За Синь-хребтом, в медвежьем царстве, или Приключения Петьки Луковкина в Уссурийской тайге

Об утренней звонкоголосице, искусстве месить глину и о том, чем пахнет работа

Что значит коллектив, люди? Как они перестраивают все вокруг?

Многие мальчишки и девчонки над такими вопросами почему-то не задумываются. А зря…

С приходом старшеклассников жизнь на пасеке забурлила ключом. Уже на восходе солнца возле речки раздавались звонкий хохот и крики. Умываясь, мальчишки шлепали друг друга по мокрым плечам, боролись, а некоторые от избытка чувств ухали, пугая настороженную тишину. У дома Матрены Ивановны и за точком на ручье, точно так же, а то и еще громче вопили девчонки (их поселили на Колином сеновале), рычали и лаяли собаки, визжал боров.

Чуть позже или одновременно с этим раздавался скрип колодезного ворота и оглушительное щелканье бича. Как заведенные, начинали горланить Андрюшкины петушки, звенели подойники и сковородки.

Живые голоса и шум отдавались эхом в горах, путались, переплетались и в конце концов сливались в такой концерт, какого окрестные сопки не слыхивали, наверно, со дня своего сотворения. Случайный прохожий, которому приходилось пробежаться по утреннему холодку в Кедровку, удивленно останавливался, смотрел из-под ладони в сторону дома, а потом поворачивался к Матрене Ивановне и пожимал плечами.

— Это кто же у вас? Туристы, что ли?

— Зачем туристы? — улыбалась пасечница. — Турист — человек случайный. А это работнички. Стройку ведут. Слыхали небось про школьное хозяйство? Вот тут оно и образуется. Лет через пяток, глядишь, на этом месте и сельцо будет…

После завтрака веселая кутерьма начинала стихать. На смену крикам и смеху приходили новые звуки. Громче и деловитее всего выстукивали молотки. Их перекличка разносилась далеко по всем распадкам и по реке. Глухо, будто злясь на неподатливое дерево, вжикала ручная пила, скрипели на камнях железные шины телеги, чиркал о косу брусок.

Совсем другие, чем утром, носились над поляной запахи. Вместо аппетитного аромата жареной картошки и лука в носу щекотало от горьковатого запаха ивовой коры, а вместо парного молока да печного дыма пахло сырой глиной, разведенным в воде мелом, кедровой смолой.

И все это было, конечно, не случайно. Кедровой смолой, разведенным мелом да корою пахла работа. Она как бы приглашала на разные голоса: «Слушайте, люди добрые, что у нас делается! Приходите посмотреть на наших работничков».

У берега речки, там, где шелестел на ветру тальник, восьмиклассники, забравшись в кусты, с азартом рубили хворост. Девятиклассники на лету подхватывали ветки, волокли их к сараям и тут же заплетали дыры в стенах. Девчонки вслед за парнями обмазывали закуты глиной, белили их мелом.

Так же споро шло дело и в других мостах — на заготовке сена, на прополке совхозных посевов, на ремонте жилья. Никто не лодырничал, не тянул время. И всюду, конечно, шли разговоры, затевались споры.

— Гляди, какой корнище! — выдернув по ошибке хвостатую свеклу, замечал кто-нибудь из полольщиков. — Целый килограмм будет.

— Ну да, килограмм! — возражал другой. — Хорошо, если грамм семьсот.

— Ну и ладно. Пусть семьсот. Даже если взять пятьсот, сколько выйдет с гектара?

В доме у речки управлялись Митька с Панкратом. Приколотив какую-нибудь дощечку, мальчишка приглашал старика проверить работу и хвастал:

— Во, деда! Здорово я ее? Небось это почище, чем отшмыговать клепку.

Панкрат пробовал, как держится доска, забивал для верности гвоздь и лукаво улыбался.

— Ничего. Работа подходящая… А насчет клепки ты, мил друг, зря. Ее отшмыговать-то тоже ума требуется.

— Ну да! — не соглашался белобрысый. — По-твоему, что? Бочку сделать важнее, чем дом, да?

— Зачем важнее? — теребя бороду, говорил старик. — Не важнее, а требуется тоже. И ежели тебе сказать, так у хорошего бондаря за душой не одни бочки имеются. Есть поди и другое.

— А что?

