражение и весело суетясь у костра, подхватил Петька.

Желая чем-нибудь отличиться, он решил напечь картошки, а в котелке вскипятить чай. Разве плохо, в самом деле, поработав, закусить горячей картошечкой или похлебать чаю? Но, как это ни досадно, приготовление даже такого простого ужина потребовало и умения и сноровки. Уже раскладывая костер, Петька обнаружил, что у них нечем разрубить дрова. Целиком же толстые сучья не горели. Без топора не удавалось забить и рогульки, чтобы повесить котелок. В конце концов пришлось поставить котелок с чаем в костер. Прямо в огонь бросили и картошку.

— Ничего, — сказал Петька. — Обойдемся как-нибудь без топора и без рогулек. Не так уж важно.

Коля не возражал. Однако картошке до рассуждений поваров дела не было. Сколько ее ни переворачивали, она так и не испеклись. Сверху клубни покрылись угольной коркой, а внутри оставались такими же твердыми, как и раньше. Явно издевался над голодными путешественниками и закоптившийся котелок. Вода в кем долго не закипала, а когда наконец закипела, радоваться было нечему тоже: от кипятка невыносимо разило дымом, а сверху плавал пепел и угольки.

Недовольно сопя и стараясь не глядеть друг на друга, друзья вывернули мешки. По расчетам, а них было еще много вкусных вещей. Но судьба-злодейка, словно в насмешку, приготовила сюрприз и здесь. После тщательных поисков на разостланную газету рядом с хлебом легло лишь три пряника, два огурца да горстка леденцов. От сахарного печенья, завернутого в газету, остались одни крошки. Перемешавшись с мусором и землей от геологических образцов, которые Петька совал в мешок, они годились в пищу разве только рыбам.

Так в первый же день тайга отказала беглецам почти во всем: ужине, чае, дровах. Коварно внесла поправку даже в пословицу о том, что летом каждый кустик кочевать пустит.

Угрюмо пожевав хлеба с огурцом и закусив конфетами, друзья собрали пожитки и полезли в дупло спать.

О ночевке в дупле, хищных зверях, разбойниках и всякой нечисти

В дупле улеглись так, чтобы головы приходились к выходу. В изголовье приспособили завернутые в куртки вещмешки, а вместо одеяла накрылись Петькиным плащом. Получилось тепло и удобно.

— Ну вот. Теперь дрыхни, — буркнул Коля.

Петька вздохнул и прикрыл глаза. Уставшие за день ноги ныли, в висках постукивало, щеки горели. Заснуть, конечно, было бы хорошо. Но дрема не брала. Настороженное ухо почему-то улавливало каждый звук, каждый шорох.

Сначала душу пронзило комариное пение. Проникнув в дупло, комары толклись в неподвижном воздухе и без перерыва тянули одну и ту же щемящую ноту. Звон крохотных крыльев был до того тонкий и нудный, что хотелось скрипеть зубами и топать ногами.

Будоража ночную темень, где-то у реки грохотал гром. Злые раскаты его, казалось, били в вершины сопок, с треском раскалывали камни и тут же сметали их в пропасть. За каждым ударом на минуту наступало полное безмолвно, а потом мгла наполнялась таинственными шорохами, возней и непонятными всхлипываниями. Слышался приглушенный топот, крик разбуженной или погибающей птицы, чье-то глухое бормотанье, визг.

Где-нибудь в зверинце или в кино, когда показывали всяких хищных зверей, страху перед ними не было. Они казались безобидными. Но вот здесь, в тайге, лежа в дупле старого, гнилого тополя и прислушиваясь к загадочным голосам ночи, Петька понял, что это совсем не так. Лес жил и в темноте. Звери рыскали по нему, нападали на слабых и неосторожных. И это пугало. После каждого хруста чудилась оскаленная морда медведя. При всяком непонятном вздохе в воображении рисовался пирующий над жертвой волк, и даже безобидный шелест травы на поляне наводил вдруг на мысль о легких шагах зеленоглазой рыси или пятнистого леопарда…

Как нарочно, в голову стала лезть еще всякая чертовщина. Несколько дней назад, бродя по Кедровке, Петька случайно подслушал один разговор. Деревенский мальчишка захлебываясь рассказывал, какие ловушки расставляет деду в тайге лесовик. А босоногая вихрастая девчонка клялась, что ее душил домовой. Лапы и тело у домового, рассказывала девчонка, косматые и черные, морда с зубами — собачья, а живет он на чердаке за старыми оконными рамами и выходит на прогулку только ночью.

Не веря ни в бога, ни в черта, Петька ребят, разумеется, высмеял. Однако сейчас их рассказы почему-то припомнились и показались не такими уж глупыми. Нет, он, конечно, понимал, что никакой нечисти на свете быть не может. Но одно дело понимать, а другое — чувствовать. Кто не знает, что даже дома, когда идешь в темную комнату, и то страшновато? А тут тебе не дом и не комната, а самая настоящая лесная глухомань. Если лешие в ней и не водятся, то кто же тогда шуршит и бесится на поляне? А вот вскочил на дерево, безжалостно треплет ветки и воет: «Во-о-о-он из моего дупла! З-з-задуш-ш-шу! Пр-р-рочь! Пр-р-рочь!»

От такой чепухи Петьке стало до того жутко, что он открыл глаза и, повернувшись, нарочно толкнул Колю локтем. Тот лениво потянул плащ и зашлепал губами — не лезь, мол, сплю. Но Петька догадался, что это только притворство.

— Ну и ладно, представляйся, — проворчал он и, немного успокоившись, прополз вперед, чтобы посмотреть, что делается снаружи.

Сквозь щели в плетне виднелся костер. Сейчас он еле-еле тлел. Лишь изредка, когда вспыхивали мелкие сучья, можно было различить порхающих в воздухе бабочек. Несколько раз над самым огнем бесшумно пронеслась летучая мышь. Петька рассмотрел кожистые крылья, загнутый ковшиком хвост и широко разинутую зубастую пасть. Мышь была уродливая и противная, но вовсе не страшная, потому что Петька видел ее и знал, что это за существо. А когда что-нибудь видишь и знаешь, страха уже меньше.

Не так получилось, когда взгляд оторвался от костра и качал обшаривать подступы к поляне. На первых порах увидеть, правда, ничего не удавалось: впереди стояла сплошная черная стена. Но постепенно в стороне реки на фоне неба медленно проступили едва различимые силуэты гор, замельтешили вершины деревьев. Присмотревшись к ним и окончательно успокоившись, Петька хотел уже отползти назад, как вдруг почувствовал, что покрывается холодным потом. В чернильной тьме неожиданно загорелся и потух золотой огонек. Через две секунды вспышка повторилась несколько ближе. Что это? Рысий глаз? Но почему тогда один? Волки? Тоже нет. Ой ты! Так это же… Это же папироса! Ну да! Человек крадучись идет по тропинке и время от времени затягивается папиросой! Не исключено даже, что таким способом подает сигналы сообщникам.

— Разбойники, Коля! Окружают!

— Какие еще разбойники? — Коля старался казаться спокойным, но голос его дрогнул. — Откуда им взяться?

— А я знаю? Смотри сам: идет и курит…

Коля придвинулся к щели и, поглядев во тьму, недовольно фыркнул:

— Вот заяц-то косоглазый! Это ж светлячок летает. Их в тайге другой раз тыщи бывает.

Он хотел сказать что-то еще, но неожиданно вздрогнул, осекся. В лесу совсем недалеко раздался свист. Ну да! Точнехонько такой свист, каким обмениваются разбойники с большой дороги — не очень громкий, отрывистый и многозначительный.

Шарахнувшись в глубину дупла, друзья, как по команде, хватились за ножи.

«Вот тебе и светляки!» — с ужасом подумал Петька.

В томительном ожидании прошло минут двадцать. Однако разбойники почему-то не появились. Вместо них пришел дождь. Крупные я тяжелые капли, взметая золу и шипя на угольях, щедро посыпались в костер, забарабанили по голым бокам валежины, зашуршали в траве. Постепенно монотонный шум льющейся и хлюпающей воды, смешавшись с завываниями ветра, поглотил все звуки. Не стало слышно даже, как поют над головой комары.

Переволновавшиеся мальчишки незаметно для себя смежили веки и начали похрапывать. Однако тот, кто сочтет, что на этом их ночные волнения закончились, будет неправ.

Часа через полтора после того, как прошел дождь, Петька проснулся, услышав какое-то царапанье. Неизвестный зверь, боясь заглянуть в дупло со стороны костра, пытался проникнуть в него сзади. Когтистая лапа скребла валежину то сбоку, то сверху, но делала это как-то осторожно и, пожалуй, даже робко. Немного позже, когда зверь ушел и ребята успокоились, ни с того ни с сего раздался ужасный треск. Что-то огромное с силой хлестнуло по земле, колода, в которой лежали мальчишки, дрогнула, покачнулась, и почти в ту же секунду по лесу, отдаваясь эхом, прокатился дикий звериный рев. Ничего похожего на вой волка, злобный рык медведя, а тем более не верещанье кабана или мяуканье рыси в нем не было.

— Тигр! — решили беглецы и чуть по час дрожали в ожидании того, что вот-вот в дупло сунется усатая морда и раздастся сопенье полосатого хищника. — Что теперь делать?

О том, как легко бывает забраться в лес и как трудно из него выбраться

Из-за всех передряг проснулись наутро поздно. Когда Коля глянул наружу, было уже совсем светло. Дождь перестал, но по небу по-прежнему неслись серые тучи. В траве стояли лужи, а над рекой и в распадках плавал туман.

Осторожно, стараясь не стряхнуть на себя дождевые капли, беглецы отодвинули плетень, выбрались из дупла и, оглянувшись, застыли в изумлении. Колоды, приютившей их на ночь, больше не существовало. Вместо нее на поляне валялось три обломка, поверх которых немного дальше того места, где прятались мальчишки, лежал толстый ствол упавшего ильма. До вчерашнего вечера сухое дерево стояло, должно быть, еле-еле. Когда пошел дождь, земля под ним отсырела, и великан под напором ветра с размаху грохнулся на поляну. Большой сук, сломавшись, ударил валежину в бок и перебил ее на части. Вокруг во множестве валялись гнилушки, обломки ильмовых ветвей, куски содранной коры.

— На пять метров левее — и нам бы по ногам, — поеживаясь и боязливо шмыгая носом, сказал Петька.

Коля нахмурился.

— Если бы да кабы… Собирай лучше дрова. Будем разводить огонь.

Стащить к костру сучья упавшего ильма и сунуть под них зажженную бумажку дело нетрудное. Однако бумажка, пыхнув, сгорела, а дрова даже не занялись. Пытаясь оживить гаснущее пламя, друзья сунули в него сена, разыскали под валежиной клочок сухого мха, но это не помогло. Костер, чем бы его ни пичкали, некоторое время дымил, а потом гас снова.

— У-у, чтоб вам! — обозлившись, пнул сучья Коля. — В коробке пять спичек осталось. Грейся, Петька, физзарядкой, потом в дупло. Будем ждать, когда прояснится.

Попрыгав и нехотя поборовшись, они опять нырнули в убежище.

Жуя под плащом сухую хлебную корку (конфет и пряников уже не было), Петька с грустью думал о завтраках и обедах, которыми потчевала ребят тетя Поля. Перед глазами, как во сне, проплывали то тарелка жирных щей, то поджаренная и пахнущая чесноком котлета, то большая чашка какао с пенкой.

Не забывалось и пережитое ночью. В ушах опять и опять звучали звериные крики, грохотал гром, раздавался треск падающих деревьев. Сплетаясь и путаясь, мелькали тревожные мысли о пяти спичках, оставшихся в коробке, о неудачах на рыбалке, разбойниках. Сколько страхов за один день и одну ночь! А что будет дальше?

Петька хотел было спросить об этом товарища, но не успел. Выглянув из дупла, Коля неожиданно дрыгнул ногами и полез наружу.

— Солнышко. Айда греться!

Небо, и правда, прояснилось. Серые тучи и поднявшийся из распадков туман медленно уползали вправо. Веселое солнце, взобравшись на самую высокую сопку, пригоршнями разбрасывало свет и тепло, а обрадованные пичуги подняли в лесу такой трезвон, что хоть в пляс. Похорошевшими, свежими и праздничными выглядели и деревья. На каждом листике, на каждой веточке, словно жемчужины, дрожали и переливались всеми цветами радуги крупные капли дождя.

— Хорошо! — взбираясь на исходящую паром колоду и поворачиваясь спиной к солнцу, вздохнул Петька.

— Хорошо-то хорошо, да ведь есть же надо? — буркнул Коля. — Что будем делать?

Подумав, решили вернуться к речке, пройти по знакомой тропке к дороге, а оттуда без задержки топать к Колиной бабке. Ночевка в дупле, рыбная ловля и другие таежные удовольствия больше не соблазняли.

Времени на сборы потребовалось немного. Закинув мешки за плечи и нахлобучив на головы кепки, приятели уже через минуту были в пути.

Приободрившийся и повеселевший Петька попробовал даже затянуть знакомую песенку:

Однако допеть до конца не удалось. Уже в сотне метров от валежины — там, где кончалась вытоптанная людьми площадка, — Коля остановился. Высокая, чуть не по пояс, трава, покрывавшая поляну, была, как и деревья, осыпана бисером. Холодные, словно каленные на льду, капли роем обжигала тело не хуже крапивы.

— А знаешь что? — подумав, сказал Петька. — Давай разденемся.

— Как разденемся? Догола, что ли?

— Ну да. Оставим одни рубашки.

— Так замерзнем же.

— И пусть. Зато выйдем на дорогу — одевайся в сухое. А росу можно сбивать палками…

Размахивая хворостинами и на каждом шагу увертываясь от летящих во все стороны брызг, спустились в ложбинку, обошли рощицу черемух. Еще один поворот — и впереди должна открыться знакомая поляна. Но… ни поляны, ни омутка, ни вчерашнего переката мальчишки не увидели. Вместо небольшой ворчливой реки их встретил бешено ревущий, клокочущий и плюющийся пеной поток. Высокие кусты тальника, стоявшие раньше на берегу, сейчас, сгибаясь и трепеща, окунались в мутную воду чуть не на самой середине реки…

Это было неожиданно, страшно, но понятно. Ночью, во время дождя, над сопками вылились миллионы бочек воды. Она скатилась в долину, и река, выйдя из берегов, залила не только тальники, но и тропинку, которая вела к людям.

Друзья в растерянности постояли на пригорке, поглазели по сторонам, а потом возвратились на валежину и, как лягушата на щепке, еще долго грелись, подставляя бока солнцу.

При дневном свете приютившая их поляна казалась больше, чем в сумерках. У самого края ее, огибая колоду, тянулось что-то похожее на старую заброшенную дорогу. Во многих местах эта дорога поросла уже мелким кустарником и осинками. Однако высокая трава на твердом грунте укоренялась плохо. Мягкий гусятничек будто специально оттеснял ее в сторону, чтобы случайный прохожий, заметив это, мог догадаться, где ездили люди.

— Может, двинем по этой дороге? — предложил в конца концов Петька.

Коля сначала промолчал. Потом цыркнул сквозь зубы слюной и согласился. Да и как было не согласиться? Выбора ведь не оставалось.

Когда прошли с полкилометра и старая заросшая колея начала избираться на косогор, Петька уловил какой-то странный звук.

— Ну-ка, постой, Коля. Слышишь?

Коля прислушался, и в черных его глазах мелькнул огонек.

— Ух ты! Собаки! Честное слово, собаки! Грызутся, наверно. И тявкают.

— А может, не собаки? Другой какой зверь?

— Какой же еще?

— Да лисицы, например…

— Ага, говори! Я ж лисиц как облупленных знаю. Они и Кедровку кур воровать приходят. Лисицы лают не так — звонко, заливисто.

Лай прекратился я больше не повторялся. Не зная, что предпринять, путешественники оглянулись, и их глаза, будто по команде, остановились на старом мохнатом кедре. Вершина пристроившегося на косогоре дерева высоко поднималась над лесом и над долиной. Можно было подумать, что великана специально посадили тут для наблюдения за таежной мелюзгой.

Торопливо сбросив мешок и сандалии, Коля попробовал вскарабкаться по стволу. Раза два сорвался, расцарапал живот и руку, но до ветвей так и не добрался: они торчали высоко, а толстый ствол дерева был мокрый и скользкий.

Неудача заставила избрать кедр поскромнее. Он рос чуть ниже, был меньше, но имел своеобразную подпорку — тонкий и хилый стол другого кедра, поднимаясь от корней, дотягивался вершиной до нижних ветвей и вполне мог послужить верхолазу лестницей.

Осмотреть окрестности с дерева было тоже не просто. Коля долго шнырял между ветвями, искал место поудобнее. Но зато, когда нашел, чуть не свалился на землю от неожиданности.

— Ой, Петька! Да там же избушка!

— Ну-у! Какая еще избушка? — не поверил Петька.

— Да самая настоящая. С трубой и окнами.

— А люди есть?

— Людей нету. Одни собаки мотаются, да костер горит.

— Если костер, значит, есть и люди. А где избушка?

— Да где же ей быть? В том самом месте, где мы ночевали. Лезь сюда. Сам увидишь.

— Ой и врешь же ты! — снова усомнился Петька. — Мы ж там облазили все кусты.

— Ага! Так уж и все! — возразил Коля. — Дальше-то поляны с валежиной разве ходили? А избушка за поляной. По течению речки.

