За Синь-хребтом, в медвежьем царстве, или Приключения Петьки Луковкина в Уссурийской тайге

О лесной пасеке, цыплячьем пастухе и негаданной встрече

И что за удивительная эта штука — жизнь! С тех пор как Петька попал в Кедровку, с ним чуть не каждый день случалась какая-нибудь история — то грустная, то веселая, а то и вовсе не поймешь какая: со всякими приключениями, головоломками и прочим.

Поход на пасеку, если разобраться, оборачивался приключением тоже. И приключением небезынтересным. Ведь посмотреть, какая она, пасека, да как люди обращаются с пчелами, любопытно всякому. Не мешает, между прочим, полакомиться и свежим медком. Только в общем-то это не главное. Даже дураку ясно, что осмотреть пасечное хозяйство да наесться сладкого можно за два часа, а жить у Колиных родственников придется не час, не два, а, может, целую неделю. И это тебе не фунт изюму. Много ли в таежной избушке или возле ульев полезных развлечений? Тем более что старшие будут на работе. Коля, правда, уверяет, что все это выдумки: если, мол, надоест, можно организовать экскурсию в тайгу или на речку. Но рассчитывать на это всерьез не приходится. Дело уже показало, что самовольные экскурсии в тайгу — штука рискованная: можно и заблудиться.

Так, или примерно так, рассуждал Петька, шагая позади Сережи и Коли в день переговоров на берегу Кедровки. А между тем до цели путешествия оставалось уже недалеко. Свернув с проезжей тропы на узенькую дорожку и пропетляв сотню метров в кустарнике, путники неожиданно вышли на большую, поросшую гусятничком поляну.

Впереди, ярко вырисовываясь на фоне леса, стоял белый дом с верандой. Справа и слева перед ним возвышались какие-то хозяйственные постройки, а в самой середине поляны, взобравшись на штабель бревен и примостив на коленях корзинку, восседал пятилетний карапуз.

— Коля! Гляди, кто там! — воскликнул пораженный Петька.

Коля, успевший рассмотреть малыша еще раньше, шмыгнул носом и недовольно сплюнул.

— Я ж говорил тебе, что он с Валетом под землей нас сыщет. Вот и сыскал. Возись теперь.

Андрюшка — это был он — кормил кур: склонив круглую голову к корзинке, брал по горсточке зерен и, что-то бормоча, скупо бросал на землю. Крапчато-серые цыплята с янтарно-желтыми ногами и красными, как кровь, гребешками живо подхватывали корм, дрались, а потом, не дождавшись новой подачки, с писком прыгали мальчишке на колени, на плечи, лезли в корзину, а некоторые в нетерпении норовили даже усесться на затылок.

Увидев, что приятели остановились возле него, Андрюшка обиженно глянул исподлобья.

— Сбежали, да? Бросили меня?.. А я все равно тут. Вот!

— Вижу, что тут, — буркнул Коля. — Как очутился у бабки? Прилетел, что ли?

— Ага. На ливисапете. С Сережей…

Из дома навстречу гостям выбежала девчонка. Остановившись на верхней ступеньке крыльца и мельком осмотрев пришельцев, она ни с того, ни с сего насмешливо дернула плечами и уставилась на Петьку.

— Хо! Рыжик!.. Ты чего к нам явился?

В задаваке не трудно было узнать ту самую вертушку, которая ехала недавно на отцовской машине в Кедровку. Петька собрался уже показать ей кулак, но девчонка отвернулась, подбежала к краю веранды и, перевесившись через загородку, закричала:

— Бабушка! А бабушка! Идите скорей! Отыскались беглецы несчастные. Поглядите, какие грязные да ободранные!

Сначала никто не отзывался. Потом послышались неторопливые шаги, и из-за угла показалась полная, еще крепкая старуха. Она, как и следовало ожидать после появления девчонки, оказалась тоже знакомой. Петька с первого же взгляда узнал в ней бабку, которая рассказывала ему про Кедровку и божью муху.

Выложив из передника на крылечко несколько огурцов и морковок, старуха отряхнула подол и пристально глянула на мальчишек:

— Ну что, бродни? Рады, чай, что живые остались? Радуйтесь теперь. Радуйтесь! Кабы я была на месте Сергея, бросила бы вас где ни то в болоте. Пускай доедали бы комары. Кому такое добро надо?..

Сердитый взгляд старухи на миг задержался на лице Петьки.

— Постой-ка, постой! Да мы, никак, милок, с тобой уже знакомые? Ты, стало быть, и есть тот городской, который убег от вожатой?

— Угу, — смущенно потупил взгляд Петька.

— Та-а-к. Хорош гусь!.. Мать страдай, значит, на операции, отец холодный-голодный мотайся по командировкам, а тебя кобели по лесу гоняют?

Отчитав Петьку, бабка еще усердное принялась за Колю. Чего только она не припомнила внуку! Раза два бралась и за хворостину. Но, к счастью, дальше слов дело не пошло. Прислушиваясь к разговору, Петька даже подумал, что пасечница сердится только для виду и что на самом деле ее, как и Сережу, возвращение беглецов скорее радует, чем сердит. Тик же думала, должно быть, и девчонка. Вместо того, чтобы притихнуть и спрятаться где-нибудь за углом, она стояла за спиной у бабки и показывала Петьке язык.

Разнос кончился тем, что пасечница отправила друзей умываться, а внучке наказала слазить в погреб за молоком и подать на стол обед.

Нечего и говорить, что аппетит после пятнадцатикилометровой прогулки и почти беспрерывного купанья в лужах по росе у всех был превосходным. Уплетая картофельное пюре с огурцами да прихлебывая молоко, Петька даже не слышал, как дразнятся девчонка. А когда путешественники выбрались из-за стола, руки и ноги почему-то одеревенели, и потянуло ко сну.

— Баба! А баба! Мы полезем на сеновал. Ладно? — спросил Коля. — Чуток отдохнем, а потом поможем тебе. Польем капусту, нарубим дров.

— Поможете, как же! — все еще хмурясь, но уже совсем добродушно проворчала старуха. — Кто ее, капусту-то, после дождя поливает? Да и дров без вас наворочено… Полезайте уже на свой сеновал. Полость там положена. А одеяло я потом принесу. Сейчас под ним все одно не улежишь. Жарко. А к вечеру — другое дело.

Солнце и в самом деле стояло высоко. До заката оставалось еще часа три. Но друзей это не смутило. Забравшись на клеверное сено, покрытое мягкой кошмой, они прикрыли глаза и через десять минут уже спали.

Последнее, что услышал Петька в тот день, был разговор пасечницы с Сережей.

— Значит, Маркович прислал тебя вместо деда? — как бы раздумывая над чем-то, спрашивала старушка.

— Ага. Дед, говорит, вернется от соседей и, пока наполнение, поедет смотреть места для кочевки. А ты, мол, поможешь Матрене Ивановне. Да и боязно женщине там одной.

— Ну что ж, пускай едет, — согласилась пасечница. — Одной-то мне тут не сдюжить. А с тобой как-нибудь управимся. Только придется, сынок, постараться. Видал, какая погода наладилась? Ночи все паркие, дни — ясные, солнечные. Пчела, родимая, так и жужжит, так и жужжит. За вчерашние сутки контрольный улей полпуда показал, а нынче поди наберется и того больше…

— Ну, это не беда… Даже хорошо, — поправился Сережа. — Чем больше взяток, тем лучше. У меня только одна докука: как мы потом школьную заимку обстраивать будем? Время-то не ждет…

Кочевка… Контрольный улей… Школьная заимка. Незнакомые слова сыпались одно за другим, но до сознания Петьки они уже не доходили. Мальчишки заснули.

О задире Простокваше, холодном душе и хомуте, в котором оказались приятели

Следующее утро началось с возни и перебранки. Перед тем как проснуться, Петька почувствовал, что ему стало холодно. Не открывая глаз, он нащупал край одеяла и потянул на себя. Приятная теплота как будто вернулась, но не надолго. Уже через минуту спина оголилась снова. Стаскивая одеяло, Коля, казалось, нарочно дразнил приятеля да еще сам же и хныкал. В конце концов он не вытерпел, дрыгнул ногами и, усевшись на кошме, загнусил:

— Ну чего ты, Петька, привязался? Зачем раздеваешь? Холодно же…

— Я раздеваю? — возмутился Петька. — Сам раздевает да еще и жалуется.

Ссора разгорелась бы, наверно, всерьез, но за дверью сарая раздалось насмешливое хихиканье. Мальчишки переглянулись.

— Людка! Ах ты ж, Простоквашина несчастная! — догадался Коля. — Лови, Петька! Она ж нарочно то с одного, то с другого одеяло тащила. Чтоб мы разодрались.

Скатившись с сеновала, друзья бросились за девчонкой, но впопыхах не остереглись и попали в новую неприятность. Людка, отбежав к стоящей во дворе печке, схватила со стола кружку с водой и с размаху плеснула из нее в лицо Петьке. Коле такой же гостинец достался на крылечке. Мокрые, дрожащие от утреннего холода и всерьез разозлившиеся мальчишки хотели намять девчонке бока, но помешал Сережа.

— Что за визг? Хо-хо-хо! Кто вас так? Ты, Люда, что ли?

— Ну да. Ты же сказал разбудить их. Я сначала тащила одеяло, а они не встают. А потом как вскочат и за мной! Я и облила их.

— Правильно! — похвалил вожатый. — Пусть не дрыхнут по двенадцать часов в сутки.

— Чего — правильно! — насупился Коля. — Тебе бы такое. Холодно ведь…

— Холодно? — усмехнулся Сережа. — Эх, Николай, Николай! Не выйдет из тебя, видно, мужчины.

— Это почему же?

— Да потому. Митька помыкает тобой — ты не возражаешь. Девчонка плеснет водой — кричишь.

Расправляясь с поданными на завтрак сырниками и вареными яйцами, мальчишки завели разговор о том, что надо, мол, организовать экспедицию по обследованию окрестностей.

— Это какую такую экспедицию? — подавая на стол засахарившийся мед, поинтересовалась Матрена Ивановна. — Хлебайте-ка вот чай да и за дело. Покудова мы с Сережей да Людой будем завтракать, вам задача — нарвать борову травы да огурцы собрать.

— А ишшо налить в корыто воды да покормить курей, — добавил со своего места Андрюшка.

— Правильно, внучек. Золотая головушка! — похвалила старуха карапуза. — Пускай и воды натаскают. Это вот и будет им экспедиция.

— Ага! Еще кур кормить! — забыв о вчерашнем обещании помогать бабке, запротестовал Коля. — Раз он в куриные пастухи записался, пускай сам и кормит.

— А что ж! И покормлю! — чмокая, невозмутимо согласился Андрюшка. — Только воды я разве достану? Как пойду к колодезю? Баба ж ругается.

— Ругается на тебя — не заругается на Людку. Пускай достанет она.

— Не! — качнул головой Андрюшка. — Люде нельзя. Ей жа картошку чистить, обед готовить.

У каждого, оказывается, были свои обязанности, каждый делал свое дело. Коле волей-неволей пришлось умолкнуть, Петька же и вовсе не думал спорить. Трудиться так трудиться. Надо же отрабатывать свой хлеб? К тому же труд оказался не из тяжелых. Крутить колодезный ворот да наблюдать, как из зыбкой глубины поднимается на поверхность ведро, если говорить откровенно, было даже интересно. В огороде мальчишки не скучали тоже. Здесь свежо и остро пахло укропом, помидорной ботвой, а крупные, зеленые, с пупырышками на глянцевых боках огурцы приятно холодили ладонь и, казалось, сами просились в корзину.

Хлопоча с другом по хозяйству, Петька осмотрел все постройки.

В доме, как он заметил, кроме открытой веранды, имелась небольшая кладовушка, зимняя кухня и зал. На кухне вдоль свободных стен тянулись прибитые ножками к полу узкие скамьи с решетчатой спинкой. В дальнем углу стоял покрытый клеенкой рабочий стол, а правее и ближе к выходу громоздилась, удивляя горожанина широкой лежанкой и сводчатым устьем, русская печь. Между печью и дальней стенкой кухни в полуметре над полом виднелся дощатый настил.

— Поло́к, — объяснил Коля. — Зимой под ним держат картошку да тыквы. А сверху можно спать. Вон Людкина постель лежит. Видишь?

Петьку больше всего заинтересовала печь. По словам Коли, в нее можно было зараз поставить добрый десяток чугунов. В той же печи, если требовалось, пекли хлебы, а при случае и парились. Да, парились, как в бане! Для этого угли выгребали, на горячий под клали доски, а потом уже брали шайку с водой, забирались в устье и, высунув голову наружу, поворачивались, как котлета на сковороде.

Рассказ о невиданной парилке Петьку позабавил. Понравилась и печная лежанка. С такой штукой зимой или осенью — разлюбезное дело. Помотался на улице, замерз, как бобик, — лезь и грейся. Дрова в печке потрескивают, огонь гудит, а ты себе лежи да поджаривайся — хочешь спиной, хочешь брюхом.

В большой комнате дома, в которую Петька заглянул как бы между прочим, ничего интересного не оказалось. Там, как и в любой избе в Кедровке, стояли стол, несколько стульев да комод с расставленными фотографиями. Из других вещей обращал на себя внимание только простенький батарейный приемник, пристроенный на тумбочке, да легкий диванчик.

Недолго задержался взгляд и на надворных постройках таежного хуторка. Из них ближе всех к дому был приютивший мальчишек сарай, в котором, кроме сена, хранились пустые бочки, ящики и огородный инвентарь. Метрах в двадцати от сеновала стоял огороженный жердями коровник, а напротив возвышались две обмазанные глиной закуты, занятые повизгивающим в одиночестве боровом да кудахтающими курами.

Центром всей жизни на пасеке была сложенная посредине двора кирпичная печка. Возле нее постоянно вертелась Людка, играл Андрюшка и бродил, принюхиваясь, Валет. Тут же был колодец со скрипучим воротом и штабель бревен, с которого Колин братишка кормил цыплят.

— Ну что? Кончена ревизия? — заметив, что мальчишки возвратились на веранду, спросил Сережа. — Порядок на палубе или как?

— Порядок, — отводя взгляд в сторону, улыбнулся Петька.

— А раз порядок, берите тогда ноги в руки и марш за мной на точок.

Об угощении дохлыми пчелами, сортах меда и трагической участи трутней

Против похода на пасечный точок возражать не приходилось. По правде сказать, Петька поглядывал на стоявшие за домом ульи уже давно. Но подойти близко не решался. Не хотелось, во-первых, получить замечание от старших, а во-вторых, было боязно: пчелы беспрестанно толкались у летков, срывались в воздух и, тяжело курсируя над пасекой, будто предупреждали: «Подож-ж-жди, подож-ж-жди! Ж-ж-жигану — вз-з-звоешь!»

Опасливое чувство шевельнулось в душе и сейчас.

— Сережа, а вдруг они начнут кусаться?

— Кто?.. Пчелы-то? — не сразу сообразил, о чем речь, вожатый. — Не бойся. Если не будешь бегать да махать руками, не тронет ни одна. Приморская пчела, брат, мирная. Да и некогда ей с тобой возиться. Видишь, как к работе готовится? Тучей в тайгу идет.

Присмотревшись, приятели убедились, что Сережа прав. Если раньше все поднимавшиеся на крыло пчелы кружились над пасекой, то теперь, оказавшись в воздухе и сделав два-три круга над ульем, они сразу уходили в лес. Гул и жужжание усилились настолько, что, закрыв глаза, можно было подумать, будто где-то вдалеке шумит водопад.

Ребята приоткрыли жердяные ворота и, пройдя по узкой дорожке, остановились у дверей небольшого домика. Отсюда пасека открывалась, как на ладони. Больше сотни голубых и зеленых ульев стояло рядами на аккуратно выкошенной поляне. По краям поляны тянулась такая же, как ворота, жердяная изгородь, а среди ульев там и здесь росли невысокие деревца лип, амурского бархата и кленов. Полностью укрыть пасеку они не могли, но легкую тень давали. А это, наверно, как раз и требовалось.

Глядя на ульи, Петька неожиданно засмеялся. Передние стенки их почему-то напомнили ему смешные рожицы: двускатная крышка сверху, — будто чепчик, вентиляционное отверстие в середине — нос, а облепленная пчелами узенькая лётка внизу — рот.

— Сообразил! — узнав, чему он смеется, улыбнулся вожатый. — Дай вам волю, так вы чего не напридумываете! А работа, между прочим, стоит.

Он открыл дверь и ввел друзей в домик.

— Вот это омшаник. Зимой в большой комнате стоит ульи, а в прихожей в специальных ящиках держат запасные соты. Ваша задача — сделать уборку. Доски и рамки, какие есть, вынести и поставить под навесом на улице, стружки вымести, а окна и подоконники вытереть чистой тряпкой. Завтра в омшанике будем откачивать мед. Надо, чтобы в него не попала ни одна пылинка. Понятно?

— Понятно! — принимаясь за работу, весело ответили друзья.

— Ай! Чуть не забыл, — вспомнил парень. — Вон там, в углу, сметен мусор. Его, смотрите, не выбросьте. Соберите все на газету или на фанерку и отдайте Матрене Ивановне.

Петька посмотрел на кучу, указанную вожатым, и обиделся.

— Чего ты нас разыгрываешь? Это ж дохлые пчелы. Матрена Ивановна нас кормит, ухаживает за нами, а мы в благодарность ей — нате, мол, старушка, угощайтесь мусором! Да?

Сережа от удивления разинул рот, потом ухватился за живот и расхохотался.

— Ну и Петька! Ну и Луковкин! И откуда ты все выкапываешь? Ульи у тебя с обмазанным ртом, дохлые пчелы — угощенье. Не зря Вера боялась твоих выдумок.

— А что, не правда? — смутился Петька.

— Да какая ж правда? Ведь мертвые пчелы и пчелиный мусор — богатство. Если их прокипятить в воде да отжать в горячем виде, можно из пуда получить два, а то и три килограмма воску. А за кило воску государство платит пять рублей. Понял?

— Ну да! А сколько тех пчел надо на пуд? Два воза?

— Неважно. От каждой пчелиной семьи за год получают полкилограмма такого мусора. А на пасеке сто двадцать семей. Считай!

Парень ушел осматривать медовые бочки. А Петька все еще стоял посредине омшаника, не решаясь поверить тому, что услышал.

— Как ты думаешь? — повернулся он к товарищу. — Разыграл нас Сережа или как?

— Не знаю, — пожал плечами Коля. — У нас же дома пчел нету… А на пасеке я бывал редко… Да ты не сомневайся. Вот уберемся и спросим у бабки. Она врать не станет…

Так с ходу приятели включились в работу. После уборки в омшанике наперегонки с вожатым готовили под мед бочки, сооружали деревянный настил для чанов, регулировали медогонку.

К вечеру все было расставлено по местам, а утром, едва пчелы пошли на взяток, все приступили к откачке меда.

«Ох, какой труд! — насмешливо фыркают некоторые, когда им говорят о работе на пасеке. — Вынул из улья рамку, покрутил в медогонке — и пожалуйста! Что ни на есть стариковское занятие!» Но когда такие знатоки попадают на точок, они начинают петь по-другому. Сережа, чтобы добраться до пчелиных запасов, сначала снимал с улья крышку с подкрышником, потом окуривал пчелиное жилье дымом, вынимал по очереди каждую рамку и ставил в ящик-переноску. В одном улье стояло по двадцать четыре рамки, а парень обслуживал за день сорок ульев. Нагрузка получалась совсем не стариковская — почти три тысячи поклонов! И это не когда-нибудь, а в самую жарищу, с закутанной в сетку головой да еще среди пчел, которые, хоть и в дыму, а все-таки норовят кольнуть тебя жалом.

У Коли с Петькой нагрузка была, конечно, не такая большая. Они таскали вынутые рамки в омшаник, вставляли в большой эмалированный бак-медогонку и осторожно крутили барабан. Но и это требовало выдержки. От мелькания барабана рябило в глазах, голова шла кругом. Тяжелая, похожая на плоское ведро, переноска оттягивала руки, на ладонях вскакивали волдыри. Какой-нибудь маменькин сынок от такой сласти сбежал бы за тридевять земель, а приятели терпели. Терпели день, два, три, а потом возня с пчелами стала им даже нравиться. Ну да, нравиться. Оказалось, что на точке можно узнать множество всяких диковинок. Сережа, когда проверял работу мальчишек, показал, как надо крутить барабан, чтобы не выпадала из рамок детка, объяснял, в каких ячейках выращиваются пчелы-работницы, а и каких — матки. Однажды, убрав из-под медогонки белое эмалированное ведро, показал его Петьке.

— Видал, какой медок? Бесцветный, как слеза. А засахарится — станет белый, как молоко. Это, значит, липовый. Кленовый бывает черный, гречишный — коричневый, а цветочный, который пчелы берут с разных трав, — зеленоватый… Бывает еще медок ивовый, с амурского бархата, с леспедецы…

Устав, Петька с Колей выходили из омшаника. Тут их встречала Матрена Ивановна. Она тоже показывала мальчишкам интересное, учила, как обращаться с пчелами.

Как-то раз, нахлобучив на головы шляпы с сетками, приятели подошли к пасечнице. Матрена Ивановна пристально всматривалась в леток.

— Кто там, баба? Вор к пчелам забрался? — присел на корточки Коля.

— Какой еще вор! — не глядя на внука, проворчала старушка. — Вишь, как бьют крылом-то?

Десятка три пчел, и правда, сидело у отверстия улья и беспрерывно жужжало.

— Попеть собрались после обеда, — предположил Петька.

— Вот-вот, вроде вас, артистов, — усмехнулась Матрена Ивановна. — Жарища кругом, силушки нету, а вам бы одно — петь да плясать.

— Ну а что ж они делают?

— А то… Вентиляцию устраивают, вот что. Крылья у них заместо вентиляторов.

Приятели удивленно переглянулись.

— А зачем вентиляция? Если жарко, можно ж погулять на улице.

— Можно-то можно, да разве об себе тут забота?

И Матрена Ивановна объяснила, что в жаркую погоду без ветра воздух в улье становится, как в бане, — горячий, сырой. Вода из наношенного цветочного нектара испаряется, и пчелиная детка от этого задыхается. Чтобы спасти малышей, пчелы и бьют крыльями у летков — устраивают сквознячок.

Осмотрев улей снаружи, пасечница сняла с него крышку и, фукая дымарем, начала выставлять рамки в переноску. Петька следил за ее работой. Вдруг внимание его привлекла невиданная пчела. Она была толстая, неуклюжая и намного больше товарок.

— Кто это? — спросил он.

Матрена Ивановна присмотрелась, взяла очумевшее от дыма насекомое на ладонь и покачала головой.

— Отъелся, сердешный. На даровых-то кормах не накладно… Нате, глядите!.. Да не бойтесь! Трутень это, без жала.

Мальчишек удивили глаза трутня. Они были огромные, выпуклые и, как у стрекозы, заходили на затылок.

— Ну да, гляделки у него знатные, — кивнула песенница. — Сергей, скажи-ка, сколько у трутня глаз.

— Да я же говорил вам, — откликнулся работавший недалеко вожатый. — Сложных два, а в каждом сложном тринадцать тысяч простых, точенных.

Коля вспомнил, что трутнями зовут бездельников и тунеядцев.

— Баба! Они что ж, эти трутни, совсем бесполезные, да? — спросил он. — Только жрут, и все?

Старушка подумала.

— Сказать-то, что совсем, нельзя. Ежели без них, так матка одни трутневые яйца класть станет, ни рабочая пчела из них, ни новая матка не выклюнется.

— Так зачем же тогда говорят, что трутни зря корм едят?

— А того и говорят, что оно так выходит. Для дела-то два-три трутня надо, а в улье их другой раз до двух тысяч выводится. И все жрут. За лето целый пуд меду слопают.

— Глупые, значит, пчелы, что нянчатся с ними.

— Пожалуй, что и так. Только по-настоящему, ежели разобраться, они с ними не нянчатся. Пока идет взяток — терпят. А как дело к зиме, так сразу и расправляются с нахлебниками.

— Как расправляются? Заставляют работать?

— Ничего не заставляют. Берут под крылышки и выставляют на улицу.

— А если они назад полезут?

— Тогда крылья обгрызут.

— Ну, а если они и без крыльев явятся?

— Бывает, что являются. Да как жала-то попробуют, так уж не лезут. Лежат под ульем и лапы кверху…

О пустопорожней словесности, истребителе кузнечиков и потрясающей новости

Почти весь день мальчишки проводили теперь на точке и в омшанике. Приходилось еще собирать огурцы и помидоры, копать для еды картошку, кормить борова. Коля часто возмущался этим, называл Сережу и бабку эксплуататорами, повторял, что они нарочно загоняют ребят в ярмо. Но, если разобраться по-честному, так все это было не что иное, как пустопорожняя словесность. Ведь в распоряжении мальчишек и Людки оставались все вечера. Перед обедом Матрена Ивановна отпускала троицу на часок искупаться, а нередко выкраивалась свободное время и перед завтраком. Мальчишки шныряли вокруг дома и пасеки, осматривали полянки, кусты и, конечно, сделали немало открытий.

За дорогой, идущей из Кедровки в Березовку, среди высокого бурьяна они уже в первые дни обнаружили заброшенный дом и несколько полуразвалившихся сараев. В одном постройке под кучей хлама и прелых листьев валялся моток металлического троса, в другой громоздились обломки рельсов и совсем разбитый дизель-мотор. Позади сараев тянулось засеянное свеклой и кукурузой поле, а еще дальше, у самой опушки леса, маня песчаным бережком, плескалась речка.

— Вот это да! Прямо как по заказу! — обрадовался Петька. — В доме на чердаке устроим штаб — будем собираться на совещания и прятать вещи. А на речке будет купальня.