Нечего и говорить, как рады были путешественники. Шутка ли, в самом деле, после всего пережитого попасть сразу к людям?

Они уже шагали назад, как вдруг Петька дернул товарища за рукав.

— Постой. А что, если в избушке разбойники?

— Но-о! Какие еще разбойники?

— Да вчерашние. Те, что свистели.

Коля нерешительно почесал переносицу: должно быть, показалось, что Петька прав. Но над головой сияло солнце, в кустах щебетали птицы, и лес и горы выглядели так мирно, что ни о каких разбойниках не хотелось и думать.

— А, ерунда! — махнул мальчишка рукой. — Пошли!

О таежной избушке, ее странном хозяине и мирной трапезе на лужайке

Миновав место ночевки, а затем поросшую кустарником луговину, друзья уже через двадцать минут оказались у цели. Избушка, как Коля и говорил, стояла на лесной вырубке у крутого берега речки. Рядом с нею на деревянных столбах возвышался бревенчатый амбар, а чуть поодаль из земли торчало несколько длинных жердей, скрепленных вверху перекладинами.

Определять издали, есть ли хоть одна живая душа в домике, было невозможно. Во дворе же бродили только собаки да темнело что-то похожее на серый пень. Неожиданно этот пень шевельнулся, подпрыгнул и сам собой передвинулся в сторону.

— Да это ж мальчишка! — присмотревшись, воскликнул Коля. — Он разглядывает чего-то на земле, вот и прыгает, как лягуха.

Так оно я было. Странный обитатель таежной избушки приближения гостей как будто не замечал — скакал на корточках из стороны в сторону, взмахивал локтями и задержался на секунду лишь тогда, когда собаки бросились на пришельцев.

— Та! Та! — сразу же раздался над поляной звонкий повелительный окрик.

После этого всякий нормальный человек, по мнению Петьки, должен был бы подняться, окинуть незнакомцев взглядом и спросить, что им надо. Однако мальчишка, убедившись, что собаки успокоились и уже начали ловить в своих шубах блох, спокойно вернулся к прерванному занятию.

Озадаченные таким приемом беглецы стояли на дорожке и растерянно хлопали глазами.

Наконец хозяин, как бы нехотя, повернулся и встал во весь рост.

— Здравствуй, — не очень-то смело произнес Петька.

— Здравствуйте, — кивнул мальчишка. Ни удивления, ни особого интереса на его лице не отразилось по-прежнему. — Где старшие?

— Старшие? Какие еще старшие? — не понял Петька.

— Которыми вы пришли, — обходясь почему-то без предлога, уточнил мальчишка.

— Мы? Так мы ж без старших. Сами! В дупле ночевали. Вон там!

В черных глазах мальчишки мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Дупле? — снова проглатывая предлог, переспросил он.

— Ну да. Если не веришь, можем показать.

— А штаны тоже дупле оставили?

Приятели посмотрели на свои обутые в сандалии ноги, провели руками по голым ягодицам и, смутившись, стали стаскивать с плеч мешки.

— Да нет. Это мы так. Роса ж…

Пока шло одевание, новый знакомый, как и раньше, занимался своим непонятным делом. Заинтересовавшись, Петька поскорее натянул штаны и осторожно подсел к нему.

— Я погляжу. Ладно?

Мальчишка кивнул и молча показал на порхавшее над дорожкой насекомое. Тельце у насекомого было длинное, узкое, а брюшко в ярких оранжевых и черных поперечных кольцах. Насекомое держало в лапках маленького паучка и непонятно почему рыскало то вправо, то влево.

— Оса? — догадался Петька.

— Угу. Наездник.

— Почему — наездник?

— Потому. Садится гусеницу верхом, ездит.

Петька живо представил себе осу сидящей в седле на волосатом червяке, подумал, как она щелкает хлыстом, и хихикнул. Мальчишка улыбнулся тоже. А когда рядом сел Коля, не поленился объяснить, что наездники взнуздывают пауков да гусениц не для забавы, а для того, чтобы кольнуть жалом и полуживых отнести на прокорм будущим детям.

Насекомое, за которым следили ребята, должно быть, потеряло норку и потому беспрерывно металось над дорожкой. Посмотрев на него еще немного, мальчишка поднялся, расправил плечи и спросил:

— Есть хочется?

Признаться, что они не завтракали и по-настоящему даже не ужинали, было, конечно, неловко. Однако под ложечкой сосало так, что Петька не утерпел и вздохнул:

— Так хочется, что в брюхе петухи кукарекают.

Мальчишка ушел в дом и через минуту появился на пороге с котелком и двумя чашками. Чашки он поставил на столик у стены избушки, а с котелком направился к костру, в котором еще дымилась головня.

— Ты что? Варить, да? — спросил Петька.

— Нет. Греть. Кашу мясом.

— Кашу с мясом? — У Петьки даже скулы свело. — Знаешь что? Не грей. Ну да! Мы ее так, холодную… Правда, Коля?

Коля, проглотив набежавшую слюну, только кивнул. После того, как друзья вышли из лесу, он опять как-то сжался, угас и не произносил почти ни слова.

Во время еды разговаривать было неудобно: язык едва успевал управляться с кашей. Зато после завтрака Петька разошелся вовсю. Расстелив плащ на траве и улегшись животом кверху, он рассказал мальчишке и о том, как они убежали из деревни, и о рыбной ловле, и о поисках жилища. Не постеснялся вспомнить даже о страхах, которые пережили ночью.

Мальчишка сидел на кедровой чурке, строгал палку и до поры молчал. Вообще Петька заметил, что в поведении нового знакомого с самого начала чувствовалось что-то серьезное, даже чуть-чуть снисходительное. Парнишка слушал, смотрел, а сам как будто посмеивался.

Когда Петька кончил рассказ, мальчишка покрутил головой и прыснул:

— Ох, путешественники! Пошли тайгу, а боятся. Бурундуки норах хохочут.

Петька обиделся.

— Ага! Тебе-то в избушке хорошо. А будь на нашем месте, небось штанами потряс бы!

— Штанами? Потряс?

Парнишка опять засмеялся, отложил нож и вдруг, сунув в рот пальцы, свистнул. Свист получился точь-в-точь такой, какой раздавался в лесу ночью. Петька от неожиданности вздрогнул и даже сел. Вытаращил глаза и Коля. Шутник же, не обращая внимания на удивление ребят, приладил к губам ладони, нагнулся и заревел тигром.

— Ух ты! Здорово! — восхитился Петька. — Значит, это ты пугал нас вечером?

Мальчишка хмыкнул, и лицо его снова стало серьезным.

— Нет. Лесу пугает дурак. Я не дурак.

— А кто же тогда ходил возле дупла. Кровожадные?

— Угу. Кровожадные.

— Кто?

— Да кто ж? Сначала пятнистый олень. Потом козел.

Это было настолько невероятно, что беглецы не поверили. Можно ли, в самом деле, поверить, что олень свистит, как разбойник, а козел ревет страшнее тигра? «Заливает, — решил про себя Петька. — Хочется похвастать, вот и выдумывает».

Однако вслух свои соображения он не высказал. Зачем портить отношения с человеком? Мальчишка же, подметив сомнения ребят, разубеждать их не стал. Доказательства и споры по пустякам, судя по всему, были у него не в чести. Любую мысль он излагал коротко, двумя-тремя фразами. Зато деловито и толково.

Точность и разумность замечаний мальчишки Петька оценил уже во время своего рассказа о побеге. Узнав, например, что беглецы насовали в мешки хлеба, пряников да печенья, парнишка скептически улыбнулся и назвал их телятами. Он считал, что настоящему охотнику или туристу надо брать в лес муку, крупу, сало, а вместо конфет да печенья запасаться сахаром и солью. Петька с Колей над этим сначала посмеялись, но потом подумали и согласились, что мальчишка прав. Стакан пшена ведь не то, что килограмм пряников — места в мешке занимает самую малость, если же сварить из него кашу, можно наесться сразу двоим. А крохотный кусочек сала заменит по питательности не то что килограмм пряников, а даже хорошую банку консервов.

Услышав, что Петька и Коля не смогли из сырых дров разложить костер, мальчишка поднял с земли несколько палочек.

— Такие кругом были?

— Были, — кивнул Петька. — Сколько угодно.

— Тогда смотри.

Он очистил палочку от коры и начал быстро строгать ножиком так, что стружка не отлетала, а постепенно закручивалась колечком. Получился похожий на цветок венчик. Когда таких деревянных цветков набралось штук пять, мальчишка сложил их на куске бересты, прикрыл тонкими веточками и поднес горящую спичку.

— Видали?

Огонь разгорелся самое большое за две минуты.

О древнем племени лесных людей, таежных промыслах и хозяйстве охотников

Все, что ни делал мальчишка, получалось ловко, скоро и красиво. Петька почувствовал к нему уважение.

— А тебя как зовут? — спросил он. — Ты кто?

Мальчишка улыбнулся, но ответил охотно.

— Лянсо Кэмэнка. Вот кто. Ребята зовут меня просто Лян. Я удэге.

— Удэге? А это что такое? Народ, что-ли?

— Ну да. По-русски — лесные люди.

Лесные люди! Отец когда-то рассказывал, что в тайге живут нанаи, тазы и другие народы. Петька слушал его рассказ, как увлекательную повесть о каких-нибудь племенах Африки или Австралии. Но вот теперь рядом с ним сидел настоящий удэге. И не взрослый, а мальчишка.

Сообразив, что на его долю выпала неслыханная удача, Петька мигнул Коле и начал рассматривать Ляна еще внимательнее. По глупости думалось, что в нем откроется что-нибудь особенное, совсем не такое, как в других людях. Но Лян оказался, конечно, мальчишкой, как все. Ростом он был примерно с Петьку, разве чуть-чуть стройнее да худощавее. Смуглым лицом с черными смышлеными глазами смахивал на Колю. А одежду и обувь носил и вовсе обыкновенные — кирзовые сапоги с широкими голенищами, простые штаны да ситцевую рубаху. Единственное, что отличало его от беглецов, это головной убор. Вместо кепки или тюбетейки маленький удэге носил накомарник. Задний матерчатый клапан накомарника, как матросский воротник, спускался на спину, а сетка была заброшена на затылок.

В иное время, в другой обстановке такой неромантичный вид лесного человека Петьку, наверно, разочаровал бы. Какой же это лесной житель, если он почти в точности похож на городских мальчишек? Но в эту минуту было не до разочарований.

Пока ребята таращили на него глаза, Лян рассказывал о колхозе «Таежный следопыт», где работают его родители. Входят в этот колхоз, говорил мальчишка, только удэге да нанаи. Занимаются они охотой да рыболовством и живут не где-нибудь возле города, а в самом глухом районе края, у большой речки. В зимнюю пору охотники — и молодые и старые — уходят на сотни километров от дома, ловят в тайге капканами соболей, стреляют белок, бьют на мясо медведей да кабанов. Всю добычу сдают потом государству, а государство обеспечивает их хлебом, одеждой и прочим.

Летом, по закону, охотиться не полагается. Однако мужчины-удэге без дела не сидят: ремонтируют в лесу зимовья, заготовляют продукты. Заодно изучают звериные тропы, — узнают, где держатся белки, соболь.

Нынешней весной правление артели решило построить зимовья в той самой долине, где находились ребята. Лет двадцать назад здесь рубили лес, и зверя из-за этого водилось мало. Но потом заготовки древесины прекратились, и, когда охотники приехали сюда на разведку, они увидели, что в распадках развелись и соболя, и норки, и даже редкостные пятнистые олени. Тут же, у речки, была старая избушка. Охотники привели ее в порядок, завезли снаряжение, а потом уехали по делам домой. Вот уже с неделю, дожидаясь их возвращения и охраняя колхозное добро, Лян жил в домике один.

— Ты, наверно, член бригады? — полюбопытствовал Петька.

— Сказал! Я ж учусь школе.

— А почему приехал с охотниками?

— Так. Выпросился отцом каникулы.

— И не боишься один? Ночью же темно, кругом звери. И речка ворчит.

— Хо, ворчит! Я ж сколько раз ночевал тайге без крыши.

— Ну да! Зачем?

— Ходил охоту. Домой далеко, вот и ночевал.

Беглецы спросили, сколько километров до удэгейского поселка.

— Прямиком — двести, может, двести пятьдесят, — сказал Лян. — Плыть речками — семьсот будет. Только это ерунда: хорошей лодке мотором три дня ходу.

По словам мальчишки, в прежние времена удэге передвигались по таежным речкам, как черепахи: стоит человек в лодке-бате, отталкивается шестом и идет куда надо. Даже сильный молодой охотник проплывал таким способом пятьдесят километров в день. Да и то по течению. А теперь у каждого удэге и наная на бате подвесной мотор. Поставил его, закрепил как следует на корме и несись птицей.

Еще быстрее и проще переезжают лесные люди с места на место в холода. Поздно осенью, когда пройдет праздник Октябрьской революции, в поселок прилетает вертолет. Охотники грузят в кабину ружья, собак, садятся сами, и их развозят по зимовьям. В каждой таежной избушке остается четыре-пять человек. А потом вертолет время от времени наведывается к ним — привозит продукты, забирает пушнину. Прошлой зимой в каникулы Лян летал в гости к отцу. Доводилось ему кататься и на самолете.

Когда Петька услышал, что Лян летал по воздуху и что у него есть знакомый пилот, сердце заныло от зависти. Что, в самом деле? Мальчишка-таежник, не видавший ни паровоза, ни автомобиля, курсирует за облаками, как у себя дома, ты же всю жизнь провел в городе, с утра до вечера провожаешь глазами всякие ТУ да ИЛы, а пощупать руками, что оно за такое, и не можешь. Если так пойдет дальше, космонавтом разве станешь?

Рассказывая о своем житье, о колхозе, Лян показал гостям и хозяйство охотников.

В амбарушке, куда мальчишки заглянули, забравшись по приставной лесенке, лежали пузатые мешки с продуктами, под крышей белели перекладины для подвешивания оленьих туш. На разлившейся речке у берега, будто горячий конек на привязи, танцевала легкая оморочка. А о жердях, вкопанных в землю за домом. Лян сказал сначала коротко:

— Это вешала. Сушить рыбу.

Однако, увидев, что Коля с Петькой ничего не поняли, объяснил подробнее.

Промышляя рыбу, лесные люди особенно много ловят кеты — морской рыбы, которая поднимается по Амуру, заходит в Уссури и потом нерестится в мелких речках. Сейчас, правда, кеты стало меньше, чем раньше. Чтобы она не перевелась, приезжим жителям Приморья ловить ее в речках запрещают. Но удэге жить без рыбы, конечно, не могут и ловят ее по-прежнему. Только не где и как попало, а по специальным разрешениям.

«Таежный следопыт» в этом году добудет пять тысяч рыб. Из них пятьсот штук заготовят Лянов отец и его товарищи. В сентябре, когда кета подойдет к нерестилищам, охотники выловят рыб, разрежут на пласты, подсолят и развесят на вешалах для просушки. А потом вяленую рыбу перевезут домой и разделят между семьями.

— Фи! Пятьсот штук! Разве ж это много? — скривил губы Петька.

Ляна это задело.

— А мало, да? Каждая кетина — пять килограмм. Четыре охотника — две тонны. Понял? Потом будут звериные шкурки, орехи, мясо…

В сенях избушки ребята увидели капканы. Тут были и небольшие плашки для бурундуков, и хитроумные приспособления для ловли каких-то других животных покрупнее, и даже здоровенные пасти с зазубренными стальными дугами для волков. В углах стояли и висели остроги, багры, ловчие сети, проволочные решетца. Каждую такую вещь можно было рассматривать без конца.

А вот обстановка самой избушки, к великому Петькиному разочарованию, оказалась самой обыкновенной. Входя в домик, он думал о чучелах, тигриных шкурах и коллекции охотничьего оружия, а увидел всего-навсего стол со скамейкой, вешалку да широкие нары. Из оружия на стене висела одна-единственная старенькая двустволка, а из шкур, если не считать облезлой шкурки на полу перед нарами, не было ничего и вовсе.

Вздохнув, Петька повернулся и хотел уже выйти, но натолкнулся на Колю. Мальчишка стоял на пороге я не сводил глаз с ружья.

— Это чье?

— Да чье же? — стараясь казаться равнодушным, но явно гордясь, ответил Лян. — Мое, конечно. День рождения подарили.

— Но-о? Насовсем?

— Ну да.

— И ты уже стрелял?

— Сто раз!

— А в кого? Просто так, в воздух?

— Зачем воздух? Воздух стрелять — патроны тратить.

Мальчишка, оказывается, владел ружьем уже два года. Не раз ходил на промысел, убил сорок белок, много рябчиков, а прошлой зимой подкараулил даже козу и енота.

— Выходит, ты уже настоящий охотник, — с завистью сказал Коля. — Можешь промышлять сам.

— Нет, — покачал головой Лян. — Настоящий считается, когда убил медведя, кабана. А мне отец не разрешает. Говорит, рано.

О лесном озере, ловкости маленького удэге и метровых ленках

Пока завтракали, говорили да осматривали охотничье хозяйство, промелькнуло, должно быть, часа три. Выйдя опять во двор, ребята увидели, что солнце уже поворачивает к западу. Однако до вечера было еще далеко.

— А теперь что? — спросил Петька. — Может, спать?

Лян ответил не сразу. Посмотрев на небо, на речку, что-то прикинул, сощурился и только после этого ответил:

— Зачем спать? Можно рыбачить.