Кое-что любопытное нашлось и у ручья, на который мальчишки ходили умываться. Начинался этот ручей, как сказал Сережа, где-то в глухой тайге. Вода в нем едва лепетала, и крупной рыбы, должно быть, не водилось. Но зато на берегах и особенно вокруг омутов, будто в хороводе, теснились и плясали на ветру усыпанные кистями зеленых ягод черемухи да калина. Чуть повыше, на взгорках, стояли увитые виноградом березки и пихты, а на влажных местах там и тут попадались кусты малины, смородины и голубики. Все это со временем должно было созреть и обещало неплохую поживу.

В один из прохладных дней, закончив работу раньше, чем всегда, мальчишки решили покататься и попросили у Сережи велосипед. Сначала Коля повез Петьку в сторону Кедровки. Потом они поменялись местами, и Петька покатил по дороге к Березовке. Когда отмерили километра полтора и обогнули небольшую дубовую рощицу, Петька заметил впереди в бурьяне что-то желтое.

— Кто там? — спросил он у друга.

Коля присмотрелся.

— Наверно, корова. А рядом, на лужке, видишь, еще кто-то?

Встретить к тайге человека — разве это не событие? Петьки нажал на педали и уже через минуту рассмотрел возле коровы мальчишку. Он вертелся на одном месте, подпрыгивал и с неистовством хлестал веткой по земле.

— Укусила гадюка, что ли? — предположил Коля, но тут же, повернув голову, толкнул друга локтем. — Гляди! Знаешь, кто это?

— А кто?

— Да Митька же! Голова как арбуз. И вихляется, как ненормальный. Только он так и может.

Заметив велосипедистов, Митька остановился и взволнованно задергал облупленным носом. На земле вокруг него, распластав зеленые, красные и оранжевые крылышки, валялось десятка три истерзанных кузнечиков.

Остановившись и нескольких шагах, друзья долго молчали. Наконец, Коля заговорил.

— Мешали, да? Зачем бьешь?

— А чего?.. Летают тут… Траву жрут…

— Тебе не хватает, да?

— Не не хватает, а скучно…

Было заметно, что Митька смущается. Разговаривая с Колей, он отводил глаза в сторону, делал вид, что не замечает Петьку, но в общем-то встрече с ребятами был, кажется, рад.

Выяснилось, что Яков Маркович за чванливость и лень отправил сына к родственникам на пасеку да еще и наказал, чтобы они посильнее загрузили его работой. Митька вот уже неделю жил у дяди, целыми днями пас корову и, не встречая, кроме родственников, ни единой живой души, томился в одиночестве.

Когда друзья засобирались обратно, лопоухий покраснел и, моргая белесыми ресницами, попросил:

— Коль! А Коль! Ладно, я пригоню завтра корову к вам? Она попасется, а мы поиграем.

Коля хмыкнул с сомнением и посмотрел на него.

— Ага! Поиграем! Мы ж работаем. Знаешь ты это? Мед качаем.

— Ну и хорошо. Я тоже буду, — боясь как бы мальчишки не укатали, заторопился Митька. — Что скажете, то и буду делать. А?

— Да разве ты сможешь?

— Смогу. Честное пионерское! У нас же дома пчелы есть. Я все делал.

Коля подумал, переглянулся с Петькой.

— Ладно. Так уж и быть. Только гляди, у старших спросись. И если будешь с кулаками лезть да командовать, мы тебя сразу вытурим. Понял?

— Да не буду я! Чего ты! — обрадовался белобрысый. — Сказал, не буду — значит, не буду. Не бойся…

На следующее утро, едва позавтракали, на дороге раздались громкое хлопанье бича и крики. В высокой траве мелькнула рогатая голова коровы, а вскоре, размахивая кнутом, выкатился на тропинку и пастух.

— Митька! Да, никак, это ты? — удивилась Матрена Ивановна. — Приволок корову в такую-то даль?

— А какую даль, бабушка?! — дернул подбородком босоногий гость. — Три ж километра — пустяк! Я и дальше гонял.

Когда Коля и Петька ушли в омшаник, Митька отогнал корову подальше от кукурузы и примчался к ним.

— Ребята! А ребята! Знаете, какую я новость узнал? Закачаетесь!

— Так уж и закачаемся! — закрывая край медогонки, хмыкнул Коля. — Опять наврешь с три короба.

— И вовсе нет, — обиделся Митька. — Зачем мне врать? Лучше угадай, про что новость.

— А и угадывать нечего. Сам скажешь.

Увидев, что ребят не раззадоришь, Митька сдался и выложил уже без всякого энтузиазма:

— У нас в Кедровке будет строительство рудника. А в Березовке… этой… как ее… богатительной фабрики. Вот…

У Петьки екнуло под сердцем. Вот оно! Он мотался с Колей по тайге, искал всякие залежи и удобные участки под поселки, а все, оказывается, очень просто. Рудник строят в той самой Кедровке, в которой он жил. И никто не обмолвился об этом ни словом.

— Откуда знаешь? — подступил он к Митьке. — Если выдумал…

Митька струхнул и отступил на шаг.

— Да чего ты! Чего ты! Разве я сам? Дядя ж Кузьма тетке рассказывал. Теперь, говорит, пчеловоды зимой без дела сидеть не будут. Подзаработаем на руднике. И школа кедровская из-за того рудника расширяется. Вот! Не веришь — спроси у Сергея. Он пионервожатым будет и что-то там начнет строить. Заимку, что ли…

По правде сказать, Петька все еще не верил услышанному. Но последние слова Митьки заставили задуматься. Заимка… В тот день, когда они пришли на пасеку, Сережа говорил о какой-то заимке с Матреной Ивановной. Эх, досада, задремал и не слышал, чем кончился разговор!

Надо было расспросить пионервожатого. Но парень, как нарочно, возился за омшаником с бочками, а пасечница уже начала осмотр ульев и бранилась, что мальчишки не берут рамки с медом. Пришлось включиться в работу. И лишь к обеду обитатели пасеки собрались под навесом возле омшаника.

— Сережа, — усевшись на бочке с медом, спросил Петька, — правда Митька врет, что у вас в Кедровке будет строиться рудник?

Парень пил воду. Напившись, зачерпнул из ведра еще кружку, вылил себе на голову и только потом, приглаживая мокрые волосы, ответил:

— В Кедровке, не в Кедровке, а строительство уже идет. По ту сторону большой речки, километрах в двадцати, ставят жилые дома. Потом приедут по путевкам комсомольцы к заложат оловянный рудник.

— Ну-у… Самый настоящий рудник? Почему же ты тогда не рассказывал нам про это, когда мы были в лагере?

— А потому, что я и сам ничего не знал. В районе Якову Марковичу сказали про рудник только недавно. Да еще и задачу поставили, будто нам без нее тут делать нечего…

Светлые брови Сережи сдвинулись, лицо выразило озабоченность и досаду. Петьке показалось, что парень хочет поделиться какой-то мыслью. Но тут в разговор, по своему обыкновению и как всегда невпопад, впутался Митька.

— Ага! Сережа! Про задачу я им уже говорил. И про школу, и про ферму, которую будут строить вот тут, на пасеке. И про все другое тоже.

— А про что другое? Про что другое? — услышав наглую ложь, возмутился Коля. — Про школу говорил, правда. А про что еще? Ну! Про что еще?

— И про школу ничего не говорил, — затрясла косами Людка. — Я ничего не слыхала.

— И про ферму на пасеке наврал, — помакнул Петька. — Скажешь, нет?

В спор вмешался Сережа.

— Цыц! — топнул он ногой. — Дай вам волю, так раздеретесь, как петухи, и опять разбежитесь по тайге.

Потом повернулся к Митьке и приказал:

— А ну, рассказывай все по порядку. Ты откуда все это взял про ферму на насеке?

Хочешь, не хочешь белобрысому пришлось повторить рассказ про беседу тетки и дяди. Только теперь он говорил более связно и толково.

В тот день, когда Сережа нашел потерявшихся мальчишек, сказал Митька, пасечник Кузьма ездил по делам в контору совхоза. Зачем-то понадобилось ему зайти в партком. И вот там, в этом самом парткоме, ему и сообщили все новости. В рудничном поселке, по словам совхозного начальства, должны построить большую школу-десятилетку — со всякими там химическими кабинетами, буфетом, спортивным залом и прочим. Только будет это не скоро — года, наверно, через четыре, а может, и через пять. Пока же мальчишек и девчонок, которые приедут на стройку с родными, решили направлять на учебу в Кедровку. До нее, мол, ближе всего, и в селе есть условия для создания восьмилетки. Все нужное для постройки школы и интерната даст, конечно, рудничное начальство, но скотину, землю, семена и прочее, что требуется для трудового обучения ребят, обязан представить совхоз. А он что представит? В Кедровке земли мало — едва хватает рабочим на огороды. До Мартьяновки далеко. Да и стоит ли таскать туда учеников, если в селе своя школа? Директор с секретарем парткома долго ломали голову, как поступить. А потом один умный человек подсказал: постройте, мол, школьную ферму на пасеке, где работают Колины дед да бабка. Там и дом, и сараи готовые. Только отремонтировать…

Выслушай Митьку, Сережа долго молчал. Наконец, вздохнул и безнадежно развел руками:

— Вот так оно, Матрена Ивановна, и бывает. Не успеет человек о чем-нибудь заикнуться, как о том рассуждает уже весь район. Мокроносые зюзики вон и те со своими соображениями.

— Ишь, как ты на них рассерчал! — присаживаясь на пустой улей и стискивая с головы платок, улыбнулась Матрена Ивановна. — Чем же детишки тебя раздосадовали?

— Да нет, я не про них, — мотнул головой парень. — Обидно за Кирилла Антоновича. Секретарь парткома, а разнес все не хуже базарной кумушки. Как мне теперь оправдываться перед Иваном Андреевичем?

И тут мальчишки стали свидетелями разговора, который надолго запомнился каждому из них.

О расчетах вожатого, сомнении Матрены Ивановым и о создании лиги настоящих мужчин

— Это перед каким же Андреичем тебе оправдываться? — спросила Матрена Ивановна. — Перед школьным директором, что ли?

— А то перед кем же? — не глядя на старушку, буркнул Сережа. — Он же спит и видит, что под школьную ферму отдадут Филькину заимку. И близко, мол, и удобно. А совхозное начальство, как нарочно, упирается, отдает заимку другим. Я в спор не лез. Но потом как-то прикинул и говорю Кириллу Антоновичу: школьную ферму можно, мол, построить вот тут, на пасеке, в пустых сараях. Разговаривали, конечно, не всерьез, между прочим, а получается, слыхали, что? Если Митька не врет, Иван Андреевич меня с сапогами съест. Не успел, скажет, на работу взять, а он мне с ходу палки в колеса…

Матрена Ивановна вздохнула.

— Может, оно и так. Только сдается мне, что горевать, тебе, сынок, нечего. Андреич-то человек с головой. Ежели дело решится на пользу, коситься на тебя не станет… Скажи лучше другое — как вы с тутошней фермой управитесь? От Кедровки-то до нас десять верст. Разве детишкам такую даль каждый день набегаться?

— Да зачем каждый день? — удивился Сережа. — Если разделить учеников на бригады да посылать бригаду сюда на три дня, кто станет возражать? Пробежаться же в компании на лыжах или велосипедах — одно удовольствие.

— Вишь ты как! Ловко придумал. А кого заставишь строить ферму? Сараи ж — сам видал — дыра на дыре.

— Это верно, — согласился вожатый. — С рабочей силой получается неважно. Все кедровцы заняты на пасеках, а мартьяновцы на полях. Но я тут кое-что надумал…

— Сам будешь строить с Иваном Андреевичем, что ли?

— Зачем сам? Разве в Кедровке мало старшеклассников? Все комсомольцы. Найдутся такие же и в Березовке. Если собрать всех вместе, получится человек двадцать.

Тут же, забыв про давешнее огорчение, Сережа с жаром стал объяснять, как будет руководить бригадой, откуда возьмет строительные материалы, какие постройки отремонтирует раньше.

Ребята догадались, что парень уже давно обдумал каждый шаг и только ждет, чтобы начать работу.

Неожиданно пасечница спросила, чем он будет кормить строителей.

— А! Об этом позаботится Иван Андреевич, — беспечно махнул рукой Сережа. — Будут давать продукты из совхоза или соберут по родителям.

— Соберут? — усмехнулась Матрена Ивановна. — Ты ж, сынок, деревенский, сам знаешь, как получается. По домашнему делу, ежели семья вкупе, накормить детей не задача: плеснул щей, дал стакан молока — и гуляй себе. А послать парня со щами в тайгу разве можно? Надобны и мясо, и сало. И не на один небось день, не на два.

— Да-а, — насторожившись и подумав, вынужден был согласиться вожатый. — Понадобятся еще и хлеб, и сахар, и крупы… Может, собрать с родителей на прокорм деньгами?

— Нет, родимый, — возразила старушка. — Деньгами тоже не выйдет. В Кедровке-то народ не больно денежный. И зарплата у каждого наперед рассчитана: одному сапоги требуются, другому одежка, а третий, глядишь, путевку на курорт купил. На школьную стройку расходы не планировались.

Сережа растерялся.

— Что ж тогда делать? — спросил он.

Женщина ответила не сразу.

— Сказать точно не скажу. Только, на мою думку, надобно бы вам с Андреичем добыть деньжонок в районе. Будут деньги — купите продукты в сельпо. Подсобит небось и совхоз — выпишет молочка, яиц, меду…

Остаток дня Сережа думал над задачей, поставленной Матреной Ивановной, — не шутил, не посвистывал, как всегда, не рассказывал о жизни пчел. А Петьке с мальчишками тоже было не до него. Они с жаром обсуждали назревающие события, составляли всякие планы. Лишь вечером, когда кончили работу и Митька угнал корову на свою пасеку, Коля подстерег момент и спросил у вожатого, возьмет ли он его с Петькой в строительный отряд.

— А как же? — насмешливо откликнулся Сережа. — Разве я могу отказать таким великим специалистам и богатырям? Тебя назначу архитектором, Петьку прорабом, а Людку — главным бухгалтером и по совместительству рассыльной.

Услышав такое, Коля от возмущения плюнул и даже отказался идти на речку. Искупавшись и прибежав с Людкой обратно, Петька нашел его на сеновале. Мальчишка лежал на полости и угрюмо смотрел в потолок.

— Ну чего ты надулся? — спросил Петька. — Стоит из-за пустяков переживать, травить себе душу?!

— Из-за пустяков? — еще больше нахмурился Коля. — Не понимаешь, да? Он же специально насмехается над нами: «великие специалисты», «голопузики»! Будто мы и вправду ничего не понимаем… Кабы не история с отцом да не жалко Андрюшку с бабкой, я б доказал…

Насмешки вожатого обижали и Петьку. Но, поразмыслив, он решил, что сердиться на парня все-таки нечего. Разве вожатый виноват, что дела так складываются?

— И правильно насмехается, — сказал он. — Размазни мы с тобой.

— Чего — размазни? Если сам размазня, так на других пальцем не показывай.

— И ладно. Не хочешь — не буду. Только ты от моего молчанья лучше не станешь. Сережа ведь не один над нами смеется. Помнишь, что говорил Лян, когда у него были?

Коля отвел взгляд в сторону.

— Вот видишь? — продолжал Петька. — Там разговор был про одно, а тут про другое.

— Про что другое?

— А про то. Умываться в холодной речке боимся? Боимся. Когда работы много, хнычем? Хнычем… Пчел кусачих не любим?

Он хотел продолжать, но приятель понял и так.

— Ладно. По-твоему, значит, пускай Сергей смеется и дальше?

Петьке такое в голову, конечно, но приходило. Кому, в самом деле, нравится быть шутом — терпеть насмешки?

— Нет, зачем же? — возразил он. — Надо, наверно, заставить, чтоб перестал.

— Заставить? — криво улыбнулся Коля. — Как же ты его заставишь?

Не зная, что ответить, Петька собрался уже перевести разговор на другое, но передумал и прищурился:

— Надо доказать, что мы не игрушечные, а настоящие мужчины… Да! Как те мушкетеры, помнишь?

Коля удивленно взглянул на товарища.

— Какие еще мушкетеры? Те, про которых говорил Вася-летчик?

— Да нет, другие — которые из книги «Три мушкетера», а потом «Десять лет спустя» и «Двадцать лет спустя». Рыцари без страха и упрека! Я ж тебе рассказывал про них, когда жили у Ляна. Помнишь: шпагой раз-раз — и десять врагов на тот свет. За железную решетку взялся — полетела, будто из хворостинок!..

Потом Петька объяснил, что им с Колей нужно внимательно следить за собой и делать так, чтобы ни у Сережи, ни у других не было причин для насмешек.

На какой-то миг у Коли загорелись глаза.

— Оно хорошо бы, — сказал он. — Да разве ж угадаешь, над чем будут смеяться?

— Хо! Это же пустяки! — мотнул чубом Петька. — Если все делать, как настоящие мужчины, небось не подкопается ни одна душа. Надо только стараться.

Коля согласился и с этим. Не сходя с места, они принялись выяснять, что значит быть мушкетером и что нужно сделать, чтобы заслужить гордое звание мужчины. Но каждый рассуждал, конечно, по-своему, и потому получилась путаница.

— Нет. Так ничего не выйдет, — сказал Коля. — Нужно бумагу. Запишем все по порядку, тогда разберемся.

Он сбегал в дом, принес тетрадный листок, карандаш и, пристроившись у бочки, приготовился вести запись. Каждую строчку будущего документа обсуждали долго, подробно, а когда совещание пришло к концу, на листке значилось следующее:

— Вот и все! — перечитав написанное, хлопнул ладонью по листку Петька. — Повесим над постелью и за дело. Что забудем — можно заглянуть.

О расширении лиги, предложениях Митьки и о подарке, который был преподнесен Сереже

На следующий день, выбрав удобный момент, мальчишки зазвали Митьку на сеновал, рассказали о своей затее и предложили вступить в лигу. Любой серьезный мальчишка на его месте ухватился бы за такое обеими руками. Но белобрысый встретил предложение без воодушевления:

— Подумаешь — затея! — фыркнул он. — Я и без ваших выдумок стану настоящим мужчиной. Да!

Петьку такое бахвальство обозлило.

— Станешь? — прищурился он. — Как станешь?

— А вот так! Буду расти — и все. Как вырасту с отца или Сергея, так и стану.

— Думаешь, если большой, так уже и мужчина? Да?

Спорили горячо, долго. И кто знает, чем бы все кончилось, если бы Коля не рассердился и не заявил:

— У тебя, Митька, вечно всякие возражения. Не хочешь в нашей компании — катись тогда на все четыре стороны. Не держим.

Белобрысый такого оборота дела не ожидал и, как при встрече на таежной дороге, сразу стал шелковым.

— Да я ж, Коля, что? Я ж ничего. Если за компанию — пожалуйста. Только сам, чай, знаешь: Сергея такими штуками разве прошибешь? — Митька кивнул на листок с заповедями мушкетеров.

— Это почему же не прошибешь? — удивился Коля.

— Да потому. Сергей ведь сам никогда не нюнит, не задается. И если ты будешь делать так же, он твое геройство и не заметит. Подумаешь, скажет, достижение! Так и должно быть.

— А какой же штукой прошибить тогда Сергея? — спросил Петька.

Митька похлопал белыми ресницами, подумал.

— Вот кабы… Кабы сделать такое дело, с каким он не справится сам, хоть и взрослый. А?

Мысль понравилась. Разве плохо, в самом деле, щелкнуть насмешника по носу? Да не каким-нибудь пустяком, а настоящим делом!

— А каким делом? Каким делом? — придвинулись Петька с Колей к мальчишке.

Митька, почувствовав, что попал в точку, приосанился и расправил плечи.

— Ну каким?.. Взять и построить, например, школьную ферму. Да! Он вон вздыхает, не приложит ума, как с этим делом управиться, а мы раз — и построили!

— Втроем?

— Ну да. Скажешь, нельзя?

— А думаешь, можно? Дурак ты, Митька! Разве не видал, какие в сараях дыры? Сколько нужно поставить столбов, сделать дверей! А крыши, всякие кормушки да корыта? Сережа собирается месяц работать с двадцатью старшими ребятами, а ты вздумал обскакать его втроем. Так только больше опозоришься.

— Тогда надо придумать другое, — согласился Митька.

— А что другое?

— Ну хотя бы продукты… Во! Точно! Достать продуктов, чтобы кормить строителей. Слыхал, что говорила Матрена Ивановна?

Мальчишки ухватились за эту мысль, но опять ненадолго. Митька стал предлагать такие проекты, что умному человеку ничего не оставалось, как только развести руками. Сначала он заявил, например, что нужно убить кабана. Потом отказался от кабана и предложил поймать тигра: его, мол, можно продать в зоопарк и купить на деньги, что требуется. Еще позже придумал собирать в тайге птичьи яйца, мед диких пчел.

Петька, слушая бестолковые разглагольствования Митьки, на какое-то время отвлекся и начал перебирать в уме собственные соображения. В глубине души, на самом донышке, как муравей в песчаной ямке, копошилась какая-то мысль. Было ясно, что мысль эта очень удачная и ценная. А вот в руки она никак не давалась. И вдруг…

— Есть! Ура! Есть! — закричал он, хватая Колю за локоть.

Коля от неожиданности вздрогнул и уставился на друга, решив, что он спятил с ума.

— Да! Есть продукты для строителей! Правильно Митька придумал! Молодец!

— Какие еще продукты? Откуда они взялись? — недовольно проворчал Коля. — Вечно ты, Петька, с какими-то выдумками. И никогда не скажешь ничего по-человечески.

— Да что же тут не по-человечески? — удивился Петька. — Я ж говорю про наши с тобой камни! Непонятно, что ли?

Коля не спеша полез в угол под сено. С минуту возился там, чихая от пыли. Наконец, выбрался и, стряхивая с рубахи сенную труху, поставил на землю туго набитый вещевой мешок. Это был тот самый мешок, с которым он путешествовал в поселок удэге и обратно. По приходе на пасеку друзья ссыпали и него собранные самоцветы и спрятали подальше от Людки и Андрюшки, которые непременно бы их растащили.

— Вот. Про это говоришь, что ли? — спросил Коля.

— Конечно. Про какие же еще? Хватай мешок за уголок, потащили!

Сережа сидел на чурбаке возле крылечка и помогал Людке чистить картошку. На веранде возилась с крынками Матрена Ивановна.

Когда мальчишки поставили перед ним мешок и распустили завязку, Сережа отложил нож и с интересом запустил руку в камни (раньше мальчишки свое богатство ему не показывали).

— Хо! Красивая коллекция! Для школьного уголка собирали?

— Да нет же! — волнуясь, затряс головой Петька. — На пропитание комсомольцам, которые будут строить ферму.

Вожатый искоса взглянул на него и усмехнулся.

— Это как же прикажешь понимать? Будем кормить ребят камнями?

— Ага! — злорадно подхихикнул из-за спины парня Митька. — На первое — два камешка белых, на второе — три красных, на третье — один желтый.

Засмеялась и Людка.

В другое время Митька и языкастая Простокваша получили бы за издевку по шее. Но тут Петька с Колей их даже не заметили. Перебивая друг друга, принялись рассказывать о Константине Матвеевиче, о фабрике сувениров, о своем путешествии на батах и прочем. А под конец Петька выложил и самое главное.

— Константин Матвеевич дал нам записку и сказал, что сувенирная фабрика за камни заплатит целых двадцать, а то и тридцать рублей. Вот!.. На эти деньги можно купить и хлеб, и сахар, и все другое.

Надо думать, что это получилось у него очень здорово.

Примолкли не только Людка с Митькой, но и взрослые. Сережа какое-то время продолжал перебирать в мешке камни, потом отряхнул руки и покачал головой.

— Да-а, зюзики-карапузики… Хорошо бы вашими устами мед пить… Да только вся эта история с фабрикой — пустой звук. Журавль в небе. А нам нужна синица в руки.

Петька с Колей повесили головы. Эх! Так они и знали, что парень повернет все по-своему!

Коля шагнул уже к мешку, собираясь тащить его обратно на сеновал, как вдруг с веранды раздался голос Матрены Ивановны.

— Это чего же ты, сынок, такой разочарованный? — обращаясь к вожатому, спросила пасечница. Она разливала молоко по крынкам и хорошо слышала, о чем говорили на крылечке. — Сдается мне, что детишки говорят тебе дело. И камни ихние никакой не журавль, а самая, что ни на есть птица в руках.

— Ну! Какая же это синица. Матрена Ивановна? — не согласился парень. — Камни нужно упаковать в посылку, послать в Спасск. Сколько пройдет времени! Да и кто поручится, что геолог не подшутил над ребятами?

— А это уж и совсем зря! — укоризненно покачала головой старушка. — Геолог-то, чай, не мальчик. Какой ему резон такие шутки шутить? Да и записка на фабрику не выдумка. Живым людям написана. — Матрена Ивановна подумала и закончила: — А насчет посылки не сомневайся и вовсе. Мед-то совхозные шоферы с пасек куда возят? Разве не в Спасск? Кончится наводнение — и от нас повезут. Ежели отдать камни им, все дело в один день решится.

Уверенность пасечницы подействовала на Сережу. Парень покраснел, хотел сказать что-то еще, но потом крутнул головой и засмеялся.

— Ну, ладно, зюзики! Сдаюсь. Беру камни и обязуюсь превратить их в деньги. Тридцать рублей — это, знаете, что? На десять дней хлеба для всей бригады!..

Нечего и говорить, что Петька с Колей в тот день чувствовали себя героями. К ним, как к настоящим, серьезным людям, отнеслась сама Матрена Ивановна — старший человек на пасеке!

Испортила настроение только Людка. Подкараулив момент, когда рядом не было взрослых, она не то с завистью, не то с уважением спросила:

— Петька! А Петька! И не жалко тебе было отдавать камни?

— А чего жалеть? — пожал плечами Петька.

— Да как же? Ты же хотел купить велосипед.