— Рыбачить? — посмотрел на него Коля. — В такое половодье? В речке ж одна грязь.

— Ничего. Пусть.

— Да как же «пусть»? Может, ты думаешь, острогой или сеткой?

— Нет. Острогой надо ночью, чистой воде. Будем ловить удочкой.

Коля с Петькой заявили, конечно, что ничего не выйдет — вода мутная, червей нет. Но Лян в ответ на это только посмеивался. Потом наловил кузнечиков, взял удочку и, закрыв избушку, зашагал вдоль речки.

Тропинка была узкая и неровная. Они то и дело натыкались на скрытые в траве валежины и корни, попадали и оставшиеся от дождя лужи, скользили в раскисшей глине. Петька два раза шлепнулся, Коля наколол ногу, разорвал штаны.

Когда, наконец, добрались до небольшой полянки, Лян сделал знак остановиться, а сам нырнул в кусты и пропал. Вернулся бесшумно, махнул рукой.

— Ползите пузе сюда. Тихо! Так… Теперь лежите. Я буду там, — показал он и тут же исчез опять.

Улегшись, друзья примяли траву и осмотрелись. В нескольких шагах за стеной лещинника был обрыв. Под ним, слоимо в огромном тазу, колыхалась вода, а по ту сторону открывался пологий, усыпанный галькой и поросший кустами бережок. Петька думал, что Лян привел их к старому речному руслу. Но скоро понял, что это не так. Справа в гуще зелени звонко пел небольшой ручей. Почти такое же, только более глухое журчание доносилось и слева. Видимо, это была крохотная таежная речка. Под обрывом она вымыла в грунте яму, и яма, наполнившись до краев, превратилась в озерко. Вода и нем даже после дождя была чистая и прозрачная, как стекло.

Петька вытянул шею и стал высматривать, нет ли где-нибудь под обрывом кувшинок. Неожиданно среди листьев и травинок, кружившихся внизу, блеснула яркая полоска. Казалось, кто-то пустил зеркальцем зайчика. Через минуту зайчик мелькнул опять, но уже ближе. Поперек озерка метнулись синие тени…

— Ой, Коля! — шепнул Петька. — Это же рыбы!

— Ага! — восторженно и так же тихо отозвался Коля. — Здоровые, как кони!

— Наверно, сазаны, да?

— Ну, нет! Скорее хариусы или ленки.

Перешептывание прервал шорох на другой стороне озера. Пригибаясь и осторожно раздвигая кусты, Лян медленно подходил к берегу. Вот до воды осталась метра три-четыре. Не выходя на открытое место, мальчишка осторожно присел, размотал леску и начал насаживать на крючок приманку.

— А вдруг зацепится рыбина на полпуда? — прошептал опять Петька. — Разве удочка выдержит?

— Не знаю. Может, и нет. Видишь, Лян думает?

И правда, приготовив снасть, Лян сидел на корточках, смотрел на воду, но удочку не забрасывал.

Прошло минут пять. Заедаемый комарами, Петька начал уже ворчать, как вдруг Лян размахнулся и ловко послал леску вперед.

Шлепнувшись в воду и шевеля лапками, насаженный на крючок кузнечик погнал волну. Испуганные рыбы прыснули в стороны. Однако уже через секунду одна из них как будто одумалась и, сделав петлю вокруг приманки, сверкнула серебряным боком. За ней мелькнула вторая, третья. Кузнечик ушел ко дну, леска натянулась, и под обрывом раздался плеск.

Сообразив, что рыба попалась на удочку, Петька вскочил на колени, хотел заорать, но получил тумака и лег снова.

— Тебя шилом колют, да? — зашипел Коля. — Надо орать под руку?

Тумак был, конечно, заслуженный, обижаться не приходилось. Но молча следить за тем, как Лян борется с рыбой, сил не хватало. Она ведь могла сорваться, уйти и оставить всю кампанию без ухи! В азарте Петька бил кулаком о кулак, дрыгал ногами и даже скрипел зубами.

К счастью, Лян действовал хладнокровно. Он не тащил рыбу к берегу, а дал ей сначала пометаться. Чего она только не выкидывала — и ныряла в глубину, и прыгала в воздух, и била хвостом! А мальчишка только старался не ослаблять леску да не давал подвести ее под корягу.

Наконец рыбина выдохлась, и Лян без труда выволок ее на траву.

— Ну, все! — облегченно вздохнул Петька. — Теперь насаживай нового кузнечика и начинай сначала.

Но Лян сделал почему-то иначе. Он снова притаился в кустах и стал выжидать.

— Хочет, чтобы рыба успокоилась, — догадался Коля. И не ошибся. Леска легла на воду второй раз лишь минут через десять. И все повторилось как по писаному.

— Вот здорово! — восхищенно шептал Петька. — Он же до вечера наловит столько, что вари ухи хоть бочку!

Но Лян, вытащив вторую рыбу, поднялся и начал сматывать леску.

— Выходите дорожку! — крикнул он. — Я сейчас.

Встретив мальчишку, приятели первым долгом бросились к рыбам. Это были и в самом деле ленки. Темные, с серебристым отливом, они трепыхались в траве. На солнце сверкали то оранжевые плавнички, то малиновые жабры, то молочно-белые брюшки. Ленок, пойманный первым, уже засыпал. Движения его были беспорядочные, вялые. Зато второй боролся еще изо всех сил. Лежа в нескольких шагах от речушки, он норовил скатиться к воде, извивался, юлил. Когда же Петька нагнулся, чтобы рассмотреть его поближе, вдруг прыгнул и мазнул его хвостом по губам.

— У-у, чтоб тебе! — плюнул Петька, вытираясь ладонью. — И угодит же!

Коля измерил большего ленка пядью и заявил, что он по крайней мере с полметра. На вес же рыба, по его мнению, тянула чуть ли по килограмм.

— Вот это великанище! — восхитился Петька. — А я думал, что ленки больше селедки не бывают.

— Ага, великанище! — усмехнулся Лян. — Отец наш ловит разве таких?

— А каких? Еще больших, да?

— Конечно. Попадаются восемьдесят сантиметров. Три килограмма. Видал?

Ребята спросили, почему Лян поймал всего две рыбины.

— Да зачем больше?

— Ну, чтоб хватило на завтра, на послезавтра.

— Хо! — махнул рукой Лян. — Завтра придет — поймаем опять. Живую, как эта.

— А вдруг не поймаешь? Не каждый ведь раз удача.

— Каждый раз. Голова, руки есть — тайге голоду не помрешь.

— Ага, не помрешь! — продолжал упираться Петька. — Вот не попадись эти ленки да не будь у тебя крупы на кашу, что бы нам есть?

— Не знаю. Может, сома, может, рябчика.

— А если бы не добыли ни сома, ни рябчика? Тогда что?

— Тогда козла, дикого голубя, ягоду. Мало что!

Выходило, что пищи в лесу хоть отбавляй. Надо только уметь ее взять да быть настоящим хозяином — не стрелять самок и молодых животных, не пугать зверей зря.

Назад, к избушке, Лян повел гостей не вдоль реки, как шли раньше, а звериной тропой по склону. Правда, при этом пришлось сделать солидный крюк, но мальчишки в накладе не остались. В глубокой ложбинке, полазив среди бурелома и камней, Лян показал им барсучью нору. В густых зарослях бузины разыскал птичье гнездо и спугнул колонка. По пути набрали ягод жимолости.

Не забыли беглецы и о своем деле, из-за которого оказались в тайге. В одном месте Петька подобрал кусочек цветного мрамора, в другом — тяжелый, будто налитый свинцом голыш. Коле попалась черная, похожая на стеклянную, галька, потом осколок какого-то странного камня.

Узнав, что мальчишки решили открыть залежи ископаемых, Лян взялся помогать им — сводил к ближайшей каменной осыпи, показал яму с глиной. Но по-настоящему камнями не заинтересовался.

— Охотнику они зачем? — сказал мальчишка. — Это городским да геологам нужно. Нашем поселке геологов целый отряд…

Возвратились с рыбалки уже в сумерки. Голодные и продрогшие, поскорее сварили уху, поели и полезли на нары. А как только оказались на нарах, откуда-то сразу навалился сон. Петька, правда, пробовал было противиться, хотел рассказать что-то Ляну, но не успел. За стеной, как и вчера, гулял ночной ветер, ревели и ухали звери, а он себе посвистывал носом и до утра даже не перевернулся с боку на бок.

О честолюбивых снах, вертолете и злосчастной звезде, под которой родились друзья

На следующее утро по плану, составленному и обсужденному заранее, беглецы под руководством Ляна должны были разыскать дорогу на пасеку, а потом перевалить через ближнюю сопку и заняться геологическими исследованиями. Однако этот план так планом и остался.

Под утро Петьке пригрезилось, будто он уже космонавт, Герой Советского Союза, и находится не где-нибудь в лесной избушке, а на настоящем большом космодроме. Над головой сияет солнце, справа и слева — бетонированные посадочные площадки, а сам Петр Степанович Луковкин похаживает вокруг корабля «Восход-300», примеривает космический шлем и только посвистывает: через час отправление на Юпитер! От такой картины радостно стало даже во сне. По потом тут же охватил и страх: вверху что-то зарычало, загудело, и в небе огромной птицей мелькнул звездолет. Машина сделала несколько кругов и ни с того ни с сего ринулась не к посадочной полосе, а прямо на корабль «Восход-3000». Вот она уже в какой-нибудь сотне метров. Еще секунда, миг — и все разлетится вдребезги!

Петька в ужасе закричал, рванулся и, шлепнувшись на землю… проснулся.

Никакого космодрома в действительности, конечно, не было. Знаменитый космонавт Луковкин, скатившись с нар, сидел на полу и держался за ушибленное колено. Испуганный Коля, свесив ноги с топчана, тер глаза, а Ляна нигде не было.

Вокруг творилось что-то странное и непонятное. Домишко дрожал, посуда на столе звякала. В раскрытую дверь вместе с ветром и пылью врывались какие-то щепки, клочки шерсти.

И вдруг, как по волшебству, все смолкло. Тишина такая, что стало больно ушам. А из-за порога в тишине голос Ляна:

— Вертолет! Приехал отец!

Петька в последние дни ко всяким сюрпризам и подвохам уже привык. Обвались небо или залей тайгу море, он, наверно, пожал бы только плечами и сказал, что так надо. Но тут… Он опрометью выскочил за дверь и замер от удивления. На поляне, в каких-нибудь тридцати метрах, стоял вертолет. Машина только что опустилась и еще покачивалась на амортизаторах. Винт ее медленно проворачивался, а освещенные солнцем стекла горели, как жар.

Дверь вертолета сразу же отворилась, и на землю полетели рулоны толя, связка оконных навесов, какие-то пакеты. Потом, придерживая большой ящик со стеклом, осторожно спустились пожилой удэге и молодой русский парень. Не торопясь сошел одетый в кожаную куртку пилот.

Отец Ляна прилетел не из удэгейского поселка, а прямо из города, где покупал строительные материалы и инструменты.

Лян помог перетащить в амбар груз, проводил всех в избушку, схватился за чайник. Петька же и Коля, пользуясь тем, что на них не обращают внимания, прилипли к вертолету. Да и как было не осмотреть это чудо техники? Как не потрогать тугие резиновые катки, обтянутый парусиной винт?

Еще больше удивительных вещей обнаружилось внутри машины. В помещении для пассажиров к стенам были прикреплены откидные сиденья, над ними блестели круглые, как пароходные иллюминаторы, окошки. На полу, накрытые брезентом, громоздились железные трубы, а рядом с ними на переборке горели красным какие-то цифры и стрелки. Коля хотел присесть, чтобы рассмотреть их поближе, но Петька дернул его за руку.

— Да брось ты картинки! Гляди вот! Видал?

Он стоял у кабины пилотов и от восхищения не решался перевести дух. Чего-чего только не было здесь! Горячие лучи утреннего солнца, свободно проходя сквозь стеклянный купол, ярко освещали кабину, дробились в никелированной оправе приборов, зайчиками дрожали на полу. Руки так и чесались потрогать разные кнопки и повертеть рычажки. Тут же, в кабине, было два пилотских кресла, и перед каждым на металлической тумбочке торчала похожая на мотоциклетную рукоятка.

— Руль! — догадался Петька. — Включил, повернул и… Попробуем, Коля? А? Ты тут, я — там.

Загоревшись, он шагнул вперед.

— Эй, эй! Мушкетер! Ты куда? Вертолет тебе примус, да?

Петька вздрогнул, втянул голову в плечи и повернулся.

— Да я ж… Да мы ж понарошку… Только подержаться за руль…

— За руль? — рядом с мальчишками вырос тот самый молодой парень, который помогал отцу Ляна таскать ящики. — А где он тут руль, по-твоему?

— Да вот же, — заторопился Петька. — Разве неправда? Разве не этой штукой управляют, когда вертолет летит?

— Управляют-то, конечно, этой, — улыбнулся парень. — Да только рулем она никогда не называлась. Это шаг-газ.

— Как-как? Шаг-газ? А почему?

— Так уж назвали. Если летчик повернет ручку вверх, мотор прибавляет газу, а винт увеличивает шаг и быстрее тянет машину к небу.

Парень поднялся на ступеньку и прошел в кабину. Невысокий, худощавый и темноволосый, он выглядел бы совсем взрослым, если бы не глаза. В серых живых глазах ею светилось что-то озорное, веселое, пожалуй, такое же, как у вожатого Сережи. Подметив это, Петька смекнул, что парень не из строгих, и осмелел уже окончательно.

— Дядь! А дядь! А вы кто? Летчик! Командир экипажа, да?

— А то кто же? — многозначительно кивнул парень. — Только не командир, дружок, а бери выше — второй пилот, штурман и ответственный за загрузку. Один бог в трех лицах! Понял?

Петька даже подпрыгнул от радости.

— Ответственный за загрузку?! Значит, вы можете посадить нас в кабину и покатать? Да? Покатаете, дядя?

Парень отказал.

— Ну хоть три минутки. Хоть только поднимете да опустите, — клянчил Петька.

— Ага! Только строньте вертолет с места, — робко поддакивал Коля.

Уговоры не кончились бы, наверно, до вечера. Но штурман слушать не стал. Все так же посмеиваясь, он разыскал папиросы, закрыл кабину и без церемоний выпроводил дружков из машины.

— Вот так-то, мушкетеры. Хотите кататься — проситесь у дяди Егора. Только мы вам не извозчики, а вертолет не Савраска.

Огорченные мальчишки поплелись к избушке и устроились возле поленницы. А тут, как нарочно, подлил масла в огонь еще и Лян.

Приготовив завтрак и усадив всех за еду, он взял свою чашку и подсел к беглецам.

— Ну? Чего говорил вам Вася?

— Вася? Какой Вася?

— Да штурман же. Знакомый мой.

— А-а, тот? Да что ж, хвастал, что бог в трех лицах, а покатать не взял.

— Не взял? — Лян сочувственно помолчал, хлебнул из чашки и, будто между прочим, обронил: — А я сейчас полечу.

— Ой-ой! Ври больше! — поднял глаза Петька. — Куда это?

— Поселок. Домой. Мать требует.

— А зачем? Соскучилась, что ли?

— Не знаю. Говорит, новый костюм мерить.

Помолчали опять.

— А как же мы? — сказал Коля. — Хотели собирать камни, искать дорогу, теперь…

Лян почесал ногтем нос и задумался. Но ненадолго.

— Ничего, — сказал он. — Камни найдете сами, дорогу покажет отец. Хотите — можете даже ждать меня тут. Приеду назад понедельник.

— Как приедешь? Опять вертолетом?

— Ну да. Дядя Егор и Вася везут геологам наш поселок трубы. Видали? Завтра, послезавтра возить будут тоже. Потом вернутся. Я прилечу ними и буду жить тут самого сентября.

Выход из положения получался, конечно, хоть куда. Пожить в тайге со старым охотником, посмотреть, как он выслеживает зверя, — разве это не интересно? Однако, услышав о геологах и о том, что вертолет вернется дня через два, Петька подумал совсем о другом.

— Ой, Лян! — схватил он мальчишку за руку. — У вас же там геологи! А у нас с Колей камни. Видал, сколько набрали? Что, если в коллекцию попало что-нибудь важное? А?

— Может, попало, — согласился Лян. — Так что ж?

— Как — что? Разве ты не понимаешь? Нам же позарез нужно повидать знающего человека, показать ему камни. Поговори с дядей Егором да Васей, попроси взять нас с собой.

— Ну, как же я? — заколебался маленький удэге. — Разве они послушают?

— Послушают! Послушают! — принялся уверять Петька. — Ты же — хозяин, зовешь нас в гости. А главное объясни: люди, мол, не на прогулку, а по государственному делу — открытие сделали!

Лян, наконец, решился: пошел в избушку, рассказал все отцу. Но и просьба старого охотника тоже не помогла. Пилот везти беглецов в удэгейский поселок наотрез отказался.

— Дядя ж Егор, знаете, какой? — оправдывался Лян. — Посторонних пассажиров, говорит, возить не стану.

— А про государственное дело ты ему объяснял? — напомнил Коля.

— Объяснял.

— И что же?

— Да что? Самое государственное дело, говорит, выпороть их.

О трубах с ногами, воздушном путешествии и еще одной неприятности

Завтрак закончили невесело. Напившись чаю и отодвинув кружку, Петька спросил:

— Ну что, Коля? Может, сходим на речку?

— А что там?

— Да ничего. Просто так. Посидим, подождем, пока улетит вертолет.

Река продолжала бурлить, хотя уже и не так сильно. У берега на гальке широкой полосой темнел осевший за ночь ил. Сидя у обрыва, Петька бросал в воду камешки и тяжело вздыхал:

— Эх, жизнь! Рядом такая машина, а ты гляди и не смей прокатиться. Разве дело?

Коля поддакивал, но скоро примолк.

— Ты чего? — заметил это Петька. — Живот заболел, что ли?

— Да нет. Я… я, знаешь, чего придумал? Что, если прокатиться тайком? Без разрешения?

— Ага! Как же прокатишься? Вертолет ведь не корабль с трюмами. Не спрячешься.

— А вот и спрячешься. Ты железные трубы да ящик на полу видал? Они чем накрыты? Брезентом. Залез под брезент и сиди, пока не пролетишь полдороги. Потом уже не выбросят. И назад не вернутся.

Петька с удивлением уставился на приятеля. Надо же! Маленький, щуплый, при чужих боится слово сказать, и как дойдет до опасности или до настоящего дела — ума да смелости не занимает.

Идея была, конечно, одобрена. Воспользовавшись тем, что взрослые еще чаевничали да курили, а Лян кормил собак, приятели вынесли из сеней вещички, подстерегли удобный момент и незаметно шмыгнули в машину.

— Теперь лежи и не ворошись, — уже накрывшись брезентом, сказал Коля. — Чтоб ни слуху ни духу.

Приготовления к отлету начались минут через десять. Сначала раздались голоса. Кто-то тяжело прошагал к пилотской кабине, щелкнул дверью. Потом повернулся, стал возле мальчишек.

— Гм… Наваждение, что ли? — проворчал человек и, должно быть, выглянув из машины, крикнул: — Эй, Вася! Скоро ты там?

— Да иду, иду, дядя Егор! Чего спешишь?

— Небось заспешишь тут. Нас вон не то что геологи, а и трубы уже заждались.

— Трубы? — удивился штурман. — Шутишь!

— Не шучу, а так и есть. Пешком в дорогу собрались и ноги уже отрастили. Видал?

Мальчишки почувствовали, что их тянут на свет, а в машине раздался такой хохот, что зазвенели железные переборки.

Оказывается, Коля, предупреждая об осторожности Петьку, опростоволосился сам: высунул ноги из-под брезента, и пилот, проходя мимо, увидел их.

— Эх ты! Не ворошись! — зло буркнул Петька, поднимаясь с пола и косясь на приятели.

Вася хохотал так, что брызнули слезы. Глядя на него, не удержался от улыбки и командир.

И вот эта-то веселая минутка все и решила.

— Ну, что ж, приятели? — перестав улыбаться и проводя рукой по темным волосам Коли, сказал дядя Егор. — Что прикажете делать с вами? Не знаете? А как думаешь ты, штурман?

Вася, начавший было поправлять брезент, разогнулся, глянул на командира, на мальчишек и вдруг подмигнул Петьке.

— Да что, дядя Егор… Давай, и правда, захватим их с собой? А? Пускай посмотрят, каково в воздухе…

Петька счел это за очередной розыгрыш. Но первый пилот почему-то не рассердился и даже не нахмурился. Только как бы засомневался.

— Хм… По-твоему, значит, взять? А вдруг какая закавыка? Что тогда? Впрочем, ладно. Зови-ка Ляна. Пора… Ну, а вы, мамкины дети, — это уж относилось к мальчишкам, — садитесь и ни гугу. Будете болтаться по кабине — выброшу в речку.

Как отрывались от земли и ложились на курс, Петька на радостях не заметил. По-настоящему опомнился только уже в воздухе. А когда опомнился, задохнулся от восторга.

Где-то далеко-далеко внизу спичечным коробком чернел домик. Рядом с ним, будто муравьи, суетились собаки, махал рукой человек. В отдалении мелькнула и сразу же пропала просека с телеграфными столбами, сверкнуло зеркальцем таежное озерко. А дальше без конца и края потянулись лишь поросшие лесом сопки, голые скалы да редкие маленькие болотца. Даже самые высокие горы сверху казались холмами. Крупные и мелкие речки, будто змеи, петляли между ними, а деревья и кусты были похожи на хлопья зеленой пакли, разбросанные и перепутанные ветром.

Не отрываясь смотрел на землю и Коля. От волнения, а может быть, и от страха мальчишка беспрестанно теребил ворот рубашки.

До поры до времени в кабине было тихо. Раздавалось лишь ровное жужжание винтов вертолета. Но постепенно ребята освоились и стали потихоньку переговариваться. Петька сказал, что речки почему-то не голубые и не зеленые, а какие-то серые, мутные.

— А какими же им быть? — откликнулся Коля. — После дождя всегда так.

Но Лян не согласился.

— Нет, — сказал он. — Речки, когда смотришь сверху, серые всегда.

— А болота какие? Рыжие, да? — спросил Петька.

— Ага.

— А почему?

Лян задумался.

— Наверно, ржавчина плавает, гнили много.

Долина кончилась, и вертолету пришлось перевалить через сопку. Земля вдруг приблизилась, и мальчишки отчетливо увидели под ногами скалу, огромный кедр. На зеленой лужайке у кедра испуганные ревом мотора забегали и сбились в кучку какие-то звери — один большой и два маленьких.

— Глядите! Глядите! — закричал Коля. — Свинья с поросятами. Или косуля с детьми.

Маленький удэге, присмотревшись, усмехнулся:

— Ага! Косуля! Медведица это. Искала медвежатами муравьев.

— Медведица? Откуда ты знаешь?

— Откуда. Видал, дыбы стала. А медвежата ей ноги лезут…

Из кабины вышел Вася.

— Ну что, мушкетеры? Нравится путешествовать на железной птице?

— Еще как! — крикнул Петька. — Лучше не надо.

— Тогда радуйтесь да мотайте на ус, что увидели. Скоро вашей прогулке конец.

— Как конец? — насторожился Петька. — Уже прилетели? Двести километров за двадцать минут?

— Зачем двести? — возразил штурман. — Или ты думаешь, тебя и впрямь везут к удэгейцам? Перевалим вот через сопку — и прощай.

— Почему «прощай»? Куда же вы нас денете? — взволновался Петька. — Сдадите, значит, в совхоз? Отправите назад в Кедровку? Как же это?..

Новость была как снег на голову. Столько ловчить, клянчить, а в результате оказаться в лагере и опять попасть под начало к Вере! Разве это справедливо?

Представив себе встречу с вожатой, а потом порку, которую задаст Коле мать, Петька возмутился, хотел наговорить Васе неприятных вещей, но штурман, не говоря больше ни слова, ушел в кабину.

— Правду он сказал? — повернулся Петька к Ляну. — Не заливает?

Лян покраснел.

— Нет. Он же сам говорил дяде Егору, чтобы вас взять. Пускай, говорит, покатаются. Попутно завезем их Колин совхоз. Родители скажут спасибо.

— Спаси-и-бо! — передразнил Петька. — А ты, значит, все знал и молчал? Товарищ!

— Да я что ж? Я хотел сказать. Только вы спрятались…

Ни на землю, ни на небо смотреть больше уже не хотелось. Беглецы рады были бы, чтобы все поскорее кончилось.

Но не вышло и это. Судьба, будто нарочно, затеяла с приятелями игру в кошки-мышки и накрутила в этот день столько всяких происшествий, что и не разберешься.

О срочной смене маршрута, серебряной горе и разведении паразитов

Когда стало ясно, что возвращения домой и очередной порки не избежать, Коля тяжело вздохнул и повернулся к окну. Повернулся просто так — посмотреть, не снижается ли уже машина и не следует ли приготовиться к выходу. Но никакого поселка не было видно. Наоборот, сопка, через которую они вот-вот должны были перевалить, почему-то стала уходить назад и в сторону. Изменили маршрут?

Не зная, что и подумать, мальчишка сказал об этом ребятам.

— Да ну! Выдумываешь! — не поверил Петька. Однако, убедившись, что друг прав, перепугался: — Вынужденная посадка! Ищем подходящее место.

Лян усмехнулся.

— Сам выдумываешь. Мотор же работает. Поднимаемся.

— И пусть! Разве не знаешь: когда в баках кончается горючее, а сесть некуда, летчик поднимает самолет как можно выше. Потом планирует, ищет место.

— То ж самолет.

Можно было обратиться за разъяснениями к пилотам. Но Петька этому воспротивился.

— А ну их! Лучше не связываться. Слыхали, что было сказано: по кабине не шляться?!

Будто в потемках, летели до тех пор, пока на горизонте не показались какие-то строения. Глазастый Петька первым различил множество домиков. Деревянные, с белыми шиферными крышами, они выстроились в три улицы по пологому склону сопки. Большим четырехугольником выделялась площадь, а рядом, вдоль речки, изгибалась железнодорожная колея.

Вертолет повис над поселком и, как гусеница по паутинке, стал спускаться на площадь. Со всех сторон к нему уже бежали мальчишки и девчонки. У приземистого, похожего на контору, здания собирались взрослые.

В другое время Петька и его друзья, оказавшись в незнакомом месте, постарались бы первым долгом познакомиться с ребятами. Но сейчас надо было держаться взрослых: следовало выяснить, почему вертолет свернул с дороги, и узнать о дальнейших планах пилотов.

Дядя Егор вместе с Васей и встречающими прошел в контору. За ними в дверь, на которой висела табличка «Директор леспромхоза», незаметно шмыгнули и мальчишки.

Навстречу прибывшим шагнул пожилой мужчина.

— Ага, вот и долгожданные вертолетчики. Молодец, Егор. Живо развернулся.

— Разворачиваться-то не привыкать, — вынимая из кармана папиросы, ответил пилот. — Да вы бы хоть объяснили, что тут стряслось. Летишь как угорелый, а зачем, и не знаешь.

Директор леспромхоза махнул рукой:

— А! Что тут объяснять!.. Ты про новый лесопункт слышал? Ну вот. Час назад оттуда на Кислый Ключ к телефону прискакал парень — пожар. Сгорели, говорит, продовольственный склад и бензохранилище. Двоих рабочих обожгло, одного придавило. Нужна срочная помощь.

— Делишки! — сразу посерьезнев и закладывая за ухо незажженную папиросу, протянул пилот. — Если такая штука, засиживаться нечего. Что будем делать? Решили?

— Решение простое. Берите вот доктора, — директор кивком показал на сидевшую рядом женщину, — и летите за перевал. А мы тут пока подготовим продукты. Доставите пострадавших в больницу — сразу возвращайтесь. Будем возить сахар, муку…

Дядя Егор направился было к двери, но у порога натолкнулся на мальчишек.

— Эге! А как же нам быть с пассажирами? — взглянул он на штурмана. — Не таскать же с собой?

Вася смутился, сдвинул фуражку на затылок.

— Это ты верно, дядя Егор. Получилось неладно… Хотя что тут такого? Давай оставим мушкетеров на месте. Пока будем работать за перевалом, они побродят по поселку, посмотрят, как живут лесорубы. А потом мы заберем их и дальше.

На том и порешили. Вертолет опять ушел в небо, а Петька, Лян и Коля отправились на экскурсию.

Первым делом их заинтересовали разделочные цехи — три больших сарая, в которые через большие ворота свободно въезжали самые настоящие вагоны. И первом сарае стояло в ряд несколько машин. Рабочие пропускали через них обыкновенное бревно и через минуту получали уже готовую шпалу. В другом помещении так же проворно распиливали колоду на доски, а в третьем делали телеграфные столбы.

Осмотрев разделочные цехи и склад, на котором огромными штабелями лежали кедровые и ясеневые бревна, мальчишки побывали еще возле электростанции, покатались с рабочими на дрезине. Потом играли с поселковыми мальчишками в футбол, купалась в речке, читали в клубе «Пионерскую правду».

Дядя Егор и Вася вернулись из-за перевала только после полудня.

— Вот и порядок! — пообедав в столовой и допивая кофе, сказал командир экипажа. — Пострадавшие в больницу доставлены, продукты на лесопункт завезены. Осталось перебросить трубы геологам, и можно на отдых.

— Это так, — поддакнул Вася. — Только надо поторапливаться. От удэгейцев-то до базы не близко. Как бы не прихватила ночь.

— Не прихватит. Ты иди к машине, а я загляну к директору насчет горючего. В баках — на донышке.

Обрадованные мальчишки побежали было к вертолету. Но план пилотов сорвался. Дядя Егор вернулся из конторы хмурый и недовольный.

— Что? Не дали? — встревожился Вася. — Неужто пожалели хоть ползаправки?

— Да не в том дело! — поморщился командир. — Дают хоть три. Только горючее-то у них во такое, как нам надо. Лесорубы!

Положение, как сообразил Петька, получалось не из приятных.

— И как же теперь? — спросил штурман. — Вызывать заправщика? Во что обойдется? А время?

Дядя Егор молчал.

— А что, если… — неуверенно начал Вася. — Что, если махнуть в Лиановку? Перелет небольшой, я горючее в совхозе какое угодно.

Командир, покосившись на парня, усмехнулся.

— Хитер дружок. Где бы ни был, чем бы ни занимался, а в Абрамовку так и метишь…

Вася почему-то смутился, стал уверять, что никакой задней мысли у него не было.

— Да ладно уж! Не оправдывайся, — махнул рукой дядя Егор. — Ничего другого все равно не придумать… только, если в Лиановку, то придется там и заночевать. Надо заглянуть в мотор…

Новый совхозный поселок, в который они попали, ничем особенным от других не отличался, и мальчишки решили остаться у вертолета.

— Так-так. Хотите, значит, заняться ремонтом авиационной техники? — догадался дядя Егор.

— Ну да, — подтвердил Петька. — Чего болтаться зря? Может, чем и поможем.

— Дело, — как будто согласился пилот. Но тут же добавил: — Беда только, что нам такие помощники все равно что Барбосу блохи.

— Как это? — уставился на пилота Петька.

— Да так. Без блох Барбосу-то рай, а с ними — один зубовный скрежет. Слыхал?

Это было, конечно, обидно. Но что поделаешь? Мальчишки забрались на штабель бревен и с полчаса глазели по сторонам. Потом Коля не выдержал.

— Айда на прогулку, — предложил он.

— На какую еще прогулку? — неохотно отозвался Петька. — Ночь же скоро.

— Ну и пусть. Успеем. На все про все час-полтора надо.

— А куда?

— Да хоть туда? Разве не видишь? — показал мальчишка на гряду сопок.

Там, куда показывал Коля, сверкала какая-то гора. Нет, это была, конечно, не гора, а просто скала. Но скала такая, каких не видел еще ни Петька, ни Коля, ни даже таежник Лян. Остроконечная вершина и крутые бока ее в лучах солнца сияли, словно серебряные. Казалось, кто-то нарочно взял огромную глыбу, обернул фольгой и на удивление миру бросил в зеленую чащу.

Петька вспомнил про полезные ископаемые:

— А что? Это дело! Пошли спросимся…

Дядя Егор, услышав, куда собрались ребята, пожал плечами:

— Если уж вас потянуло туда, возьмите с собой и Васю. По крайней мере что-нибудь расскажет.

Петьке показалось, что штурмана это удивило.

— Ну-у, дядя Егор? — отрываясь от работы, протянул он. — Зачем это? Я как-нибудь потом.

— Чего уж потом! — проворчал пилот. — Иди, иди, раз пускают.

Вася больше спорить не стал. Быстро вымыл руки, собрался, а когда отошли подальше, покрутил головой и даже прищелкнул от восхищения пальцами.

— Вот дядя Егор, так дядя Егор! Золото человек!

— Ну да, золото, — скептически усмехнулся Петька. — Только самоварное.

— Это почему же? — Вася даже приостановился. — Что он тебе плохого сделал?

— А что хорошего? Весь день только и знает, что хмурится да подкусывает. И за что ни возьмись, все нельзя да нельзя.

— Во-он оно что! — хмыкнул штурман. — А ты, приятель, не думал, что другие на его месте жучили бы вас, мушкетеров, еще хлеще?

— Ну да! За что это?

— Да все за то же. За ваши проделки. Ведь у дяди Егора еще недавно был такой вот герой, как ты. Все, бывало, ему нипочем, все знает лучше родителей. А что получилось? Убежал на речку, полез в омут — и поминай, как звали… Может, отцу приятно, глядя на вас, вспоминать про это?

Петька покраснел. Вот что получается, когда судишь о людях с наскоку, по одному виду!

Чтобы как-то выпутаться из неприятного положения, он отвел взгляд в сторону и недовольно спросил, почему Вася называет ребят мушкетерами.

— А что, разве неправильно? — будто не замечая Петькиной уловки, ответил вопросом на вопрос штурман. — Самые настоящие мушкетеры и есть.

— Да какие ж мушкетеры, если у нас ни шпаг, ни мушкетов? И королей сейчас тоже нету.

— А-а, ты, значит, думаешь о королевских мушкетерах? А я, брат, не по ним, а по другим вас равняю. По мушкетерам, которым не сидится на месте и которые ищут приключений. Про них еще сложена песенка. Слыхал? — И Вася негромко пропел:

Перебравшись по мостику через речку, пошли по склону горы.

— Видите, поля? — показал Вася на раскинувшиеся зеленые участки. — Знаете, что там растет?

— А чего знать? — равнодушно откликнулся Коля. — Пшеница небось, кукуруза да соя.

— А вот и не угадал, — засмеялся штурман.

— Тогда, значит, картошка, свекла, помидоры.