Это была правда. Как-то, показывая девчонке самоцветы, Луковкин проговорился, что собирается израсходовать свою долю денег на покупку подросткового велосипеда. Для его приобретения дома было уже собрано двадцать рублей. И Петька, не говоря о том приятелям, уже не раз представлял себе, как выведет железного коня во двор, усядется на него и начнет гонять по кругу: новое седельце поскрипывает, спицы сеют радугу, а мальчишки столпились у подъездов и с завистью говорят о том, что вещичка-де куплена не на мамкины деньги, а на свои, кровные…

При воспоминании об этом на душе стало как-то холодно и пусто. Но вспомнив, что нужно быть мужчиной, Петька взял себя в руки и ответил девчонке, как следовало:

— А что велосипед? Жил же я без него? Поживу и еще. Тут дело поважнее. Школу выручать нужно!

— Ха! Школу! Она ж разве твоя? Ты ведь в город уедешь.

— Ну и пусть. Зато останетесь вы — Коля, Митька, ты!

На это у Людки возражений не нашлось, и она только скривилась. Молчали и другие. Митька, кажется, вообще не понимал, что происходит. А когда понял, вскочил и, будто оглашенный, хлестнул по земле кепкой.

— Правильно, Петька! Где наша не пропадала! У меня дома в копилке три рубля есть. Скажу, чтоб привезли сюда. Пускай привозят и комсомольцы. Если каждый по рублю даст, сколько получится?!

О Людкином прозвище, стриженой Нюрке и вздорных претензиях девчонок

Передача самоцветов Сереже перевернула все вверх дном. Теперь у мальчишек была цель. Они чуть не каждую минуту сходились, чтобы подумать, как добыть еще денег на продукты для строительной бригады, посоветоваться, поспорить. И чего-чего только не было в их планах — и поиски золота, и сбор коры бархатного дерева, и охота на лосей! Кто-то предложил даже отправиться в лес за дикорастущим женьшенем. Только золото почему-то не попадалось ни в лесу, ни на речках. Снимать кору с деревьев мальчишки не умели (Петька пожалел, что не научился этому, когда жил в гостях у удэге), а искать женьшень и охотиться на лосей было, оказывается, рано.

Надо сказать, что очень мешали серьезным занятиям и девчонки — Людка Простокваша и ее подружка Нюрка, зачастившая на пасеку.

Людка, как известно, весь день вертелась у печки, во дворе и беспристанно шумела. Не зная, как приготовить борщ или кашу, чуть не каждую минуту кричала:

— Бабушка! А бабушка! Картошку я уже положила. Теперь что? Класть капусту, да?.. А крупу для каши мыть надо?

Рассовав по кастрюлям продукты, стряпуха начинала распевать песни. Потом бежала в омшаник и принималась задирать мальчишек. Если же Петька или Коля в отместку запускали в нее помидором или огурцом, оглушительно визжала и звала на помощь старших.

Надо сказать, что задирать мальчишек да устраивать им разные каверзы Людке правилось больше всего.

Одному она вместо яйца подкладывала на тарелку наполненную водой и замазанную воском скорлупу, другому незаметно привязывала сзади мочальный хвост, третьего заставляла пробежаться к Сереже, говоря, что тот звал его.

Чаще всего обманутым оказывался легковерный Коля. Обнаружив, что девчонки опять надула его, он грозился:

— Ах ты, Простоквашина несчастная! Постой вот, доберусь до тебя. Будешь знать!

Как-то Петька поинтересовался, кем доводится Людка приятелю.

— Да кем же? — хмурясь, ответил Коля. — Матери у нас — сестры. А мы, значит, двоюродные. Только Людка живет с родителями в городе, а мы тут.

— А Простокваша — ее фамилия?

— Какая фамилия! Дразнят так, — объяснил мальчишка. — За то, что наряжается да выламывается. Сам, чай, видишь: в день по три платья меняет.

О платьях Петька, разумеется, знал. Людка постоянно выдумывала все новые и новые наряды, вертелась перед зеркалом, а то и красилась. Из-за этого с ней происходили даже смешные истории. Как-то раз, наводя порядок в комоде, девчонка наткнулась на забытый одеколон и губную помаду. Недолго думая, тут же нагримировалась, обрызгала себя одеколоном и явилась на точок. Чего задаваке хотелось, известно — поломаться перед мальчишками, показать, какая она красивая. А вышло совсем не то. Едва она, надушенная, показалась возле ульев, как над ней закружились пчелы. Сердито жужжа, они выписывали в воздухе петли, сновали туда и сюда и вдруг с размаху, как пули, стали бить девчонку в лицо и в грудь. Людка запрыгала, заверещала и под веселое улюлюканье мальчишек пустилась к дому. До самого вечера ее больше не видели. А потом ломака еще сутки или двое потешала всех своим видом. Глядя на ее заплывший глаз и распухший, как картошка, нос, добродушно похохатывала даже Матрена Ивановна.

— Покрасовалась, модница? — спрашивала она. — Наперед будешь знать, что пчела — насекомая чистоплотная. С одеколонами да пудрами к ней, как с чесноком да водкой, не суйся. И с крашеными губами тоже. Кабы таких-то вот, как ты, в улей на выучку, добро бы было.

Кроме этой истории с одеколоном, Петьке припомнилось еще несколько. Только понять, почему девчонку дразнят Простоквашей, ни одна история не помогла. Пришлось спросить Колю опять.

— Ну это ж просто, — объяснил тот. — Видал, какая Людка черномазая? Таким, как она, всегда хочется стать белее. А как станешь? Подружки сказали, что нужно, мол, умываться кислым молоком. И Людка послушалась. Пришла раз из школы домой, налила в кружку простокваши и давай размазывать по щекам до по шее. Отец увидел — расхохотался и рассказал всем родным. После того и прозвали Людку Простоквашей…

Подружка Простокваши — Нюрка Барыбина — по характеру и ухваткам была совсем другая.

На пасеке Матрены Ивановны она появилась через день или два после того, как туда стал ходить Митька. Однажды утром Людка проснулась ни свет, ни заря, пошепталась о чем-то с бабкой и тут же исчезла. Коля с Петькой думали, что она по обыкновению стирает на речке. Но девчонка, оказывается, о том и не думала. Когда друзья поели и вместе с подошедшим Митькой собрались идти в омшаник, на тропинке, ведущей к заброшенным сараям, показались две девчонки. В одной из них все сразу узнали Людку, а другая была совсем незнакомая — невысокая, коренастая и, как солдат, стриженная под машинку.

— Вот! Это Нюра Барыбина. С пасеки по Серебряному ключу, — поставив гостью перед карапузиками и задрав нос, объявила Людка. — Она недавно приехала туда с родителями и будет дружить со мной. Поняли? Теперь не хвастайтесь, что вас больше.

Что можно было сказать на это? Мальчишки сделали вид, что им наплевать и на Людку и на ее приятельницу. Но Петька исподтишка все-таки присматривался к новой знакомой.

Надо сказать, что эта толстая, в заношенном ситцевом платье, девчонка была не такой уж растяпой, как казалась сначала. Несмотря на медлительность и кажущуюся неловкость, она делала все на редкость основательно и прочно. Если бралась полоть грядку с луком, так уж не оставляла ни одной травинки, а если чистила картошку или готовила корм для свиньи, то управлялась за двоих. К тому же стриженая отличалась завидной покладистостью и добродушием. Стоило по-хорошему попросить ее о чем-нибудь, как она, не тратя лишних слов, откладывала свои занятия и принималось выполнять просьбу. В ответ на шутки и сюрпризы ребят только улыбалась да приговаривала: «Вот еще привязались!» Лишь изредка, когда шутники переходили положенные границы, она хмурилась, показывала обидчику крепкий кулак и предупреждала: «Во! Видал?»

Сразу же после появления на пасеке Нюрка удивила всех тем, что выбрала для себя занятие, которое другому и в голову не пришло бы.

— Знаете, что? — кашлянув в кулак и обведя взглядом собравшихся, сказала она. — Давайте, я буду глядеть за коровами? Ага! За своей, за Митькиной и бабушкиматрениной. Доить стану тоже. А вы за это, когда нам с Людкой захочется, будете пускать нас гулять.

Митька, которому до смерти не хотелось гонять корову на обеденную дойку (после этого его часто уже не пускали к друзьям), подпрыгнул от радости…

— Правда, Нюрка? Не врешь? Это ж… Это ж, знаешь, какое дело! Хочешь?.. Хочешь, подарю свисток? А то сделаю прыскалку — брызгаться водой.

Нюркина затея понравилась и Коле с Петькой. Им ведь тоже приходилось присматривать за коровами. А разве интересно каждую минуту выглядывать, где они бродят и что делают?

Только Матрена Ивановна усомнилась.

— А ты доить-то умеешь? — спросила она. — Коров не испортишь?

— Ну, бабушка! Скажете тоже! — обиделась девчонка. — Мы ж с мамой, когда жили в другом совхозе, вместе на ферму ходили. Она была дояркой, а я помогала. За один раз по пять коров выдаивала. И свою дою тоже.

— Ишь ты! Совсем, значит, опытная?

— Может, и не опытная, а доить умею.

Матрена Ивановна улыбнулась.

— Ну ладно. Ежели мастерица, подои тогда Маркизу. Она вон уже мычит.

Нюрка посмотрела на пасечницу и, прикрыв рот ладонью, засмеялась.

— Маркизу? Так зовут вашу корову?

— Ну да. Нешто плохо?

— Да нет. Смешно только. Знаете, как в одном романе написано? «…Маркиза взглянула на графа, высоко подняла голову и прошла мимо…» Ваша Маркиза, выходят, вроде дворянки.

— А что ж, — засмеялась песенница. — Дворянка и есть. Почитай весь год на дворе живет.

Услужливые мальчишки тут же пригнали корову, накинули на рога веревку и привязали к пряслу. Нюрка в это время приготовила подойник и скамеечку, налила в кружку воды, взяла полотенце. Когда Маркиза успокоились и, помахивая хвостом, принялась пережевывать жвачку, девчонка подошла к ней и, ласково поглаживая бока и живот коровы, запела:

— Марки-и-и-изушка… Хорошая. Ишь, какая красивая, какая гла-а-адкая!.. И совсем молодая, а-а?

Корова нехотя обернулась, равнодушно глянула на девчонку блестящими глазами.

— Гордая, значит? Не хочешь разговаривать, да-а? — Нюрка притворно надулась, вытащила из кармана посоленную корку хлеба и протянула Маркизе. — А это ешь? Ого! Еще хочешь? Нет уж, голубушка! Хорошенького понемножку… А нюхать можешь, сколько угодно. Ага! И руку, и платье. Вот… Теперь познакомились, да?

Она потрепала корову по шее, поставила перед ней ведро с пойлом и теперь уже совсем по-хозяйски присела у вымени. Дойка прошла нормально. За все время Маркиза дернула ногой только раз, да и то из-за оводов, которые норовили впиться в брюхо.

— Вот так внученька! Вот так доярка! — принимая чуть не полное ведро молока, похвалила девчонку Матрена Ивановна. — Видать, и вправду есть в тебе искорка божия. Знаешь, как к скотинке подладиться. Маркиза-то у нас не из покладистых.

— Хо, бабушка! Да я ж разве таких обламывала! — похвастала Нюрка. — Бодливых и то доила.

— Ну уж и бодливых! — погладив маленькую доярку по голове, засмеялась песочница. — Не они ли тебе косы отжевали?

— Да нет! Это мне доктора состригли. Я на ферме играла с телятами, а у них оказался стригущий лишай. Чуть не полысела. Теперь уже все прошло, волосы отрастут…

Девчонки мешали серьезным занятиям мальчишек, конечно, не потому, что доили коров или возились с кастрюлями. За это, если разобраться, им даже можно было сказать спасибо. По-серьезному никто не обижался и на мочальные хвосты, которые подружки привязывали товарищам.

Война разгорелась совсем из-за другого.

Когда Простокваша узнала, что приятели добывают продукты для строительной бригады, говорить с ней стало сущим наказанием. Девчонка требовала, чтобы мальчишки приняли ее в свою компанию. А за подругой, как водится, ту же песню тянула и Нюрка.

Поначалу Коля и Петька урезонивали девчонок, говорили, что добыча продуктов и денег дело не женское. Потом обозлились и стали прятаться от нахалок. Но это тоже не помогло.

Однажды, явившись на обед, Петька с удивлением отметил, что ни его, ни Колиной, ни Митькиной тарелки на столе нет.

— Можете варить себе сами! — с торжеством объявила Простокваша. — Я вам готовить не нанималась.

Петька было растерялся. Но на его счастье девчонку услышала Матрена Ивановна.

— Это ты что там вытворяешь? — спросила она от плиты. — Мальцы с утра спины не разгибают, а ты их на зеленые огурцы да морковку сажаешь? Вот ужо возьму хворостину да нажигаю по мягкому месту — небось не станешь выкомаривать.

Тогда Людка придумала новую каверзу: в одну тарелку набухала перцу, в другую соли, а в третью налила одного бульону. Рассчитывала она как будто правильно: Колька, мол, во вкусах не разбирается, а Петька с Митькой, хоть и разбираются, да промолчат — за чужим столом привередничать не полагается. Только эта уловка не удалась. Митька деликатному поведению в гостях не обучался и церемониться не стал. Придвинув тарелку с бульоном, он поболтал в ней ложкой, хмыкнул и возмутился:

— Одна вода! А где же картошка и макароны?