— И опять не то. Цветы! Ромашка, мята, гвоздика. А вон там колосится рожь. Думаете, она даст зерно? Совсем нет. Придут рабочие, заразят колосья грибком, и в них вместо зерен вырастут рожки спорыньи. Слыхали про такую вредную штуку?

Мальчишки, конечно, не поверили: где это видано, чтобы нормальные люди нарочно заражали посевы паразитами? Разгорелся спор. Вася поддразнивал ребят, смеялся, а потом объяснил:

— Лиановский совхоз уже много лет выращивает на полях не пшеницу и не овощи, а всякие лекарственные да пахучие травы. Сельскохозяйственный вредитель спорынья и ромашка — тоже лекарственные растения. А мята и гвоздика дают пахучие вещества. Без них нельзя приготовить ни хороших духов, ни туалетного мыла.

Миновав ржаное поле, мальчишки хотели свернуть к серебряной скале, но Вася их задержал.

— Куда? За серебряными камнями? Успеете. Да и на ночлег устроить вас надо.

— На какой ночлег? — удивился Петька. — Где же тут спать? В поле, что ли?

— Зачем в поле? Видите тропку? На ней за поворотом избушка на курьих ножках. А в той избушке баба-яга да заколдованная царевна. К ним и пойдем.

О сказочном домике, бабе-яге, священном корне и Петькиной удаче

Лесной домик, и правда, был похож на сказочную избушку. Сложенный из крупных бревен, с крутой двускатной крышей и высоким крылечком, он стоял на пригорке. Сзади над крышей, будто копье, целилась в небо огромная сломанная ветром пихта, а перед домом, разделенные узкой дорожкой и прикрытые сверху деревянными щитами, тянулись узкие гряды.

Выйдя на поляну, Вася помахал рукой сидевшей на крылечке женщине и подошел к ближней грядке.

— А вот этого красавца вам, мушкетеры, не узнать ни за что. Такие в Советском Союзе растут только в двух-трех местах. Да и те переселены от нас, из Приморья. Видали? Листья как растопыренные ладошки, а над ними стрелочка. К осени на стрелочке вместо цветов красные ягоды появятся, и тогда все грядки будут как кровью обрызганы.

Петька с Колей слушали парня серьезно. Но Лян с первых же слов заулыбался.

— Ох, задавака же ты, Вася, — сказал он. — Думаешь, один все знаешь. Другие — совсем дураки.

— А что? Может, скажешь, как называется растение? — взглянул штурман на мальчишку. — Видал его раньше?

— Конечно, видал. Всегда вижу, когда хочу.

— Где же это? На школьном участке?

— Нет, — крутнул головой Лян. — Наше растение тайге. Отец нашел, говорит: кончишь восьмой класс — выкопаем. Деньги, которые него дадут, купим пальто, сапоги, шапку.

— Ишь ты! Тогда, дружок, объясняй сам, что это такое.

Лян объяснял долго. Еще совсем недавно, как понял его Петька, это растение считалось у восточных народов священным. Выкапывать его корни могли только самые безгрешные люди и притом не лопаткой или ножом, а обязательно костяной или деревянной палочкой. На поиски счастья в тайгу человек шел без оружия, терпел всяческие страхи и нужду, а находил за лето каких-нибудь два-три корня. Но и это считалось удачей. За один грамм корешка торговцы в Шанхае или Пекине давали двести пятьдесят граммов серебра: китайские да корейские доктора считали таежное растение не просто целебным, а чудодейственным. Корень жизни, женьшень — вот как называли они его.

— Правильно я говорю? — спросил Лян у штурмана. — Но вру?

— Не врешь, — кивнул Вася. — Забыл только, что женьшень как лекарственное растение ценят сейчас во всем мире, а советские люди научились выращивать его на грядках… Ну, ладно, мушкетеры. Полюбовались и хватит. Пойдемте теперь поздороваемся с хозяйкой.

— Бабой-ягой? — усмехнулся Лян.

— Ну да. Это я называю ее так в шутку. На самом же деле она большой человек: научила людей выращивать женьшень.

Хозяйка избушки встретила гостей все так же сидя на крылечке. Склонив голову, внимательно посмотрела на мальчишек поверх очков, забавно шевельнула кончиком носа и неожиданно улыбнулась. Улыбка вышла такая теплая и добродушная, что ребята невольно улыбнулись тоже. «И никакая она не колдунья и не злюка, — подумал Петька. — Просто обыкновенная маленькая старушка».

— Это кто же, Вася? Начинающие пилоты? Твои ученики, что ли? — спросила женщина. А когда штурман рассказал, кто такие мальчишки и чем они занимаются в тайге, покачала головой и как будто даже позавидовала: — Ишь ты! Исследователи, значит? Ловко устроились: на вертолетах летают, проводников имеют. Я вон в двадцать лет и то пешком путешествовала. Бывало, так обдерусь в тайге, что я мать не узнает.

— А вы кто тут? Начальница? Ученая, да? — вступил в разговор Петька. — Правильно говорят, что это вы научили людей выращивать женьшень?

— Правильно или неправильно, а грех за мной такой водится, — улыбнулась опять женщина.

— А сами-то вы откуда все знаете?

— Да оттуда же. Раз ученая, значит и знаю. Тридцать лет присматривалась, где и как растут корни. Сама разыскивала их в тайге, сама описывала.

— Одна-одна?

— Ну нет, зачем же? Одна только начинала, а потом нас собралось много.

Знакомство завязалось как-то с ходу, без околичностей. Мальчишки так и сыпали вопросами. Время от времени вставлял в разговор словечко и Вася. Однако очень скоро Петька заметил, что парень приуныл и начал оглядываться. Не ускользнуло это и от женщины.

— Что, Вася, осматриваешься? — спросила она. — Потерял Зиночку, да? Не везет тебе, дорогой. Уехала невеста в командировку.

— Ну во-о-от, Маргарита Ивановна! — упавшим голосом протянул штурман. — Стоит появиться на часок, как вы обязательно ушлете ее по делу. Не зря я сказал ребятам, что вы баба-яга.

— Как, как? — засмеялась Маргарита Ивановна. — Баба-яга? Вот так удружил! Тогда и не обижайся, что нету невесты. Так тебе и надо! — Но, увидев, что парень огорчился всерьез, успокоила: — Ничего, ничего! Не горюй. Прискачет твоя Зиночка к ужину. Будет тут как тут.

— Правда? — просиял Вася. — А может, она уже приехала? Может, надо встретить? Помочь?

Он нахлобучил фуражку и чуть не бегом помчался обратно к поселку.

Рассказ о женьшене взволновал Петьку. «А что, если провернуть одно дельце?» — подумал он и тут же подступил к крыльцу.

Перед Маргаритой Ивановной на ступеньках лежали женьшеневые листья. Она измеряла их обыкновенной сантиметровой лентой, а потом расправляла на бумаге и обводила карандашом.

— Зачем вы это делаете? — спросил Петька. — На память?

— Вот именно, — кивнула Маргарита Ивановна. — Надо узнать, где растениям живется лучше — здесь или там, где их выращивали раньше. Если сравнивать рисунки со старыми, которые у меня есть, все будет видно как на ладони.

— А правда, что женьшень вылечивает человека от всяких болезней?

— Да как тебе сказать? Чтобы от всяких — это, конечно, чепуха. Но корешок все-таки замечательный. Лекарства из него поднимают силы человека и хорошо помогают тем, кому сделали операцию…

Закончив работу с листьями, Маргарита Ивановна пошла по плантации. Мальчишки двинулись следом. И, конечно, опять начались расспросы. Щиты над грядками были положены, оказывается, потому, что женьшень не любит солнечного света. Удобрялись растения на плантации, как ни странно, не навозом и не химическими веществами, а черной сажей да соевыми жмыхами — теми самыми жмыхами, которыми кормят свиней и коров!

— Есть у нас и настоящая лаборатория, — сказала Маргарита Ивановна. — Вот там, в домике…

Когда возвращались к избушке, Петька уже совсем собрался задать решающий вопрос. Но тут, как нарочно, Маргариту Ивановну окликнули рабочие, и она ушла к ним.

«Эх, дурак, дурак! — обругал себя Петька. — Дособирался…»

Оставшись одни, мальчишки вспомнили об экскурсии и отправились к серебряной скале.

Скала и в самом деле была удивительная — вся из какою-то серебристо-серого и очень тяжелого камня. На крутых боках ее не росли ни деревья, ни кусты, ни даже трава. Светлели только пятка голубого лишайника.

Коля с Ляном набили образцами все карманы. Петька взял камень тоже. Но на этот раз находка его не радовала. Он все думал, что так и не попросил у Маргариты Ивановны корешок.

В сумерки, закончив дела, все сидели у сложенной за домом печурки.

Вечер выдался тихий и прохладный. Высоко-высоко в небе сияли звезды. Дремал, погружаясь во тьму, лес, тянуло сыростью. Лян и Коля совали в печку поленья и орудовали кочергой. Лица их, когда открывалась дверца, отливали бронзой, и огромные плечистые тени плясали по всей поляне и, казалось, упирались головами в поднебесье. Маргарита Ивановна была почти не видна. Позвякивая посудой у маленького стола, она готовила ужин и негромко, как бы для себя самой, вспоминала о прошлом.

Петька, лежа на теплом шершавом стволе сваленной пихты, с удовольствием вдыхал запах жареного лука и смолистой хвои, жмурился и, вопреки обыкновению, не донимал никого ни вопросами, ни замечаниями. Только после того как рассказ был окончен, он пошевелился и негромко спросил:

— Маргарита Ивановна! А вы мне корешок не дадите? А?

Маргарита Ивановна перестала греметь посудой.

— Корешок? А зачем он тебе? — в вопросе было удивление.

Петька рассказал о болезни матери, об операции.

— Да-а, — задумчиво произнесли Маргарита Ивановна. — Если была операция, то женьшень, пожалуй, понадобится… Только дать тебе корень, Петя, я не могу. Плантация-то ведь не моя, а совхозная. Да и незачем вам возиться с корнями, — засохнут они. Договоримся лучше так: если доктор скажет, что женьшень маме полезен, я пришлю не корешок, а уже готовое лекарство. Купить его пока трудновато, но я достану…

Вот как здорово! Утром ты считал себя самым несчастным человеком, готов бил обозлятся на весь мир, а наступил вечер и сразу выяснилось, что день-то прошел лучше не надо. Еще бы! Вволю накататься на вертолете, побывать у лесорубов и возле серебряной скалы, а потом добыть еще и драгоценное лекарство для матери — разве это не настоящая удача?

Счастливый, Петька поблагодарил Маргариту Ивановну и вприпрыжку помчался к избушке за хлебом и табуретками.

О живом пулемете, уссурийских тиграх и сородичах Ляна

Как ни хмурился дядя Егор, как ни старался побыстрее отправить Петьку с Колей домой, это ему не удалось. Прямой дороги из Абрамовки в Кедровку, как и из леспромхоза, не было. А везти беглецов к себе и отправлять домой по железной дороге командир экипажа не хотел.

— Очень уж дальний крюк, — объяснил он Васе. — Да и опасно вывозить дружков на бойкое место: затеряются вовсе.

— Это как пить дать, — согласился штурман. — Отвезем к удэгейцам и баста. Оттуда бежать ведь некуда. А будем возвращаться — прихватим с собой.

Так они и сделали.

Вертолет снялся из Абрамовки и прилетел на место ранним утром, когда палаточный городок геологов как раз просыпался. На большой, изрытой канавами и уставленной машинами поляне пилотов и мальчишек встретили человек двадцать. Петька, схватив вещмешок, хотел уже нырнуть в толпу, чтобы поскорее разыскать специалиста и показать свои геологические находки, но Лян дернул его за руку:

— Чего спешишь? Убегут люди, да? Пойдем сначала поселок, поедим. Потом можно прийти опять.

Но так не получилось. Сразу после завтрака мать Ляна принесла к порогу тяпки и сказала, что надо окучить картошку. Сын спорить, конечно, не стал, и вся компания очутилась на огороде.

Какое-то время тяпали траву молча. Потом хозяин расхвастался.

— Вот! Видели, сколько картошки? Выкопаем — всю зиму есть хватит. А там капуста, помидоры, лук. Растет еще, знаете что? — он поманил друзей к дальней грядке и показал три или четыре кустика с кружевными листочками. — Арбуз! Поняли?

Коля потрогал растение и пожал плечами.

— Ну и что ж такого? Думаешь, у нас в Кедровке огороды хуже? Не беспокойся — еще хлеще!

Маленького удэге это обидело.

— Вас, вас! — передразнил он мальчишку. — Вы ж русские. Русские огороды сажали всегда, удэге нанаями — нет. Старики говорили: землю ковырять грех. А теперь вот картошку поселке сажают все. Лук тоже. Мы следующий год посадим даже баклажаны. Да!

— Лянсо-о-о! Ты где тут? — раздалось вдруг с улицы. За плетнем зашуршало, и между кольями просунулась черноволосая девчоночья голова. — Ты уже прилетел, да? Насовсем, да? К вам можно?

Лян нахмурился.

— Ну иди. Кто не дает? Калитка ж где, знаешь?

Девчонка скрылась, а Петька уставился на удэге.

— Это кто?

— Да кто? Нинка Пулемет. Учится нашем классе.

— Пулемет? Такая фамилия, что ли?

— Да нет. Так прозвали.

— А почему?

— Узнаете сами.

Обежав вокруг двора, девчонка юркнула в калитку и появилась на огороде. Петька посмотрел на нее и рассмеялся: маленькая, черноглазая, с кривоватыми ногами и короткими тоненькими косичками, она удивительно напоминала куклу-растрепку. Совсем кукольное было на девчонке и платье — широкое, колоколом, все в горошках.

— Значит, ты уже прилетел? Насовсем, да? — подбежав к Ляну, быстро повторила вопросы Нинка. — А эти мальчишки? Они к вам в гости, да? Они городские, да? Прилетели вертолетом тоже?

Лян покрутил головой.

— Захлебнешься же, Нинка! Говори, как люди.

— А чего — как люди? Чего — захлебнешься? Жалко что ли, что я говорю быстро? — ничуть не смутилась растрепка. — Ты лучше не прицепляйся.

— А-а, — махнул рукой Лян. — Говори, зачем пришла.

— Зачем? А ты небось не знаешь, да? Позавчера ваши охотники поймали тигра.

— Тигра? — глаза маленького удэге загорелись, губы дрогнули. — Где же он? Колхозном дворе, да?

— Нет… — девчонка хотела что-то сказать, но, спохватившись, прикусила язык и прищурилась. — Ага! А вы меня с собой посмотреть возьмете? Тогда скажу.

— Кто тебя не берет? — удивился Лян. — Хочешь — иди, не хочешь — не надо.

Тигра держали в старом поселке. Чтобы добраться до него, пришлось спуститься по косогору, переплыть на лодке через широкую речку и выбраться на зеленую поляну.

— Это не поляна, а колхозный аэродром, — объяснила Нинка. — Сюда прилетают самолеты. А все удэгейцы жили раньше вон там, справа. Видите хаты? Только эти хаты в половодье заливает водой. Оттого народ и переселился на другой берег.

— А ты удэгейка тоже? — спросил Коля.

— Ну да! Чего еще! — тряхнула косичками девчонка. — Наша семья русская. В поселке сколько хочешь русских — и учителя, и прораб, и кузнец. А мой папа пасечник. Мы приехали сюда, когда колхоз купил пасеку. Понял? Сами-то удэгейцы ухаживать за пчелами не умеют, вот и пригласили нас.

— Чего не умеют? Выдумываешь небось? — не поверил Коля.

— И вовсе нет. Не веришь — спроси Ляна. Правда, Лян, что удэге еще не умеют ухаживать за пчелами? Вот тебе! Слыхал? Они раньше и коров не держали и молоко не пили. В колхозе и сейчас только две коровы: купили, чтобы детсаду молоко было. А доят коров все равно русские…

Когда девчонка подвела ребят к одному из домов и стукнула калиткой, на пороге появилась закутанная и платок старуха. Она долго говорила с Ляном по-удэгейски, что-то ворчала, но в конце концов махнула рукой и ушла и дом.

— Чего она? — спросил Петька. — Ругается, да?

— Ага, — кивнул Лян. — Зверя, говорит, нельзя беспокоить: подохнет разрыва сердца.

— А посмотреть разрешила?

— Разрешила. Только тихо.

На цыпочках они бесшумно приблизились к бревенчатому сараю и остановились у большой некрашеной двери. Ни окошка, ни какой-нибудь дыры в ней не было. Дощатые створки прилегали друг к другу плотно, а посередине, продетый в железные скобы, висел огромный амбарный замок.

— Ложитесь землю, — шепотом скомандовал Лян и показал под дверь: — будем смотреть щелку.

Глаза привыкали к полутьме постепенно. Сначала Петька различал только какие-то корыта, ящики да бревна. Потом в углу вырисовалась сколоченная из жердей клетка, а в ней кто-то живой. Зверь бил себя хвостом по бокам, топтался и злобно фыркал.

Ребята замерли. Стало совсем тихо. Тигр лег на брюхо, прижал голову к лапам и застыл, будто мертвый. Можно было заметить только, как шевелятся его усы, горят глаза да изредка то приподнимаются, то снова ложатся круглые уши. Вот так, наверно, хищник выслеживал в лесу лосей — подкараулит в кустах, прыгнет — и готово: несчастный не успеет и пикнуть.

Представив такое, Петька поежился и тихонько шепнул про это Ляну. Но тот улыбнулся.

— Нет. Такой лося не убьет. Молодой еще. Глупый.

— Ага! — поддакнуло Нинка. — Охотники говорят, нету двух лет. Он по дурости-то и попался: душил собак, которые отбивались от дому, задрал теленка. Кабы не это, никто б его даже не трогал — гуляй себе на воле.

— А теперь куда его? Зачем держат в клетке?

Нинка, захлебываясь и глотая слова, стола объяснять, что живых зверей возят на самолетах в Иман, а потом еще дальше — в Москву. Там их отдают в цирк, зоопарк. А некоторых отправляют за границу, чтобы обменять на слонов да жирафов…

Возвращались в поселок не спеша. Когда вышли на речку, к берегу в легонькой оморочке пристал старик. Он был худой, длинный, с тощенькой седой бородой и в каком-то странном длиннополом сюртуке. По обшлагам рукавов и по борту сюртука шла красивая вышивка, а воротника не было вовсе. Вместо сапог или ботинок на старике были подвязанные веревочками меховые чулки, на голове болтался волосяной накомарник.

— Наверно, древний шаман, — шепнул Петька Коля.

Дед вытащил оморочку на берег, закурил трубку и, присев на корточки, поманил Ляна пальцем.

О чем шел разговор, ни беглецы, ни Нинка понять, конечно, не могли. Лян сказал, что дед спрашивал об отце и о делах охотников. Потом посочувствовал:

— Скучает Майсан. Хочет тайгу, да нельзя.

— А он разве охотник? Не шаман? — удавился Петька.

— Какой шаман! Шаманов давно нету. Дедушка Майсан — самый знаменитый охотник поселке.

— Точно, — подхватила Нинка. — Какого хочешь зверя возьмет! Одних медведей, знаете, сколько убил? Шестьдесят два. Вот! Только последний, проклятый, его покалечил. Видали небось, как левая щека расцарапана? И веко пластырем к брови приклеено. Это оттого, что оно не поднимается, мешает смотреть.

Петька спросил, почему у старика шаманская одежда.

— Да кто тебе сказал, что она шаманская? — возмутилась девчонка. — Самая настоящая удэгейская. Раньше так ходили все. А теперь больше ходят старики. Дед Майсан во всем живет по-старинному.

— А почему ему нельзя в тайгу? — спросил Коля.

Лян ответил по обыкновению коротко:

— Да так. Не пускают его.

Но Нинка вмешалась опять.

— Ага. Его не пускают, а он не слушается. Летом еще ничего — сидит в поселке, учит молодых охотником. А как придет зима — не удержишь: возьмет жену на веревочку, станет на лыжи — и в тайгу.

Это было похоже на шутку: лес, высокие сопки, по белому снегу, жмурясь от солнце, бредет длиннобородый старик, а за ним, как коза на привязи, — закутанная в платки бабка. Петька прыснул. Глядя на него, улыбнулся и Коля. Но на самом деле ничего смешного, оказывается, не было. Майсану, сказала девчонка, уже больше восьмидесяти лет. Правление артели назначило ему пенсию и в тайгу с молодыми охотниками не пускает: боится, как бы старик там не умер. Только деду такая жизнь не в жизнь. Чтобы охотиться, он придумал брать с собой к жену. Уйдет в тайгу километров за двадцать, поставит шалаш из корья и промышляет — сам бродит по распадкам, настораживает капканы, а бабка готовит еду.

— Ну, это ладно, — сказал Петька. — А зачем он сажает старуху на веревочку? Она не хочет? Норовит убежать? Да?

— Куда убежать? Она ж привыкла, и рада. Подышу, говорит, вольным воздухом, послушаю, как шумят кедры. Веревка потому, что бабка слепая. По поселку дед водит ее за руку, а по лесу на лыжах разве так поведешь?

На другом берегу реки компания задержалась у колхозного катера, который привез товары для магазина, потопталась возле конюшни и жеребят. Когда же поднялись по скрипучей деревянной лестнице на обрыв и оказались на главной улице поселка, Нинка и Лян наперебой стали показывать:

— А это колхозная контора…

— А там почта и стадион…

— А тут больница…

Петьку с Колей ни то, ни другое, ни третье, конечно, не заинтересовало: больницы да почты были ведь в каждом селе. Но Лян, заметив это, обиделся еще больше, чем утром на огороде.

— Думаете, это пустяки? Да? — спросил он. — Думаете, нас такое всегда было? Как же! Раньше удэге шалаше жили, грамоту даже не слыхали. А теперь поселке все молодые семилетку кончили. Врач больницы — удэге, бухгалтер конторе — удэге. Есть даже писатель. Вон том домике живет. Видите синие окна?

— Ври! Писатель! — не поверил Коля. — Настоящий?

— Конечно. Какой еще?

— А какую он написал книжку? — вставил вопрос Петька.

— Обыкновенную. Сказки удэге.

— И он тоже удэге?

Этот вопрос Ляна смутил: писатель был не удэге, а нанаец. Однако товарища выручила Нинка.

— А чего — нанаец? Чего — нанаец? — зачастила она. — Не все разно, что ли? Если хотите знать, так писатели-удэгейцы тоже есть. Да! Даже Ляновы родственники. Вот! Расскажи им, Лян, про книжку, которая в школьной библиотеке.

— Про какую книжку? — взглянул Петька на Ляна. — Правда это?

— Конечно, правда, — все еще обижаясь, подтвердил тот. — «Там, где бежит Сукпай» — вот какая книжка. Написал Джанси Кимонко. Мой родич.

— А какой родич? Дядя, брат, дедушка?

— Нет. Человек одного рода.

— Почему — рода?

— Потому. Каждая фамилия удэге значит род. Канчуга — род. Кялундзига — род. Кэмэнка — тоже. Джанси да я — Кэмэнка.

— Ишь как! Но Джанси же не Кэмэнка, а Кимонко. Ты сам сказал.

— Нет. Так написали книжке русские. Правильно надо — Кэмэнка.

О бурильных станках, приморских самоцветах и письме на фабрику сувениров

Осмотр поселковых диковинок, работа на огороде да всякие тары-бары-растабары отняли у мальчишек все утро. Петька с Колей заметили это, лишь пообедав. И, конечно, сразу же засобирались к геологам. Лян пробовал удержать их, говорил, что лучше всего пойти к геологам вечером, но беглецы не соглашались. Мало ли что может случиться с людьми до вечера? Вдруг дядя Егор и Вася вернутся не завтра или послезавтра, а уже сегодня? Может получиться и так, что нужный тебе человек уйдет вечером в кино и не захочет тратить время на разговоры.

На знакомой поляне в этот раз было шумно. В дальнем конце, корчуя пни, натужно рычал трактор. Чуть ближе тарахтела, пуская дымок, передвижная электростанция, трещали, круша породу, отбойные молотки, ухали кувалды.

Не зная, к кому обратиться, ребята остановились у площадки, на которой монтировали какое-то сооружение. Огороженное деревянными щитами и решеткой, оно напоминало большой железный станок. Рядом громоздились пять или шесть мощных дизелей, а на тонких металлических подпорках лежала собранная из труб ферма, похожая на поваленную телевизионную вышку.

— А это вышка и есть, — охотно объяснил мальчишкам рабочий, копавший огромную яму. — Только не телевизионная, а буровая. Мы ведь ищем нефть.

— Нефть? А почему вышка лежит? Она же должна стоять торчком?

— Будет и стоять. Сейчас ее пока собирают. А соберут — зацепят за верхушку тросом, поднимут.

Петька попросил рассказать, как бурят скважины.

— Да рассказать-то что! Не жалко, — берясь за лопату, сказал рабочий. — Только на слух такую штуковину вам не понять. Сходите лучше вон к той треноге да поглядите собственными глазами. То ведь не просто тренога, а вышка тоже. Только поменьше. И не для нефти, а для воды.

Срубленная из толстых бревен тренога, о которой говорил дядька, стояла неподалеку. Низ ее был забран досками и представлял собой как бы сарайчик. Впереди, у самой двери этого сарайчика, стоял станок, а сзади деловито постукивал и фыркал дизель. Обе машины, соединенные широким и толстым ремнем, дружно вращали поставленную вертикально трубу, и эта труба на глазах уходила в землю. За установкой присматривали двое рабочих. Один из них вышел покурить и, не торопясь, объяснил ребятам, как крепится труба вверху, как грызет землю. Показал вынутые из нее глиняные и каменные колбаски.

Решив, что перед ним как раз и есть человек, с которым следует посоветоваться, Петька достал камни. Но бурильщик на них даже не глянул.

— По этой части, дружки, я вам не советчик, — придавливая окурок каблуком, сказал он. — Да и другие, кто тут есть, разбираются в камнях не лучше. Придется подождать Константина Матвеевича.

Константином Матвеевичем звали начальника геологического отряда. Он с утра ушел с товарищами в тайгу и возвратился в лагерь лишь часов в пять пополудни. Заждавшиеся и уже заскучавшие от безделья приятели встретили его у самых палаток.

Но начальник отряда заметил их не сразу. Сначала сбросил рюкзак, разделся и долго умыкался за кухней. Потом разговаривал с рабочими, отдавал какие-то распоряжении, посвежевший и довольный, появился перед ребятами минут через тридцать.

— Ого! Да тут, оказывается, гости! Полпреды молодого поколения, так, что ли? — притворно удивился он, поглаживая розовую лысину.

Петька, выступив вперед, принялся излагать свое дело. Константин Матвеевич послушал, шевельнул густыми бровями и поднял руку:

— Стоп, стоп, приятель! Соловьев баснями не кормят. Идемте-ка в столовую да пообедаем. А заодно и разберем, какая у вас там докука.

Пока он обедал (приятели от угощения отказались), Петька и Коля раскладывали на столе камни и рассказывали, как их нашли. Константин Матвеевич кивал головой, изредка задавал вопросы. А когда мальчишки умолкли, сказал:

— Та-а-ак… Решили, значит, осчастливить человечество? Да?

— Как осчастливить? — не понимая, куда клонит геолог, спросил Петька.

— Ну как же? Сбежали из дому, поколесили три дня по тайге и готово: получайте открытие! Стройте, мол, шахты да рудники, а нам даешь славу. Так, что ли? Герои!

Петька, конечно, надулся. Столько мотаться по дебрям, от всей души стараться для государства и вдруг…

— Смеетесь, да? Мы ж делали дело. Видали вон, сколько камней?

Константин Матвеевич скользнул взглядом по коллекции.

— Что же? Камней в тайге бери хоть вагоны. А толку? Надо же точно звать, где залегает порода, сколько ее, что находится рядом. Полагается вести подробные записи. А вы что скажете?

Геолог взял камень.

— Этот где взяли?

— Возле того ручья, в котором ловили ленков, — припомнил Петька.

— А этот?

— Этот, кажется, в леспромхозе.

— А тот?

— Тот? Тот, наверно, на речке возле Ляновой избушки. Правда, Коля?

Константин Матвеевич покачал головой и засмеялся.

— Вот видите? «Кажется! Наверно! На речке!» Ничего по-настоящему не известно. Все приблизительно. А ведь камень, который вы нашли на речке, могло принести за триста километров. Искать по нему месторождение — значит, тратить время напрасно.

Константин Матвеевич помолчал, потом хитровато прищурился:

— Хотите, я сам скажу, где вы взяли эти камни? И назову их…

Мальчишки недоверчиво переглянулись.

— Да, да, не удивляйтесь. Скажу все, как есть. Вот это знаете что? Касситерит — оловянная руда из Абрамовки. Камешек лучше не надо. Жаль только, что у Серебряной скалы его мало. Ни рудника, ни шахты там не поставить… А вот это — мрамор. Видите, какой чистенький да прозрачный? Вы подобрали его на лесосеке в леспромхозе… Это гранит…

Один за другим образцы пород ложились перед мальчишками, и Константин Матвеевич называл их, указывая, где находится залежи, какие они по величине, для чего могут быть использованы.

Оказывается, отдельные скалы да горы приморских геологов интересуют уже мало. Все они давным-давно изучены и занесены на специальную карту. Константин Матвеевич сам сочинял эту карту и чуть не на животе облазил всю тайгу. Теперь геологов интересуют месторождения посолиднее. Разные руды они обнаруживают специальными приборами с воздуха, а минеральные воды да нефть нащупывают глубокими скважинами. И на каждое открытие отряды ученых и рабочих затрачивают не сутки, не месяцы, а целые годы. Где уж тут отличиться мальчишкам!

Скиснув, Петька долго сидел понурившись, переживал: с чем вернешься в лагерь? Как козырнешь открытием перед вожатой? Потом разозлился и, вскочив, начал швырять камни, куда попало:

— Пропадай моя телега, все четыре колеса!

За две-три минуты от коллекции не осталось бы и следа, но его остановил Константин Матвеевич.

— Зачем же бросать добро? — прихлебывая чай, спросил он. — Собирал, собирал, а теперь на ветер?

— А куда же их еще? — удивился Петька. — Сами же сказали, что они вам не нужны.

— Мне-то, разумеется, не нужны. А вот тебе да таким, как ты, пригодятся. Если камни положить на полочку да написать к каждому ярлычок, знаешь, какая получится коллекция? Учитель географии оторвет с руками.

Это была мысль! На худой конец Вере ведь можно сунуть под нос и коллекцию. Совсем неплохо изучить минералы и самому.

Камни тут же были собраны снова, и мальчишки попросили геолога помочь описать их. Константин Матвеевич, разумеется, не отказал, но о чем-то задумался.

— Да-а… Можно было бы сделать и еще одно дельце, — сказал наконец он. — Вот только боюсь, не подведете ли…

Петьку и Колю такое недоверие обидело. Они стали уверять, что никогда в жизни еще никого не подводили.

— Ну хорошо, хорошо! — согласился геолог. — Несите тогда мою полевую сумку. Напишем моим знакомым.

Письмо получилась короткое и деловое:

— Вот вам и дельце, — вырвав листок из блокнота и передавая его Петьке, сказал геолог. — Наберите в тайге камней, сложите в ящик и вместе с этим письмом пошлите на фабрику сувениров. Понятно? Только уговор: меня не подводить.

— А чего это — сувениры? — спросил Лян. — Какие-нибудь машины, да?

Константин Матвеевич улыбнулся:

— Да нет. Сувенирами называются памятные вещички. Человек, который побывал в дальних краях, обязательно хочет привезти домой какую-нибудь вещицу — шкатулку занятную, игрушку, значок. Это и есть сувениры.

— А из камней сувениры разве получатся? — неуверенно подал голос Коля. — Они же тяжелые.

— Из тяжелых да некрасивых, конечно, не получатся, — сказал Константин Матвеевич. — Но из таких, как вот этот, можно делать и бусы, и брошки, и серьги. Видишь, какой он желтенький да прозрачный? Это наш, приморский, янтарь — халцедон. А вот это — кальцит… Вон там кусочек граната, кристалл флюорита. Их и собирайте…

О бесплодном ожидании, генеральном совете у карты и заветном рубле, которого не хватало на кашу

Два дня мальчишки только и знали, что осматривали колхозное хозяйство, катались на оморочках да вертелись около геологов на стройке. Казалось бы, чем плохо? Отдыхай себе, веселись. Однако если у серьезного человека нет настоящего дела, то никакие развлечения устроить его, конечно, не могут. Рано или поздно он заскучает. Так случилось и с Петькой. Уже на третий день он почувствовал на душе какую-то тяжесть и бродил вслед за Ляном и Колей без всякого настроения. А тут еще одолели тревожные мысли.

Дядя Егор сказал, что вернется самое позднее через сутки. Но прошло двое, потом трое суток, а вертолет так и не появлялся. Воскресенье, в которое Петька назначил отцу свидание на пасеке, давно прошло. Дома наверняка забили уже тревогу, а он сидел за двести километров от условленного места и даже не знал, как туда добраться.

Коля чувствовал себя неспокойно тоже. Днем он, правда, еще крепился, только изредка, будто невзначай, вспоминал Андрюшку. Но ночью — Петька слышал — говорил во сне, звал мать.

— Эх, был бы в кармане хоть рубль! — с ожесточением швыряя под ноги кепку, сказал на четвертый день Коля.

Они вдвоем стояли на веранде колхозного клуба и вот уже с полчаса рассматривали вывешенную там карту охотничьих угодий удэге. Надо было что-то предпринимать, а ни одно путное соображение в голову не приходило.

— Ну и что, если рубль? — неохотно отозвался Петька. — Довез бы он тебя до Кедровки, что ли?

— Не надо меня довозить. Я и сам бы дошел. Ясно? Плюнул бы на всякие твои оморочки, взял в руки палку и айда.

Намек на оморочку был не случайным. Петька только что предложил сесть в лодку и спуститься по реке до железной дороги. Но Коле план не понравился. Взять лодку без разрешения, сказал он, — значит украсть. И потом, горная река — не шоссе: перевернешься — еще утонешь.

— Да как же ты пойдешь? — возразил Петька. — До твоей бабки отсюда ведь двести километров. И все по дремучей тайге.

— И ладно, — упрямо топнул Коля. — Сидеть на месте да ждать, по-твоему, лучше? И не такая уж тайга дремучая. Смотри вот! — Он повернулся к карте. — От поселка к этому зимовью идет тропка. Видал? Расстояние — двадцать километров. От зимовья дорога — к сплавному пикету. Там дом. Еще дальше — старая пасека, потом Абрамовка и леспромхоз. Если хорошенько рассчитать, так в дупле ночевать не придется. И через неделю будем в Кедровке.

— Но идти же двести километров! — опять возразил Петька. — Заблудимся.