— А у меня один перец, — поддержал приятеля Коля.

Матрена Ивановна насторожилась и, конечно, поняла, в чем дело.

— Ах ты ж, паршивка! Опять над товарищами изгаляться! Добро переводить? Вот я тебе!

Простокваше ничего не оставалось, как поскорее убраться с веранды и спрятаться в огороде. Но своего в войне с мальчишками она все-таки добилась. Хотя и не сама, не своими силами.

На следующий день после истории с бульоном Нюрка ни с того, ни с сего заявила, что не будет доить коров.

— Свою подою, — объявила она, — а других не хочу.

— Да ты что? — изумился Митька. — Тогда же мне топать с Зорькой домой. И тетка больше сюда не пустит.

— Вот и хорошо, — хихикнула Людка. — Погуляешь возле своей пасеки.

Нечего и говорить, что такой поворот дела не устраивал не только Митьку, но и Колю с Петькой. Надо было приступать к серьезной работе, а много ли сделаешь, если лопоухий будет являться на пасеку на три-четыре часа в день?

Приятели обступили Нюрку и принялись на все лады уговаривать ее, но девчонка стояла на своем.

Удрученные и расстроенные мальчишки отошли в сторону и долго не знали, что делать. Наконец, Петька решил слукавить. Не говоря ни слова, приблизился к девчонкам, засунул руки в карманы и как бы с сожалением покачал головой.

— Эх, девчонки, девчонки! Глупые же вы, глупые!

— Это почему же? — исподлобья глянула на него Нюрка. — Может, ты умнее?

— А потому, — не обращая внимания на вопрос, ответил Петька. — Мы смеемся, а вы думаете, что не принимаем вас в компанию. Если хотите знать, так вы уже давно в нашей компании.

— Ну-у! — в один голос удивились подружки. — Как же это?

— Да так. Разве не вы готовите нам обед? А кто доит коров и поит нас молоком? Раз вы работаете на нас — значит, половина наших заработков ваша. Да! Если мы намоем золота — значит, половину намыли вы. Убьем лося — половина ваша. Понятно?

Девчонки переглянулись и захихикали.

— И не нужно ходить ни в какой лес? — спросила Людка.

— Конечно.

— И незачем думать, как достать продукты?

— Факт!..

Коровы были выдоены тут же, мир восстановлен, и мальчишки потом не раз восхищались дипломатическими способностями Петьки. Кто бы мог подумать, что, схитрив и слегка польстив девчонкам, можно добиться таких успехов?!

О счастливой обмолвке, последней горстке крупы и о том, что сказал маленький охотник

На добыче золота, заготовке женьшеня и коры бархата, как уже сказано, пришлось поставить крест. О таком можно было только мечтать. А дело между тем стояло. Продукты для строительной бригады сами собой в кладовку не шли.

— Эх, горе-горькое! Нет у нас Ляновой хватки, — с досадой обмолвился как-то Коля. — Сколько б можно было сделать!

Петька сначала пропустил эти слова мимо ушей. Но потом посмотрел на друга и почувствовал, как глухо и жарко заколотилось в груди сердце.

— Ой, Коля! Да это ж… Это ж, знаешь, какая идея!

Коля не понял приятеля.

— Какая еще идея? Чего придумал?

— Да с Ляном же! Пригласить его к нам и назначить главным охотником. А?

Теперь от изумления открыл рот Коля. В компании карапузиков — настоящий удэгейский охотник, убивший не одного зверя и походя выхватывающий из реки килограммовых ленков! О таком можно было только мечтать. А Лян, конечно, с удовольствием согласится быть главным охотником. Ведь не зря же он с таким интересом расспрашивал о пасеке, пчелах, о том, как живут кедровцы?!

Вопрос упирался теперь только в то, как связаться с мальчишкой. Не бросать же работу на глазах у старших? Да и кто тебя пустит опять в тайгу?

Выручил против ожидания, случай.

Утром, подавая на стол завтрак, Матрена Ивановна с сокрушением спросила:

— Что будем делать, ребятушки? Дожди по ночам все льют да льют. В Кедровку никакими путями-дорогами не пробиться, а продукты, почитай, все вышли. Масла в бутылке вон на донышке, крупы с фунт осталось, а муки и того меньше. Молока-то да картошки у нас, конечно, вдоволь, — продолжала пасечница. — Да разве ж с таким харчем в рабочую-то пору перебьешься?

— Что и говорить! Без хлеба да жиров не работа, согласился вожатый. — А нельзя ли подзанять у соседей?

— Навряд, сынок, — покачала головой женщина. И тут же повернулась к подошедшему мальчишке: — Митрий, ты, случаем, не знаешь, как у тетки с мукой? Есть запасец или нету?

— Да какой запасец, бабушка! — откликнулся Митька. — Вчера она последнюю замесила. Еще ругалась на дядю Кузьму: почему, говорит, мало купил, когда ездил в сельпо?

— Видишь?.. Ежели нету у Насти, так у Нюркиной матери и спрашивать нечего. Они недавно приехали, еще не обжились.

Петька, прислушиваясь к разговору старших, не вытерпел.

— А у охотников мешки, помнишь? — тронул он локтем друга.

Коля понял намек и живо повернулся к бабке.

— Ага, баба! Слышишь, что говорит Петька? У Ляна ж в амбарушке, знаешь, сколько продуктов? Мы сами видели: и мука, и крупа, и соль.

Пасечница и вожатый переглянулись.

— А и впрямь, Матрена Ивановна! — поднялся из-за стола Сережа. — Лян — это мальчишка, у которого я нашел беглецов. Там живет целая бригада. И продукты, конечно, есть… Что, если мне смотаться туда? Утро как раз прохладное, пчелы на взяток пойдут не скоро.

Пасечница заметила, что идти не близко, но Сережа махнул рукой и через десять минут с рюкзаком за спиной уже шагал по знакомой дороге. За ним увязались, конечно, и Петька с Колей.

Маленький охотник, как и в первый раз, встретил гостей сдержанно. Поблагодарил за принесенные в подарок мед и овощи, предложил позавтракать. Но когда Сережа заговорил о деле, смутился.

— Продукты-то есть, — сказал он, отводя взгляд в сторону. — Да как дать? Колхозные ж. Отец уехал, меня сторожить оставил…

Такого никто не предполагал. Всем стало неловко. В самом деле, разве может человек делиться общественным добром?

Сережа хотел извиниться. Но Лян крутнул головой, нырнул в избушку и через минуту выволок во двор два небольших мешка.

— Вот. Это берите… Оставили мне самому.

В первом мешке было килограммов пятнадцать муки, а во втором, наполненном до половины, — с полпуда круп.

— Ого! Так нам же и половины этого за глаза! — обрадовался вожатый.

После этого, как водится, пошли всякие расспросы.

Поговорить с приятелем о своем деле мальчишки смогли только перед самым уходом, когда Сережа занялся подгонкой лямок рюкзака.

Ляну предложение прийти на пасеку и стать главным охотником понравилось. Обрадованный этим Петька тут же стал заверять друга в том, что они с Колей заранее приготовят удочки и все необходимое для рыбалки. Но Лян только усмехнулся.

— Зачем удочки? — сказал он.

— Да чтобы ловить рыбу, — объяснил Петька. — Помнишь, как ты хватал ленков? Теперь ведь их нужно будет не два и не три, а, может, десяток. И каждый день.

— Удочек не надо. Глупости.

— Да как же не надо? Как ты будешь ловить рыбу без удочек?

— Найду как. Увидите.

Догадавшись, что маленький удэге готовит какой-то сюрприз, мальчишки не стали донимать его расспросами. Справились только, когда он придет на насеку.

— Через три дня, — сказал Лян. — Отец товарищами приедет — тогда и приду.

— У-у, как долго! — разочарованно протянул Коля. — Значит, нам сидеть и ждать у моря погоды? Да?

— Зачем ждать? Можно работать.

— Да, работать! А что работать? Может, ты скажешь?

Лян потеребил чуб, подумал и предложил заняться сбором самоцветов.

— А-а! Мы это уже пробовали, — отмахнулся Петька. — На пасеке ж речка совсем не такая, как те, по которым плыли на батах. Ни одного красивого камешка не найдешь.

— А других речек нету? — поинтересовался Лян.

— Да откуда им взяться? Только ручей, на который мы ходим умываться. Но он совсем мелкий, тихий. Песчаных обрывов нету.

— Ничего, что нету, — возразил Лян. — Поискать надо.

Знал бы маленький удэге, что найдут мальчишки на том ручье и в какую передрягу попадут из-за этого!

О незадачливых следопытах, осадном положении и медвежьих удавках

Перед вечером, приставив к медогонке Митьку и Нюрку, Петька с Колей отправились вверх по ручью. Мирно беседуя, они отошли уже на добрый километр, как вдруг впереди мелькнуло что-то темное. Раздался шорох и всплеск.

— Зверек! — присев на корточки и выглядывая из-за куста, прошептал Петька. — Коричневый, мордочка острая, глазки черные.

— Колонок? — предположил Коля.

— Не знаю. Посмотрим следы.

Приблизились к камню, возле которого мелькнул зверек, исследовали берег. Но ничего особенного не нашли. На гальке следов не было, а на земле под большой, нависшей над водой кочкой виднелось лишь две-три царапины да лежала задушенная лягушка.

— Наверно, водяная крыса, — решил Коля. — Задушила, а потом придет и сожрет.

— Нет, — возразил Петька. — Сережа говорил, что водяные крысы бывают серые и бурые.

Чтобы узнать, кто хозяйничал на берегу, решили спрятаться в кустах и подкараулить зверька. Героически кормили комаров минут десять. Но осторожный лягушкоед так и не пришел. Вместо этого неподалеку раздался скрежет гальки и чье-то ворчанье.

— Митька! — подмигнул Коля. — Бросил работу и ищет, куда мы девались. Сейчас я его пугну…

Мальчишка прокрался вперед, сунул голову в кусты, но вместо того, чтобы крикнуть и пугнуть Митьку, вдруг попятился, взмахнул, как птица, руками и… что есть духу пустился вниз по ручью.

Много ли наберется на свете пятиклассников, которым довелось испытать в жизни настоящий, взаправдашний ужас? Петька до этого момента тоже не имел о нем никакого представления. Все пережитое, например, в темной комнате, в стычках с хулиганами или при падении с крыши сарая (было и такое), показалось бы в ту минуту ерундой. Ни гроша не стоили даже страхи, навалившиеся на друзей в таежном дупле. Ведь там мерещилось что-то знакомое — хотя бы по рассказам да книжкам. А тут перед глазами было сначала только бледное, перекошенное лицо друга, а потом мелькающие впереди пятки. О том, кто ворочается и ворчит за кустами, приходилось только догадываться.

Натыкаясь на деревья и камни, сбивая о валежины ноги, бежали до тех пор, пока не очутились возле пасеки. Только когда услышали голоса людей, Коля остановился и в изнеможении плюхнулся на траву.

— Ну чего ты! — загнусавил Петька. — Несешься, как угорелый. Вдруг я отстал бы, сломал ногу?

Товарищ не отвечал — не мог перевести дух.

— Ну кто там? Страшный?

Коля смахнул с лица пот, взглянул на друга и с трудом выдавил:

— Медведь…

— Медведь? — Петька оторопело переступил с ноги на ногу и оглянулся. — Настоящий?

— Нет… Плюшевый… С пуговичными глазами…

Коля еще долго тряс головой, хватал воздух ртом. Когда же дыхание вошло и норму, принялся рассказывать сам.

— Он, бродяга косолапый, знаешь, как сделал? Съехал на заду с обрыва, шлепнулся в воду и давай топить улей. Одной лапой держит рамки, чтоб не уплыли, а другой от пчел отмахивается.

— Какой улей? Где он его взял?

— Я почем знаю? Наверно, спер на пасеке. Пчелы его кусают, а он топит. Когда потопит, тогда начнет есть.

— Кого? Пчел?

— Тьфу! Ну чего ты из себя дурачка строишь? — рассердился Коля. — Сдались ему твои пчелы! Мед, конечно.

— С воском и деткой?

— А что ж такого? Он все равно муравьев ест. И лягушек, и червяков. С медом-то они небось еще вкуснее.

— Ну-у-у…

Кое-как обмыв в ручье царапины, друзья поспешили с новостью к старшим. Только их сообщение опоздало. Матрена Ивановна бродила вокруг дома, хлопала себя ладонями по бедрам и сокрушенно причитала:

— Ах, окаянный! Ах, идол косматый! Да что ж это деется, люди добрые? Уволок, вражина, улей! А в улье-то мед неоткачанный, рамки совхозные…

Сережа угрюмо возился у поваленного прясла, копал для столба яму. Узнав, что мальчишки видели медведя у ручья, схватился за ружье, хотел бежать в лес, но пасечница не пустила.

— Куда еще снарядился? — проворчала она. — Не видишь, ночь на носу. Да к какой резон гоняться за зверюгой, ежели он сам сюда явится? Нынче-то, конечно, нажрался, спать будет. А завтра…

Так оно и получилось. Назавтра Валет и спущенный с цепи Кудлай волновались уже с утра. Они то и дело нюхали воздух, ставили дыбом шерсть на загривках, рычали.

— Не зря собаки бесятся! Ох, не зря! — вздыхала пасечница. — Выглядывает вражина из-за дубов, караулит!

Взрослые старались не уходить с точка. Сережа держал под рукой заряженное ружье, а Коля с Петькой и Людкой (прочим было наказано на пасеку не являться) помогали стеречь дом с веранды и со двора.

Если бы медведь ходил в школу и закончил хоть один класс, он, наверно, сосчитал бы, что за ним следят сразу пять пар человеческих глаз. А в дальнем конце точка были привязаны еще и собаки. Но косолапый арифметикой не занимался и, должно быть, потому перехитрил сторожей.

Случилась это перед самым закатом солнца, когда Матрена Ивановна стала доить корову, а мальчишки с Людкой затеяли возню у печки. Возле ульев в это время оставался один Сережа. Он сколачивал на дереве дощатый помост для ночного дежурства и зашел зачем-то в омшаник.

Увидев, что спина караульщика скрылась за дверью, косматый любитель сладкого выскочил из кустов, схватил первый попавшийся улей и опрометью кинулся назад. Спустя какое-то время он наверняка сидел бы уже в ручье и, как вчера, лакомился медом. Но на его беду случилась заминка. То ли по своей звериной привычке, то ли по другой причине медведь атаковал пасеку с того самого места, что и раньше. А забор между тем в этом месте был исправлен. Вместо старых поваленных столбов Сережа поставил новые, крепкие. Заменил и перекладины.

Косолапый, когда бежал к точку, этого не заметил — свободно пролез между жердями. А с ульем, конечно, застрял. Деревянный ящик в дыру не лез. Медведь вертел его и так и эдак — скреб когтями поверх забора, тащил за собой, — но все напрасно.

Собаки учуяли зверя, подняли лай. В один голос с ними завизжала Людка, а Сережа не растерялся, выскочил из омшаника и прямо с порога пустил в вора пулю.

Медведь кинулся в кусты…

Посмотрели бы, что натворил косолапый на пасеке! Кроме украденного улья, который валялся теперь у изгороди, он попутно опрокинул еще два. Земля и трава у прясла были истоптаны, жерди исцарапаны, а потревоженные пчелы так и вились над головами.

Спать в эту ночь Сереже не пришлось. Забравшись с ружьем на помост, устроенный на дереве, и дожидаясь нового нападения, он даже ужинать не спустился. Только медведь, должно быть, знал, что его караулят, и до утра не являлся. А с рассветом началось почти то же, что и вчера. Собаки все время волновались, рычали, в кустах что-то трещало. Отойти от ульев нельзя было ни на минуту.

— Обложил, проклятый, как ворога, — сокрушалась пасечница. — Как в крепости обложил! Так за каждым шагом в подглядывает. Так и подглядывает!

До обеда старушка что-то соображала. Потом подозвала Сережу и сказала:

— Вот что, сынок. Мараковала я, мараковала, и выходит, что надо идти к Кузьме.

— Зачем? — не понял вожатый.

— А затем, что пора с ведмедем кончать. Полюбуйся на себя в зеркало. Ночь не спал — опух. А наперед все то же. Одному тут не сдюжить, а из меня помощница никудышная. Заберу-ка я корову да и пойду. Там с Настей да Митькой мы как-нибудь управимся. А Кузьма придет к тебе. Вдвоем-то чего-нибудь надумаете. А не надумаете, так хоть дежурить станете по очереди.

Сережа не возражал.

— Только не напал бы на вас медведь по дороге, — заметил он.

— Ну! — отмахнулась старушка. — Такого отродясь не слыхали. За ульями ведмеди спокон веку охотятся, а чтоб человека драть — в наших краях не бывало.

Кузьмой звали Митькиного дядю. Высокий, седой и худощавый, он пришел на пасеку часа в три. Присев на порог омшаника, закурил, обвел всех взглядом и попросил рассказать, как было дело. Сережа описал вчерашнюю сцену. Коля, глотая слова к сбиваясь, сообщил, что он видел на ручье.

— Медведь, говорите, небольшой? — попыхивая цигаркой, уточнил Кузьма. — С белым галстучком?

— Ну да. Черный.

— А шкура? С проплешинами?

— Какие там проплешины! Косматая, чистая.

Дядя Кузьма еще раз спросил, откуда нападал косолапый, прошел с вожатым по ближним звериным тропкам. Вернувшись к омшанику, сел на старое место, задумался.

— Может, позвать еще Нюркиного отца? — спросил Сережа.

— Да нет. Зачем отрывать человека от дела? — все еще думая о чем-то, ответил Кузьма. — Справимся, чай, и сами.

— Будем караулить на пасеке?

— Пожалуй, что так. Был бы капроновый трос, тогда другое дело.

— А что тогда? Петли?

— Ну да. Слыхал небось, как прошлым летом поймали бурого медведину? Если попался бурый, почему не поймать черного?

Услыхав о тросе, Петька моргнул Коле.

— Дядя Кузьма! А железный трос можно? Железный у нас есть.

— Не болтайте, — повернулся к приятелям Сережа. — Откуда он взялся?

— А вот и взялся! — продолжал Петька. — Лежит в старом сарае под мусором. Пойдем с нами…

Трос и в самом деле был на месте — лежал в углу под кучей старых листьев и обвалившейся штукатурки. Сверху металл давно заржавел и запылился. Но Сережу интересовала толщина каната. Она же была солидной — добрых три или четыре сантиметра.

— Да-а, — огорченно протянул парень. — Веревка хороша, да не для нашего дела.

— Почему ж не для нашего? — возразил Петька. — Ее ж можно расплести.

— Расплести?

Сережа опять повернулся к канату, отыскал конец и попробовал жилки пальцем. Проволочки под нажимом сгибались, а пряди троса, хотя и с трудом, разъединялись.

— Ура, зюзики! Годится! — закричал радостно Сережа. — Хоть вы и мелюзга, а другой раз дело придумаете. Влезет медведь в петлю — шкура ваша!

Когда петли были изготовлены, пасечник и вожатый натерли их пихтовой хвоей (чтобы не так пахли железом) и выставили на тропках, по которым бродил медведь. Концы троса прикрепили к древесным стволам, а удавки расположили на дорожках так, чтобы они не лежали, а стояли. В нескольких местах устроили еще и свисающие с деревьев петли: авось зверюга сунется головой.

— Вот и все, — возвратившись на пасеку, объявил Кузьма. — Ты, Сергей, бери ружье, подушку и лезь спать на помост. Надо, чтобы к ночи глаз у тебя был верный, рука не дрожала… А вы, мелкота, — повернулся он к ребятам, — как поели, так сразу и по местам. Двери в доме и на сеновале на задвижку и ни гугу. Будет стрельба, крики — носу не высовывать. Шутки со зверем плохи. Да и под пулю угодить можно…

О ночном концерте, метких выстрелах и о том, как Петька обзавелся медвежьей шкурой

Петьке и Коле приказ Кузьмы пришелся, конечно, не по вкусу. Сидеть взаперти да слушать, что делается снаружи, не очень-то весело. Но разве поспоришь?

После ужина мальчишки забрались на сеновал и решили, что не сомкнут глаз до рассвета. Чтобы скоротать время, начали вспоминать истории про медведей, рассказывать сказки. Потом и сами не заметили, как заснули.

Вскочили с постели глубокой ночью от какого-то воя.

— Увр-р-р… Ыр-р-р-р… Р-р-ря! — разносилось над пасекой.

Не понимая, в чем дело, Петька подполз к щели в стене. Но ничего не увидел. В ночной мгле против сеновала смутно белел только птичник. Когда луна выкатилась из-за туч, можно было рассмотреть и дом. А рев между тем становился все громче и громче.

— Да это же медведь! — сообразил Коля. — Наверно, опять тащит улей.

Петька в страхе шмыгнул к двери, потрогал запор. Задвижка была на месте. Толстый брус, подпиравший дверь, — тоже.

Успокоенный, не торопясь, вскарабкался на прежнее место.

— Ага. Только не тащит. Когда воруют, разве так орут?

— А вдруг разозлился и идет на нас? Слышишь? Кажется, ближе стал.

Приятелей прорвал приглушенный говор у крыльца.

— Цыц, Валет! Молчать, Кудлай! — прикрикнул кто-то голосом Сережи. Потом помолчал и доложил: — Готово, дядя Кузьма. Отвязал.

— Добро. Давай поводок сюда. Теперь становись правее. Ружье проверил?.. Главное не дрейфь и не забывай глядеть по сторонам. Он сидит крепко. Вишь, как повизгивает?

В реве медведя, и правда, стало проскальзывать что-то новое. Сначала ворюга просто ворчал. Потом недовольство сменилось удивлением и злостью. Еще через какое-то время злость переросла в ярость. А теперь в голосе зверя все чаще и чаще прорывались растерянность и страх. Медведь подвывал, по-щенячьи скулил и жаловался.

Сережа с Кузьмой перебросились еще словом-другим и протопали мимо сарая. Догадавшись по разговору, что медведь попал в петлю, мальчишки примолкли.

Время тянулось томительно долго. Вдруг в лесу раздался выстрел. За ним почти сразу прогремел второй, потом третий. Зверь странно вякнул, захлебнулся и смолк. Над сеновалом и пасекой повисла пронзительная тишина. Было слышно только, как шуршит по крыше ночной ветерок да ведут бесконечную песню сверчки.

— Мальчишки-и-и! Вы живы-ы-ые? — раздалось с веранды.

Людка, должно быть, приоткрыла дверь и кричала в щелку.

— Нет. Мертвые, — отозвался Коля. — А тебя медведь не задрал?

— Не задрал. Его ж убили. Слыхал?

— Да! Убили! Сейчас он небось в окно лезет.

— Не путай, Колька, — захныкала девчонка. — Я и так боюсь. С самого вечера вся дрожу.

— Так тебе и надо. А еще спишь со светом.

— И что ж, что со светом? С ним же, если хочешь знать, еще страшнее.

Говорить с Простоквашей было не о чем, и Коля повернулся к товарищу.

— Давай выйдем во двор?

— Ну да! Слыхал, чай, что сказал Кузьма? Подумают в темноте, что медведь, и пальнут из ружья.

— А чего пальнут? Они ж далеко. И мы туда не пойдем. Заберемся на ильм возле курятника и будем смотреть. Оттуда при луне небось видно.

Мальчишки осторожно отодвинули засов, перебежали через лужайку и, приставив к ильму лестницу, взобрались на нижние сучья. Почти сразу же возле них оказалась и Людка.

— Ты чего, Простоквашина, явилась? — напустился на сестру Коля. — А ну слезай, пока не спихнул.

— Попробуй только! Как закричу, так и сам полетишь. Думаешь, Сережа тебя по головке погладит?

— Ладно вам, — вмешался Петька. — Вечно чего-то ругаются! Лучше глядите.

Усевшись, как воробьи, на ветках, стали высматривать, что делается за точком. Коля и Петька наперебой доказывали друг другу, что видят какой-то огонек, освещенную полянку, тень человека. Но, по правде сказать, ничего такого видно не было. В ночной мгле отчетливо вырисовывались только ряды светлых ульев на точке да беленая труба дома. Если из-за туч выкатывалась луна, за пасекой на минуту вставала кудрявая стена леса, осколком зеркальца на черной вате сверкала какая-то лужа.

— А! Увидишь тут, — проворчал, нащупывая ногой нижний сук, Коля. — Айда на крыльцо! Там лучше.

Петька собрался уже последовать за товарищем, как вдруг уловил какие-то звуки.

— Тс-с-с, слышишь? Кто-то идет! Может, медведь?

Во тьме мелькнуло что-то белое, и все трое увидели, что по дорожке к дому движется человек. Открыв ворота, он подошел к веранде, взял заранее приготовленный фонарь, чиркнул спичкой.

— Сережа! — тихонько позвал Петька.

Парень, не поняв откуда доносится голос, глянул на дверь дома, на сеновал. В недоумении повернулся к курятнику.

— Вы где?

— Да здесь, на ильме…

— Что за новость? Ну-ка, сейчас же на свои места! Слышите?

Тон, которым было отдано распоряжение, ничего хорошего не обещал.

Взобравшись на веранду, послушно расселись на табуретках.

Сережа осмотрел ребят и, насупив брови, предупредил:

— За порог ни шагу. Если увижу, что увязались за мной, не жалуйтесь.

Петька с Колей мечтали посмотреть, как зверь запутался в петле, а тут…

Впрочем, горевали недолго. Вожатый взял носилки, фонарь и через четверть часа с помощью Кузьмы притащил медвежью тушу к дому.

Ребята, конечно, тут же бросились к ней и принялись ахать.

Ростом медведь был небольшой — примерно с Петьку или Колю. А вот весил, наверно, раз в пять больше любого из них. Шерсть его отливала черным шелком, а когти были крепкие, загнутые крючком и каждый никак не меньше, чем палец взрослого человека. Из украшений у медведя было только одно — белый галстук-бабочка.