— Да чего ты заладил: двести, двести! — совсем уже разозлился Коля. — Или тебя заставляют их бегом пробежать, что ли? И заблудится тут только дурак: все же время по речке.

Петька вынужден был признать, что товарищ прав. Все дело, и правда, сводилось только к рублю, необходимому на пропитание, — именно к рублю, а не к трешке и не к пятерке. Коля считал, что разную мелочь из съестного, вроде жимолости или земляники, можно найти в пути. Не исключено, что на удочку попадется ленок или гольян. Но в основном рассчитывать надо было все же на пшенный или гороховый концентрат. На рубль такого концентрата в сельмаге можно купить восемь пачек. А из пачки выходит две порции каши…

И Петька сдался. Только сказал, что концентрата хватит не больше чем на три дня, а идти на пасеку по крайней мере неделю.

— И пускай, — ответил Коля. — За три-то дня мы где уже будем? В Абрамовке, у Маргариты Ивановны! А еще через два или три дня заявимся в леспромхоз. Неужто там не дадут на дорогу по рублику.

Было решено занять деньги у матери Ляна или у кого-нибудь из геологов.

Петька уже напал срисовывать будущий маршрут в подаренную Константином Матвеевичем тетрадь, как вдруг услышал:

— Петька, Колька! Вы чего тут расселись? Все сбились с ног, ищут их, а они прохлаждаются. Вот еще шалапутные!

Вывернувшись из-за угла и поднимая босыми ногами пыль, к клубу мчалась Нинка.

— Ну да, чего смотрите? — продолжала девчонка. — Айда в контору! Вот уплывут без вас, будете знать, раззявы!

— В какую еще контору? Кто уплывет? — нахмурился Петька. — Ты, Пулемет, без толку не трещи, говори по порядку.

— А я разве не по порядку? — обиделась Нинка. — Вас же Лука Иваныч требует. Председатель колхоза. Вот! Домой отправлять будет.

Луку Иваныча Петька и Коля уже знали. Дядя Егор, улетая из поселка, наказывал им в случае чего обращаться к председателю колхоза и во всем слушать его. Однако хорошие отношения с пожилым рябоватым нанайцем у приятелей не наладились. Позавчера, например, когда они пришли в контору справиться, почему не прилетает вертолет, Лука Иваныч просто-напросто рассердился.

— Вертолет! Вертолет! — закричал он. — Провалиться бы вашему вертолету вместе с Егором. Летают тут всякие, денежки получают, а как до расчета, так сразу в кусты! Не ходите ко мне, не спрашивайте.

— Да куда же нам? Что делать? — чувствуя, как дрожит голос и навертываются на глаза слезы, сказал Петька.

— А то вот и делать, — заявил председатель. — Слыхал поговорку: зайцы скачут — зайцы плачут? Это про вас. Как прилетели, так и улетайте.

Вспомнив об этом неприятном разговоре, мальчишки Нинке, конечно, не поверили, обозвали ее вруньей. Нинка возмутилась, замахала руками. Они бы, наверно, совсем поссорились, да прибежал Лян и объяснил, в чем дело. К зимовью, где остался его отец, идут моторные баты, и председатель колхоза решил отправить беглецов с охотниками. Лян едет тоже. Только надо торопиться: охотники ждать не станут.

Приятели со всех ног пустились за пожитками, но Петька и тут еще пытался доказать, что Лука Иванович вспомнить о них не мог.

— Ну вот еще: Лука Иванович, Лука Иванович! — рассердился Лян. — Я ж говорил: он всегда ругается, кричит. А самом деле добрый. Да! Прошлом году брат собрался институт, пошел контору документами. Лука Иванович стучал кулаками тоже: жулики, говорит, город убегаете, зверя ловить не хотите. И прогнал. Только после принес справку сам. Еще дал и денег — премию. Хороший, говорит, охотник был, жалко.

— Ага! То ж он со своими. А мы для него чужие. Как хотите, говорит, так и уезжайте.

— Так что ж? Он обиделся дядю Егора. Дядя Егор обещал прилететь, а не прилетел. Теперь вези вот груз батами.

Председатель колхоза был на берегу. Охотники таскали из склада ящики, укладывали в покачивающиеся на волнах баты, а он проверял моторы, подсказывал, как лучше разместить груз.

Лука Иванович подозвал мальчишек и строго предупредил:

— Поедете не вместе, а каждый отдельно. И чтобы без фокусов. Ясно? Вздумаете бежать — охотники разыщут. Но тогда уж не пеняйте — сдадим в милицию.

О походе на батах, трудностях лоцманской службы и прочем

Охотники в последний раз осмотрели груз, переложили кое-какие вещи поудобнее и, сделав каждый на своей лодке круг по воде, ушли домой.

— За продуктами и попрощаться с родными, — объяснила Нинка.

В ожидании взрослых компания устроилась на перевернутом вверх дном бате. Петька, вытащив из кармана тетрадь — ту самую, в которую перерисовывал план охотничьих угодий, — заявил, что будет, по совету Константина Матвеевича, вести подробный дневник. Такой документ, мол, может пригодиться в будущем.

Коля сказал, что хочет собирать камни и научиться водить лодку. Но Лян дружков высмеял.

— Напланировали! Размечтались! Думаете, будет время играть камешки да писать?

— А что? — посмотрел на него Петька. — Не будет? Лодка ведь плывет, а ты себе пиши да пиши.

— Ага, пиши! А кто станет смотреть коряга, камни? Кто будет таскать валежник, варить кашу?

В дороге, объяснил Лян, праздных пассажиров и ротозеев не бывает. Каждая пара глаз и рук на счету, и каждый должен знать свои обязанности…

С удэгейским поселком и его обитателями распрощались примерно в полдень. Поблагодарив Лянову мать за гостеприимство, Петька с Колей забрались в лодки, помахали кепками Нинке, и маленькая флотилия отчалила от берега.

Уже в каком-нибудь километре от пристани, подходя к повороту реки, баты выстроились в нитку. Впереди, показывая дорогу, на тяжело осевшей посудине шел старый неразговорчивый удэге. Пристроившись на носу бата и внимательно глядя в воду, с ним плыл Лян. Вторым, стараясь не попадать на волну и в то же время не отставая, шел скуластый стриженный под машинку парень с Петькой. А в конце, замыкая процессию, на самой быстроходной лодке выписывали по воде зигзаги невысокий крепкий охотник и Коля.

Быть впередсмотрящим на таком маленьком корабле, как бат, оказалось, и правда, непросто. Широкая и с виду спокойная таежная река на самом деле была очень коварной. На каждом километре она раз пять поворачивала то вправо, то влево, разбивалась на множество проток и чуть не ежеминутно меняла и скорость течения, и глубину. Вдобавок к этому часто попадались коряги, камни и перекаты. Затонувшие деревья с торчащими во все стороны корнями и ветвями встречались даже в самых глубоких местах. Гранитные глыбы коварно подстерегали путников у высоких скалистых берегов, а перекаты грозили разбить баты как раз там, где скалы расступались и река катилась по ровному жесткому ложу из гальки.

Все это Петька должен был своевременно заметить и заранее предупредить рулевого об опасности. Подводные камни и затонувшие деревья они осторожно обходили стороной, на мелких местах сбавляли скорость, а достигнув очередного переката, нередко выключали мотор и даже выбирались из лодки, чтобы провести ее за собой.

Если бы так пришлось плыть до самого вечера, не выдержал бы, наверно, никто. Шутка ли целыми часами таращиться в воду? Голова кружится, в глазах рябит — того и гляди вывалишься за борт. Но, к счастью, уже километров через пятьдесят река стала глубже. К тому же Петька приспособился: смекнув, что их бат идет строго за батом старого охотника, он начал смотреть не столько в воду, сколько на Ляна. Достаточно было мальчишке поднять руку и показать вправо или влево, как Петька повторял сигнал, и вторая лодка обходила препятствие так же, как первая.

Когда выбрались на настоящий речной простор и немного передохнули, Петька поднялся с сиденья и осмотрелся. Перед ним до самого горизонта расстилалась река. Она искрилась, играла серебром и как зеркало отражала в себе все: и высокие берега, и крохотные, поросшие тальником островки, и длинные, высовывающиеся из воды сучья. Над головой, в высоком прозрачном небе, медленно плыли белые облака, сияло солнце, а на горизонте, как нарисованные, поднимались синие-пресиние горы. Да! Если бы раньше кто-нибудь сказал Петьке, что горы могут быть такими синими, он, наверно, никогда не поверил бы.

На высоких обрывистых крутоярах стояли стройные ясени, шелестели под ветром узорчатыми листьями дубы и клены. На склонах сопок треугольными пятнами темнели острые вершинки елей, цвели, обвитые виноградом и лимонником, кусты бузины, а вдоль заболоченных тихих проток щетинились тальники.

У крутых поворотов река подмывала песчаный берег, и огромные, еще живые деревья, свисая вниз, цеплялись за землю всего одним-двумя корнями. Стоило, казалось, крикнуть, бросить камень, как они оборвутся и с треском, ломая ветви, рухнут в пучину. Многие и падали: в реке возле обрывов часто попадались коряги с еще зелеными листьями.

— Что, красиво? — заметив, что Петька любуется окрестностями, впервые за всю дорогу улыбнулся его спутник. — Нравятся наши горы?

Петька кивнул.

— Вот и запомни, — сказал парень. — Это Самурские горы. Потом до самой Кедровки пойдут Синие. Так и называется: Синий хребет. Я нашу тайгу да речки с сопками люблю тоже. Везде ездил, все повидал. А вот вернулся, и больше уже не уеду…

Если бы Петька вздумал писать в дневнике обо всем, что увидел во время путешествия на батах, ему не хватило бы и пяти тетрадей. Но он в подробности, конечно, не вдавался, и поэтому изложил все на нескольких страницах.

О возвращении восвояси, зловредном Валете и неожиданном посетителе

На четвертые сутки и полдень маленьком флотилия была почти у цели. До охотничьей избушки оставалось каких-нибудь тридцать — сорок километров, как вдруг старик удэге причалил к берегу и приказал таскать ящики в лес.

— Будем строить тут зимовье, — объяснил Толя. — Разгрузимся и поедем за бригадиром. Заодно доставим и вас.

Через несколько часов Лян уже рассказывал отцу о матери и домашних делах.

Бригадир охотников и старый удэге, доставивший ребят на бате, как и полагается истым таежникам поговорили, подымили трубками. Но засиживаться долго не стали. Надавав сыну всяких распоряжений и сказав, что вернется дня через два, отец Ляна сел со стариком в лодку и уехал. А мальчишки остались на берегу и задумались, что делать дальше.

Коля предложил двинуть сразу на пасеку. Петьке хотелось того же: ведь на пасеке ждало письмо от отца. Но наступал вечер, а дорога была неизвестна. Что, как заблудишься?

Лян сказал, что идти сейчас нельзя: отец не разрешил оставлять избушку вечером. А завтра он сможет проводить их до самой пасеки. И это даже будет лучше: взрослые при посторонних бранятся меньше и, может быть, накажут беглецов не так строго.

Так и решили.

Лян сходил за водой и картошкой, разжег костер. Коля взялся за топор и дрова, а Петька сел у колоды и начал чистить сома — его поймал отец Ляна и оставил в садке.

— А все-таки в городе интереснее, — сказал Петька. — Скорей бы уж домой!

— Чем тебе не интересно у нас? — спросил Лян. — Мало всяких деревьев, зверей, ягод?

— Да нет. Я не про то, — поспешил поправиться Петька. — Здесь же, хоть к интересно, да глухомань, лес. В городе кино, машины.

— А нас нету кино, машин? Нету моторов лодках, да? — загорячился Лян. — А бурильные станки?

Петька попытался схитрить, сказал, что в городах больше образованных людей.

— Там можно стать даже космонавтом, — заявил он.

Но тут не смолчал и Коля.

— И чего ты, Петька, врешь? Чего расхвастался? А Маргарита Ивановна тебе не образованная, да? А вертолетчик Вася или Константин Матвеевич? Может, они не сумели выучиться на кого хотели? И про космонавтов не болтай тоже. Если Вася-вертолетчик захочет, так небось полетит на луну раньше, чем ты…

Теперь уже Петька не знал, что сказать, и растерянно молчал.

Вдруг одна из собак, спокойно дремавших у порога, подпрыгнули и, громко залаяв, бросилась к лесу.

— Та! Та! — закричал на нее Лян.

Собака нехотя вернулась, а маленький удэге вышел вперед и, приставив руку козырьком ко лбу, начал всматриваться в кусты.

Сначала ничего видно не было. Но потом на повороте тропы в траве замелькало что-то рыжее.

— Собака, — определил Лян.

— Ага, — подтвердил и Петька. Он тоже поставил ладонь козырьком, прищурился и вдруг узнал: — Ой, Коля! Да это… это ж… Валет!

Коля бросил палку, которой подправлял костер, и присмотрелся:

— А я тебе не говорил? Он же, проклятый, и под землей сыщет.

— И правда. Только как же он через речку?

Валет приближался медленно и устало. Голова его была опущена, язык чуть не волочился по земле, а поврежденный глаз беспрестанно то открывался, то закрывался. Подойдя к хозяину, пес искоса взглянул на него и тут же улегся на землю.

— Явился? — недружелюбно спросил Коля. — Не сиделось дома, да? Или, может, тебя кто увел?

Валет виновато вильнул хвостом и оскалился.

Коля со злостью плюнул в угли и отвернулся. Вдруг Валет приподнялся и залаял. Его тотчас же поддержали остальные собаки.

— Ну, чего разошлись? Зверь там какой, что ли? — выходя вперед, сказал Коля.

— Не зверь. Человек, — объяснил Лян. — Не слышишь разве?

— А чего слышать? Они ж все равно гавкают, что на людей, что на зверя.

— Нет, — сказал Лян, — не все равно.

На фоне кустарника вырисовалась фигура высокого крепкого мужчины. Петька заметил, что на плече у человека ружье, а на руке то ли плащ, то ли пальто.

— Неужто дед? — гадал Коля. — Не похоже… Может, кузнец?.. Тоже нет.

Петька узнал человека первым.

— Чего там гадать? Это ж вожатый, Сережа!

— Сергей? Брось!

— Не брось, а так и есть. Сейчас мне отломится.

— Ага, как раз! Тебя-то ему трогать нельзя. А меня…

Опасливо поддернув штаны, Коля отбежал в сторону и сел за костром. Петька, глядя на друга, сошел с дорожки тоже. Но отгораживаться костром не стал.

О вечерней ухе, недовольстве Сережи и потрясающих новостях, которые он принес

Подойдя к избушке, вожатый серьезно, как с равным, поздоровался с Ляном, снял с плеча ружье и, присев к костру, сразу же принялся стаскивать с себя одежду и обувь. Старенькие, уже порядком разбитые сапоги парня были облеплены грязью, рукав рубашки разодран, а шея и лицо изъедены комарами. Петька подумал, что Сережа всю неделю искал их в тайге. Но, к счастью, ошибся.

В тот день, когда мальчишки удрали из села, о Петьке в лагере вспомнили только в обед. Ни тетя Поля, ни ее помощник сказать, куда девался дежурный, не могли. Сережа с Верой подумали, что Луковкин по обыкновению сбежал с деревенскими друзьями и отирается где-нибудь в мастерской или на речке. Но когда мальчишка не вернулся и к полднику, вожатая переполошилась. У Коли дома, куда оно забежала, никого не было. Галя Череватенко о побеге друзей не знала. А другие деревенские мальчишки или девчонки каким-то Луковкиным не интересовались и вовсе.

Перепуганная и заплаканная Вера разыскала Андрюшку.

— Где Коля с Петькой?

Малыш неопределенно махнул рукой.

— Там. На пасеке.

— На какой пасеке? Чего выдумываешь?

Андрюшка исподлобья глянул на вожатую.

— Не веришь — спроси Валета. Он небось сам водил по следам. Умнее тебя.

— Валета? Это собаку-то? Как же я ее спрошу?

— Как хочешь.

Вожатая решила, что малыш плетет вздор, и хотела бежать дальше, но потом все-таки задержалась и допросила его до конца.

— Куда же он тебя водил?

— Туда, куда надо. За конюшню.

— А почему дальше не пошли?

Андрюшка потер кулаком глаза и всхлипнул:

— Речка ж… Утопнешь…

Вера рассказала о разговоре с Андрюшкой Якову Марковичу.

— Что ж, такая штука быть может, — подумав, сказал Митькин отец. — У Кольки в тайге бабка и дед. Да и некуда бежать огольцам, кроме как на пасеку. По дороге в Мартьяновку их сцапали бы…

Тут же было созвано срочное совещание. А через час Сережа уже сидел на велосипеде и в сопровождении Валета катил в тайгу. Ехал парень не торопясь, то и дело останавливался, чтобы осмотреть кусты и полянки, покричать. Но беглецов до наступления ночи так и не нашел.

Безуспешными были поиски и на второй, и на третий день. Вожатый, Колин дед и еще два пасечника без устали обшаривали раскисшие после дождя зверовые тропки, взбирались на кручи, бродили по берегам речек. И отовсюду возвращались ни с чем. Напали на след мальчишек только после того, как Сережа увидел пролетевший вертолет и, придя к тому месту, откуда он поднялся, обнаружил охотничью избушку.

— Нынче-то я хоть и находился по разным делам, а все не так, как тогда, — по-прежнему обращаясь только к Ляну, сказал вожатый. — Досталась нам та прогулка. Век буду помнить…

Петьку и Колю Сережа с самого начало, казалось, не замечал. Лишь изредка сердито ощупывал взглядом и тут же отворачивался. Коля, поймав такой взгляд на себе, каждый раз боязливо ежился, а Петька только сокрушенно вздыхал да крутил головой.

Впрочем, настроение парня изменилось довольно скоро. Посидев у костра и немного отдохнув, он взял мыло и отправился к речке. Вернулся оттуда уже бодрый и веселый.

— Что у тебя, Лян, на ужин? Уха? Дело! У меня вот тут сотовый медок да вареники с клубничкой.

За едой сидели, как в раньше, разделившись на группы: Сережа с Ляном устроились за столом, а Петька и Коля, прихватив ложки, отошли к костру и хлебали из мисок, пристроив их на коленях. Небольшое неудобство, с которым это было связано, друзей не смущало. Солоноватая, пахнущая лавровым листом и луком уха была такой вкусной, что ее всякий с удовольствием ел бы даже лежа на животе.

Сережа ел, похваливая хозяина за отличную уху.

А Петьку одолевало беспокойство. «Что с матерью? — не первый уже раз спрашивал он себя. — Был ли отец на пасеке?»

От волнения он заерзал на чурбаке:

— Сережа! А Сережа! Ты записку мне от отца не принес, а?

Парень, уже принявшийся за чай и горячо обсуждавший с Ляном какую-то проблему зверового промысла, хмуро взглянул на мальчишку.

— Записку? Кабы отец знал про твои художество, он бы тебе такую записку накатал на известном месте, что нескоро бы смылась.

Петька вспыхнул.

— Ага! Он у нас не дерется. И про мое путешествие знает.

— Знает! Ишь ты! Это каким же образом?

— А таким. Я ему сообщил.

Сережа насмешливо свистнул.

— Уж не тем ли письмом, которое бросил в ящик? Увы, дружок. Письмо твое добрые люди вынули. И скажи им за то спасибо. Не вмешайся Вера да Яков Маркович, пришло бы оно к отцу как раз в тот день, когда матери делали операцию. Как ты думаешь, приятно было бы ему узнать в такую минуту, что сын потерялся в тайге?

Услышав, что матери сделали операцию, Петька струхнул и разволновался.

— Операцию? А как она?.. Как себя чувствует?

— Да так вот и чувствует, — уже спокойнее ответил Сережа. — Вчера отец звонил в Кедровку. Сказал, что дела идут на поправку. Спрашивал и о тебе.

— Ну и что же? Что вы ему сказали?

— То и сказали: живет, дескать, нормально, цел и невредим. Посылает привет.

— Ну-у. Зачем же обманывать человека? А вдруг мы с Колей пропали бы и правда?

— Что же нам оставалось делать? — пожал плечами парень. — Да если разобраться, мы и не врали. Знали ведь, где вы гуляете.

— Ну да! Знали! Откуда могли знать? Сорока на хвосте приносила, что ли?

Но оказалось, что вожатый говорит правду.

Первое сообщение о беглецах в Кедровке получили уже в тот день, когда мальчишки сели в вертолет. Поднявшись в воздух, дядя Егор связался по радио с аэродромом, а оттуда вызвали по телефону Якова Марковича. Через день о приключениях приятелей написали в лагерь работники леспромхоза. А потом с вожатыми держал связь председатель удэгейского колхоза. От него же узнали они и о том, когда охотники привезут ребят обратно.

— Понял теперь, сколько людей возились с тобой да с Колькой? — спросил, хмурясь, Сережа.

— Так я ж что? Я ничего, — потупился Петька. — Я б и не сбежал, кабы не Вера.

— А что Вера? Только и свету в окошко, что ли?

— Конечно. Она ж распоряжалась, как хотела. Ни в лес сходить не разрешила, ни покупаться, ни кузнечиков половить.

— Ну! Вспомнил! — махнул рукой вожатый. — Это было, да быльем поросло. Тот, кто не убегал и не выкидывал, вроде тебя, всякие штучки, ходит теперь и на речку, и в тайгу, и даже в Мартьяновку.

— Ага! Так уж и ходит! И Вера не прицепляется? Не кричит?

— Не кричит. Поговорили с ней умные люди — вот и не кричит. Даже сама придумывает, куда повести ребят, чтобы интереснее было.

На этом неприятное объяснение, собственно, и кончилось. Сережа опять взялся за чай и вареники, а Петька вздохнул, подбросил в костер сучьев и, прихлебывая из кружки, задумался.

Надо же такому случиться! Ты убежал в тайгу и уверен, что путешествуешь по собственной воле, а на самом деле за каждым твоим шагом смотрят не хуже, чем дома. Ты думаешь, что мальчишки в лагере, как всегда, изнывают от скуки, а они гуляют себе, где хотят. Ты, наконец, планируешь сделать одно, а на деле выходит совсем другое… Очень нехорошо получилось и с матерью. Кто мог предполагать, что ее станут оперировать именно в тот день, когда сбежишь из Кедровки? Куда кинулся бы отец, получив злосчастное письмо?..

Занятые каждый своим, ни Сережа с Ляном, ни Петька с Колей даже не заметили, как землю окутала мгла. В зыбком сумеречном мареве потонули сначала дальние горы. За ними, словно задернутые темным занавесом, исчезли во тьме река, ближние деревья, а под конец расплылись и тонкие вешала, четко вырисовывавшиеся на фоне серого неба. Красноватое пламя костра, то угасая, то на минуту вспыхивая, скудно освещало лишь ближний угол избушки, стол, заставленный посудой, да беглецов, у ног которых дремали собаки.

Сережа, отставив пустую кружку, хотел, кажется, спросить Ляна о чем-то еще, но вдруг поднял голову и прислушался. Где-то у реки, в той стороне, где было озерко, раздался шорох. В первый момент неясный и еле слышный, он постепенно усиливался, ширился и неудержимо приближался к избушке. За соседней сопкой зарокотал гром, сверкнула молния. Несколько тяжелых капель, сорвавшись сверху, упало в костер. Уголья зашипели.

— Та-а-ак, — поднялся с места вожатый. — Днем духота, а ночью…

Потом без церемоний распорядился:

— Эй вы! У костра! Ну-ка, марш под крышу!.. И чтобы завтра все у меня было чин по чину, никаких проволочек. Вещи собрать заранее….

О Колином бунте, немом спектакле на берегу и пользе азбуки Морзе

На другое утро Сережа проснулся очень рано. Солнце было еще где-то за сопками, а он уже бродил у речки, что-то недовольно прикидывал и чуть не ежеминутно посматривал на небо. Петька догадался, что парня беспокоит погода. Ливший всю ночь дождь наделал в лесу луж и ручьев. Небо было затянуто облаками, а в ложбинах между горами плавал туман.

Как только солнышко поднялось повыше и разорвало плотную пелену облаков, вожатый вышел из избушки и крикнул:

— Эгей! Путешественники! Ну-ка, топайте сюда! — А когда Петька и Коля подошли, приказал: — Живо ешьте и собирайте вещички. Пора!..

Лян провожал гостей до поляны, на которой беглецы ночевали в дупле. Пошел бы, наверно, и дальше, да остановил Сережа.

— Не стоит, — сказал он мальчишке. — Дорогу я тут знаю и мокнуть тебе незачем. Видишь, сколько воды на траве? Когда вернутся охотники, передай спасибо. И скажи, что ждем вас в Кедровке.

Петька и Коля расстаться с Ляном вот так просто не могли. Шутка ли: столько пережить вместе, подружиться и вдруг сразу — прощай! Они долго жали мальчишке руку, оглядывались, махали кепками. Но сколько, говорят, не маши и не жалей, а конец приходит всему…

Когда зверовая тропка, которой пробиралась компания, вышла на знакомую дорогу, вожатый остановился, отжал промокшие брюки и повернул к Кедровке. Петька направился было за ним, но его дернул за рукав Коля.

— Все, Петька! До свидания, — сказал он. — Мне ж не туда, влево надо.

— Куда? Куда ты собрался? — услышав разговор, обернулся Сережа. — Влево? Топай, дружок, куда ведут. И не рыпайся.

— Не пойду! — уперся Коли. — Мне к бабке надо.

— Не к бабке, а иди, куда сказано. Понял?

Спор быстро перерос в ссору. Всхлипывая и дрожа, Коля стал кричать, что ни в какую Кедровку не пойдет, что Сережа ему не начальник, а под конец разрюмился и даже заявил, что возьмет и убежит.

— Убежишь? — усмехнулся вожатый. — Ну что ж, давай. Попробуем, кто шустрее.

Крепкий, длинноногий и большерукий, он мог бы сладить с мальчишкой одной рукой. Коля это понял и сдался. Всхлипнув еще раз, вздохнул, вытер кулаком слезы и медленно поплелся к деревне.

То ли из-за размолвки, то ли по другой причине остаток пути проделали в полном молчании. Вожатый был занят какими-то мыслями, Коля пережинал обиду, а Петька на досуге пробовал представить себе встречу в лагере. Вера, всплеснув руками, сделает, конечно, большие глаза и закудахчет: «Ах, какой испорченный! Ах, какой безнравственный!» Девчонки будут прятаться друг за дружку, тыкать в его сторону пальцами и шушукаться. Не похвалят приятеля даже Юрка с Алешкой. А вечером, как всегда, ребят соберут на линейку, расскажут об очередной провинности Луковкина и объявит о его отправке домой…

Продолжая рассуждать в том же духе, Петька скоро увидел себя приехавшим в город. Мысленно поднялся по лестнице на второй этаж, взялся за ручку двери и вдруг… уже не в мыслях, а наяву ткнулся носом и спину Сережи. Парень стоял среди дороги и, почесывая затылок, угрюмо смотрел перед собой.

Смущенный неловкостью, Петька повел глазами и разинул рот от удивления.

Оказывается, они были уже недалеко от Кедровки. Оставалось только переправиться через речку, обогнуть рощицу и выйти к конюшие. Но переправиться-то как раз и нельзя было. Скромная, хотя и шумливая в обычное время, Кедровка после дождя увеличилась раз в пять. В тех местах, где раньше зеленели открытые лужайки, тянулись галечные отмели, сейчас бурлил и гремел стремительный поток. Кружась и сталкиваясь, неслись обломки веток, гнилушки, сухая трава. По самой стремнине, солидно покачиваясь, проплывали колоды и пни, а всегда зеленовато-прозрачная, как бутылочное стекло, вода стала до неузнаваемости грязной и мутной.

— Эк тебя раздуло! — плюнул с досады Сережа и, не раздумывая, шагнул с дороги в кусты.

С полкилометра шли вдоль Кедровки. Чуть не на каждом шагу попадались заросли малинника и шиповника. Два раза пришлось перелезать через завалы из камней, потом карабкаться на гнилые валежины. Наконец, выбрались на какой-то пригорок, и мальчишки, оглядевшись, сообразили, что вышли на ту самую поляну, где обычно пионеры состязались в сборе травы. Только сейчас это была уже не поляна, а озеро. Косматые вербы, стоя в воде, походили на идущих вброд старушек, а подвешенная на канатах кладка качалась и как заведенная черпала и черпала серебристые брызги.

На противоположном берегу Кедровки у самой воды играли малыши. Сережа начал кричать. Заложив в рот пальцы, свистнул. Из-за шума воды и грохота камней в реке его долго не слышали. Какой-то голопузый мальчишка увидел путешественников лишь после того, как вожатый догадался выстрелить из ружья.

Первой на берег, как и следовало ожидать, примчалась из села Вера. За ней, покуривая, подошел Яков Маркович, показались Колина мать. Между взрослыми, как горох, раскатилось по пригорку десятка два мальчишек и девчонок. Все в возбуждении что-то кричали, показывая на речку. А Сережа поставил Петьку с Колей возле себя и положил им на плечи ладони. Это было, должно быть, его докладом об успешном выполнении задания.

Яков Маркович и Вера, поняв парня, дружно ему закивали, а Степанида стащила с головы косынку и прижала к лицу.

Сережа сразу же попытался спросить у управляющего, что ему делить дальше: минут пять крутил головой, гримасничал, разводил руками. Самому ему собственные жесты и выкрутасы казались понятными, но Вера и Яков Маркович в ответ только пожимали плечами. Точно так же стал пожимать плечами и Сережа, когда пришла очередь махать руками Вере и управляющему.

— Эх! Чтоб она пропала, эта грамота! — хлопнул кепкой о землю вожатый. — Разве так о чем-нибудь договоришься?

Раздосадованный парень даже не стал смотреть на тот берег. Мальчишки молчали тоже. Но потом Петьку неожиданно осенило.

— А что передать? — живо обернулся он к Сереже. — Я мигом.

— Слетаешь, что ли? — насмешливо спросил Сережа.

— Не слетаю, а передам. Говори, что.

— Ну, если мастер, спроси тогда, как нам перебрался через Кедровку.

Петька разыскал среди вещичек пионерский галстук, взял в другую руку носовой платок и, подойдя к самой поде, деловито замахал ими над головой.

— Постой, постой! Да ты никак шпаришь морзянкой? — удивившись, приподнялся Сережа. Но тут же, махнув рукой, сел снова. — Какая польза? Думаешь, Вера или Яков Маркович твои сигналы поймут?

Петьке такое в голову не приходило и он, разумеется, растерялся.

К счастью, на том берегу к Петькиной затее отнеслись серьезнее. Едва красное и белое замелькало в воздухе, как к Вере бросились двое мальчишек (Петька без труда узнал в них Юрку и Алешку). Посовещавшись с вожатой, а потом и с управляющим, мальчишки тут же умчались в деревню. Зачем? Что им там было нужно?

Это стало ясно минут через десять, когда Алешка и Юрка прикатили к берегу… тележку с девчонкой.

— Ага, ага, что? А ты говорил — не поймут! — обрадовался Петька. — Это же Галя Череватенко.

— Ну и что? Она тут при чем? — не понял Сережа.

— А вот при том! Я же сам записал ей азбуку Морзе в тетрадь. И мы уже тренировались. Гляди!

Он вышел вперед и снова замахал галстуком и платком. Галя поняла его не сразу. Но постепенно связь наладилась, и сигнальщики, хотя и с трудом, начали обмен телеграммами. Петька под диктовку вожатого ответил на все вопроси Веры и Якова Марковича, а потом спросил, как им перебраться на другую сторону. Только этот вопрос лучше было бы не задавать. Вера и управляющий замахали руками, заволновались. Старенькую лодку, которую на всякий случай держали в деревне, оказывается, сорвало с привязи и разбило о камни, а плыть в половодье на плоту, да еще недалеко от слияния двух потоков, значило рисковать.

Яков Маркович приказал Сереже идти с беглецами к Колиной бабке и жить там до конца наводнения.

Когда Петька буква за буквой расшифровал этот приказ, Коля взглянул на вожатого и хихикнул:

— Ага, схлопотал? Меня к бабке небось не пускал, а теперь вот потопаешь туда и сам.

Сережа с сожалением вздохнул.

— Ох и дурак же ты, Колька! Думаешь, мне жалко было пустить тебя к бабке? Да? А о том, что я обязан показать тебя матери, ты хоть разок подумал? Она же тут столько пережила! Видишь вон, плачет?

Степанида, и правда, стоя рядом с Яковом Марковичем, все еще вытирала глаза косынкой. Коля покосился в ее сторону и виновато побрел в кусты…

Разговор через речку продолжался еще довольно долго. Потом Сережа поднял с земля плащ, ружье и весело объявил:

— Шабаш, Луковкин! Хоть ты и непутевый, а с телеграфом своим выручил. Догоняй Кольку. Я сейчас…

Коля сидел на камне под старой черемухой и выковыривал из пятки занозу. Увидев товарища, вскочил, топнул ногой и обрадованно затараторил:

— Вот здорово! Будем жить на пасеке, купаться, загорать. Пошли скорей! Чего рассиживаться! — Однако, увидев, что приятель за ним не спешит, приостановился. — Да ты чего? Ждешь Сергея, что ли? Брось! Он же теперь два часа пропрощается с Веркой. Мы куда уж ускачем!

— Ну! Чего ему прощаться! — возразил Петька. — Выдумываешь все.

— Выдумываю, да? Не веришь, да? — обиделся Коля. — Тогда смотри сам.

Он схватил Петьку за руку, подтащил к берегу и раздвинул кусты.

По ту сторону речки у большой вербы, где недавно толпились люди, было почти пусто. Серая кепочка управляющего и цветная косынка Степаниды, удаляясь, смутно маячили за высоким плетнем. Пионеры неторопливо шагали по переулку к школе. А у берега по-прежнему оставались только Вера да две-три девчонки. Вожатая шла по дорожке в направлении кузницы и махала носовым платком. Сережа, отвечая ей, шагал вдоль речки, тряс над головой рукою и не замечал ни луж, ни палок, ни даже камней, которые попадались под ноги.

— Видал? — спросил Коля. — А ты мне — выдумываешь! Я ж тебе говорил, что они жених и невеста! А невесты да женихи, знаешь, как прощаются?

Петьке стало неловко.

— Да ладно, Коля! — отходя от берега и краснея, сказал он. — Люди думают, что они одни, а мы…

— А я что? — ничуть не смутился Коля. — Я ж тебе первый сказал — брось! Айда к бабке!

Они выбрались опять на тропинку, отряхнулись и через минуту, позабыв обо всем, уже бодро шагали своей дорогой. Над лесом и сопками сияло солнце, кричали сойки, а на душе было светло и спокойно.