Вожатый сказал, что косматый угодил сразу в две петли — задней лапой в ту, что лежала на земле, а передней — в верхнюю, свисавшую с дерева.

— Ну и дурак косолапый! — удивилась Людка. — Выбраться ж было легче легкого. Посидел бы спокойно, дождался, когда трос ослабнет, и тащи лапу из петли.

Сережа засмеялся.

— Вот-вот. Если бы медведь был такой рассудительный, как ты, его бы не то что петлей, а и сетью не поймали бы. Только у зверей обычай звериный: тянут сзади — значит, рви вперед, дергают вперед — тяни назад. Это-то их и губит…

Передохнув, взрослые принялись свежевать тушу. Кишки зверя отдали собакам и борову, мясо разрубили на куски, а шкуру развесили на прясле. Мальчишки все время вертелись возле вожатого, помогали Кузьме, сыпали вопросами.

Пока шла эта работа, небо посветлело, над тайгой занялся рассвет. Дядя Кузьма, не спеша, переобулся, уложил в мешок большой кусок медвежатины и, попрощавшись, ушел домой.

— Хо! А это, выходит, нам? — глядя на оставшееся мясо, спросила Людка.

— А то кому же? — улыбнулся Сережа. — Видишь, какое жирное? Пуда четыре будет.

— Можно жарить на завтрак?

— Не то что можно, а даже нужно. Чем глазеть, берись-ка лучше за дело. А мальчишки перетаскают мясо в ледник.

Отправляясь с Колей умываться, Петька на минутку задержался у прясла.

— Сережа, а что же делать со шкурой? Ее ведь порвут собаки. Да и куры вон прицеливаются, клевать хотят.

— Ну, это уж ваша забота, — пожал плечами вожатый. — Раз отдали вам вещь, вы и распоряжайтесь.

— Как отдали? Кто отдал?

— Да я же. Вчера после обеда. Забыл, что ли?

Вот оно как вышло! Мальчишки думали тогда, что парень шутит, а он, оказывается, не шутил.

— Да что же нам с нею делать? — растерялся Петька. — Разрезать пополам, что ли?

— Придумал тоже! — буркнул Коля. — Про трос-то кто вспомнил? Можешь брать себе все.

— Ага! Сережа с Кузьмой охотились, ты помогал, как и я, а шкуру одному?

— А что ж, можно и так, — прерывая спор, сказал вожатый. — Если Николай не возражает, других ты не обидишь. Доху из летней шкуры не сошьешь. А потом нужно еще и мездрить эту шкуру.

— Мездрить? Что это такое?

— Очищать, значит, от мяса и жира. Чтоб не гнило.

— Хо! Это ж пустяки! Лян поможет.

При мысли, что у него будет самая настоящая медвежья шкура, Петька доже вспотел. Слыханное ли дело, чтобы двенадцатилетний мальчишка имел подобный трофей! Если такой счастливчик и есть еще, так только где-нибудь на Чукотке или в Сибири. В Ленинграде или Москве даже и не ищи. Да что в Москве! В родном приморском городе и то будут завидовать. Взять того же Юрку Бирюкова. Хоть он и с коломенскую версту, а язык небось прикусит. А мальчишки в классе? Некоторые из зависти начнут, конечно, кривиться: не ты же, мол, стрелял, не сам выслеживал! Но таких отшить проще простого. Да, не стрелял! Да, не выслеживал, скажет Петька. Зато нашел канат, помогал делать петли, свежевать зверя! Может, вы заслужили трофей больше? Может, слышали, как ревет медведь в тайге, или держали его за хвост?.. Для пущей важности можно сшить шкуру нитками, забраться внутрь и явиться на новогодний утренник. Лапы да когти на ней остались, голова с ушами тоже. Надо только вставить пуговичные глаза.

Об оленьем окороке, строительстве заездка и о том, как должен вести себя настоящий охотник

Из-за хлопот с медведем Петька и Коля чуть не забыли про Ляна. А между тем назначенный день уже наступил.

Маленький удэге пришел на пасеку ранним утром, чуть не затемно. Мальчишки с вожатым и Людка еще спали. Только Матрена Ивановна, поеживаясь от утренней свежести, тихонько звякала ведром у колодца. Она-то и встретила незнакомого парнишку.

— Ты чей же будешь, внучек? — услышал Петька сквозь сон голос старушки. — Охотников, которые с Бикина? Колькин приятель? Вишь как! А чего ж ты так рано поднялся? Уж не стряслось ли какой беды?

— Ничего, бабушка. Все порядке, — отвечал мальчишка. — Утром прохладнее, идти легче. И время беречь надо. Сереже дело есть.

Петька и Коля кубарем скатились с сеновала и кинулись к приятелю. За ними, не спеша, спустился с лестницы и Сережа. Чтоб стряхнуть дремоту, он потянулся, взмахнул руками и, поздоровавшись с Ляном, спросил, какое у него дело.

Лян ткнул ногой мешок, к которому уже принюхивался Валет.

— Мясо вот. Прислали охотники… Потом строить заездок…

Сережа присел к мешку, распутал завязки к вытащил олений окорок.

— Изюбрятина? Здорово! Уж не бьют ли ваши оленей летом?

— Ага, бьют, — кивнул Лян. И сразу же, чтобы отвести подозрения, объяснил, откуда мясо.

Удэгейский колхоз, сказал мальчишка, кроме пушнины и лесных плодов, добывает по специальному разрешению оленьи панты. Летом, когда у изюбров отрастают молодые рога, охотники выслеживают быков, убивают их и выпиливают панты на лекарство вместе с лобной костью. Отец Ляна и его друзья по заданию артели убили трех пантачей. Рога быков, как и полагается, отправили на заготовительный пункт, а туши доставили в охотничью избушку и заморозили для питания. Узнав от маленького удэге, что Сереже нечем кормить строителей, охотники отрубили олений окорок и послали в подарок школьникам.

— Стало быть, не зря говорится, что между добрых людей с голоду не помрешь, — взглянув на вожатого, сказала Матрена Ивановна. — Ежели к медвежатнике добавить эту оленину, твоим ребятишкам-то недели на две поди и хватит.

— К какой медвежатнике? — не понял Сережа.

— Да все к той же. Которую вы с Кузьмой добыли.

— Но-о! — словно испугавшись и не веря своим ушам, воскликнул парень. — Эта ж медвежатина ваша. Медведь разорил ваш улей, значит и мясо ваше.

— Еще чего! — берясь за ведро, махнула рукой пасечница. — Никакой улей не наш, а совхозный. И медвежатина нам со стариком без надобности. Ешьте на здоровье.

Щедрый подарок пасечницы до того обрадовал вожатого, что он даже забыл поблагодарить ее. Выхватив из кармана блокнот, принялся что-то считать. Потом сгреб Петьку и Колю в охапку и закричал:

— Ура! Если давать на брата двести граммов в день, мяса хватит не на две, а на все три недели. Вот!

— А еще надо ставить заездок, — подсказал маленький удэге.

— Что? Какой заездок? — поворачиваясь к гостю, спросил Сережа. — Рыбу ловить, что ли?

— Ну да.

— Так я же, брат, на такие дела не мастак. В жизни никаких заездков не видел.

— И пусть. Я видел, покажу как.

На широком, загорелом лице Сережи мелькнуло сомнение.

— А будет ли толк? Может, только провозимся?

Лян энергично тряхнул черной, давно не стриженой головой.

— Будет! Рыбы речке много. Каждый день полпуда поймаете.

Строить заездок отправилось все мужское население пасеки. Хотела было бежать и Людка, да Матрена Ивановна прикрикнула:

— Стыдобушки нету! Чай, Нюрка не в пастухи к тебе нанялась.

Маленький удэге повел друзей незнакомой, давно нехоженой тропкой вдоль речки. Шли с полчаса, а может, и больше. Дорогу то и дело перегораживали обросшие мхом и лишайником валуны, мелкие ручейки, болотца. Над головой роями вились комары, а на деревьях и на земле то там, то тут попискивали рябчики.

Остановились у неширокой протоки с пологими берегами. Воды в ней было, если прикинуть на глаз, не больше, чем по пояс. И текла она неторопко, ровно.

— Тут и будет заездок, — сказал Лян, стаскивая со спины рубашку. — Я посмотрю дно, а вы рубите толстые колья — чтобы метра полтора, рогулькой.

Когда колья были готовы, маленький прораб и вожатый принялись забивать их в два ряда поперек протоки.

Работа оказалась не из легких. Галечное дно реки сопротивлялось, как железное. Заостренные колья лезли между камнями через силу. Зато, когда сделали дело, Лян, хлопая себя ладонями по голым бокам (комары-то не дремали!), радостно объявил:

— Вот! Главное есть. Дальше надо длинные жерди. Чтоб через протоку. Потом хворост, тонкие колья.

На жерди Сережа срубил две стоявшие недалеко березки. Хворост и колья притащили мальчишки.

Общими силами уложили жерди на забитые колья, скрепили прочными вицами, а самые концы бревнышек обложили камнями и прикопали.

— Ха! Вот и кладка. Можно переходить на другую сторону! — обрадовался Митька.

Лян тем временем просовывал колышки между жердями, забивал в дно и постепенно городил под водой частокол. А потом все вместе начали заплетать частокол хворостом.

— Плотней, плотней! — предупреждал маленький удэге. — Чтоб рыба плетень не пролезла.

— И что ж, что не пролезет? — пожал плечами Петька. — Какая нам польза? Она ж повернется, вильнет хвостом — и поминай, как звали!

— Ничего не звали, — коротко возражал Лян.

Скоро плетень поднялся над водой. Мальчишка отошел к берегу и стал выплетать в верхней части изгороди небольшое окошко. Вода, напирая на преграду, слегка поднялась и зажурчала, сливаясь в отверстие. Когда же строители подвели плетень под самую кладку и обложили снизу галькой, крохотный водопад заиграл еще веселее. По ту сторону окошка заклубились даже маленькие пузырьки и пена.

— Ага! Догадался! — обрадовался Петька. — Теперь повесить под водопадом сетку — и вся рыба наша.

— Зачем сетку? — насмешливо сверкнул глазами Лян. — Можно подставить подол. Сомы да хариусы перегонки прыгать станут.

Все засмеялись, а маленький удэге отобрал пучок длинных прутьев и стал прикреплять их толстыми концами к краям окошка. Потом связал свободные концы прутьев снопиком. Позади плетня получилась штука, похожая на ивовый мешок или на узкую корзину. Нижняя, довольно плотная, стенка этой корзины была слегка утоплена в речку, а верхняя — редкая и ребристая — поднималась до самого верха изгороди. Вода врывалась в горловину, просачивалась между прутьями и текла дальше уже спокойно.

Лян для крепости оплел корзину посредине двумя хворостинами, обмыл руки и выбрался на берег.

— Все! Завтра можно приходить рыбой.

— Ну-у! — оттопырил губу Митька. — Какая ж тут рыба, если палец сквозь прутья пролезет? Надо заплести плотнее.

— Не надо, — запротестовал Лян.

— Так гольяны ж удерут. И пескари. Вся мелочь!

— И пускай. На здоровье. Когда вырастут, тогда поймаем.

— Да мало ж будет рыбы, — настаивал Митька. — Ребят ведь сколько соберется на стройку!

— Хватит! Мы грабители, да?

Петька дернул Митьку за рукав и спросил Ляна о другом. Ему показалось, что в ловушке мало воды: рыба в корзине может задохнуться.

— Нет. Дышать хватит, — сказал Лян. — Когда воды много, — плохо. Рыба разгонится — прыгнет окошко.

— Прыгать она будет и так, — возразил Коля.

— Угу. Будет. Только не окошко — боком вверх. Это совсем другое…

После трудной и утомительной работы с полчаса отдыхали, грелись на солнышке. Сережа, потрепав Ляна по плечу, пошутил:

— Молодец, парень! Если заездок даст рыбу, комсомольцы тебе памятник поставят.

Лян скромно промолчал, сделал вид, что всерьез шутку не принимает. Зато уцепился за слово Митька.

— А что? И надо поставить! — затараторил он. — И, если хочешь знать, не одному Ляну, а нам всем. Видал, что сделали? Самоцветов насобирали, медведя убить помогли, заездок построили. Мы, брат, не тьфу-тьфу, не лыком шиты!

Коля с Петькой обиделись на Ляна за то, что он скрывал свою затею от них.

— Почему не сказал про оленину и про заездок раньше, когда мы были у вас? — спросили они.

Маленький удэге, натягивая сапог, пожал плечами.

— Как же сказать, если сам не знал?

— Почему не знал? — удивился Петька. — Про мясо не говорю. Его могли не дать. А про заездок-то знал?

— Не знал, — рассматривая стершийся каблук, все так же спокойно возразил Лян. — Подходящая протока разве везде есть? Надо было смотреть.

— Видишь! Ходил смотреть, про все думал, а нам не сказал. Почему?

— Потому. Раньше дела говорят болтуны. Настоящий охотник сначала делает, потом говорит…