— Ну что? Видел вон телегу? — Панкрат повертывался к окну, за которым громыхал воз, нагруженный глиной. — Думаешь, она катилась бы, не сделай я новые ободья на колеса? А дуга? Ежели бондарь настоящий, он ко всему прочему и полозья, и лыжи, и другое добро делает…

О своем толковали и девчонки, месившие за стеной глину.

— Ты чего, Наташка, стала? — спрашивала подругу Тамарка Череватенко. — Боишься ножки натрудить, да?

— Не боюсь. Я ведь топтала, да ты чего набросала в глину?

— А чего? Соломы да песку. Боишься ножки поколоть?

— Не боюсь, а все равно неприятно.

— Ишь ты! Неприятно! А дело делать надо или нет? Чтобы штукатурка держалась лучше и не трескалась, в глину надо добавлять соломы. Гляди, как топчутся Людка с Аришкой.

— И пускай. Я все равно надену резиновые сапоги.

— Ну и пожалуйста! Держи их за уши. А мне на нежности наплевать.

Девчонка тут же оставляла лопату и лезла босыми ногами как раз туда, куда бросала солому.

— А ну-ка потанцуем, подружки! Раз-два-три! Раз-два-три!

О новоявленных чертенятах, мышиных фермах и человеческом призвании

Каждому пионеру в бригаде нашлось особое место.

Митька, как уже сказано, пристроился к деду Панкрату. С того самого дня, когда его похвалили за находчивость с окнами, лопоухий не на шутку возомнил себя строителем и теперь старался вовсю, чтобы заслужить новую похвалу. То он подвешивал новый ставень, то ползал по крыше, раскатывая листы толя, то суетился на крылечке, распиливая доски или выметая строительный мусор.

Однажды ему пришлось выгребать из труб сажу, а потом плавить на костре вар. Петька с Колей как раз подвезли песок. Подбоченившись и расставив ноги циркулем, Митька посмотрел на них поверх котла.

— Петька! А Петька! Помнишь разговор про кем кто будет?

Белобрысый намекал на беседу, которая состоялась однажды на речке. Начал ее тогда, кажется, Луковкин. Лежа на песке вверх животом и глядя в голубую высь, он заметил в ней серебристую точку и, тыкая пальцем вверх, сказал:

— Вон, видали? ТУ-104. Рейсовый. Через час будет в Хабаровске, через два — в Чите. Красота! Годков через восемь такую птичку оседлаю и я. Полетаю над землей, а там на корабль — и в космос. Буду возить на Марс яблоки и шоколад.

— Мальчишкам хорошо, — вздохнула толстая Нюрка. — Им можно и в космонавты, и в моряки, и в пожарники. Девчонкам хуже.

— Почему хуже? — оперся на локоть Петька. — Скажешь, девчонок берут в космонавты меньше? Одна Валентина Терешкова? Так это ж только сначала, пока трудно. Годиков через пять станут брать и женщин. Да! Если по-настоящему захочешь да станешь учиться, тебя возьмут тоже. Ну, может, не самим космонавтом, так каким-нибудь техником или радистом. А то и этой… как ее? Бортпроводницей. Не все равно, что ли?

— Ну да! Никакой проводницей я не буду, — запротестовала Нюрка. — Хочешь знать, так я на твои планеты буду летать только в отпуск — мандаринов поесть да поглядеть, какие там люди. А жить на Земле стану. И работать дояркой… Чего улыбаешься? Думаешь, это пустяки? Ты вон собрался марсианам шоколад возить. А знаешь, из чего его делают? Из молока, масла да сливок. Вот!

— Ну и хорошо. Я ж разве против? — повернулся на другой бок Петька. — Будь себе дояркой, если нравится.

Убедившись, что над нею никто не смеется, Нюрка пошла дальше.

— Мы с девчонками, знаете, о чем договорились? Будем стараться, чтобы коровы давали молока в десть раз больше, чем нынче. На школьной ферме, которую тут строим, сделаем лабораторию со всякими приборами, станем проводить опыты. А, может, и разведем таких коров, которые дают по сто литров молоки в день. Понятно?

— Ух ты! Хватила! Сто литров! — хихикнул Митька. — Чтобы можно было умываться простоквашей, да?

— А что, и умываться, — будто спичка, вспыхнула молчавшая до того Людка. — Если хочешь знать, так молоком и веснушки сгоняют, и волосы моют, чтоб пышные были. Не верите — почитайте в «Работнице».

— Хо! Важное дело — волосы да веснушки!

— А, думаете, не важное? При коммунизме ж люди не только работящие да сознательные быть должны. Красивые тоже. Чтоб глядеть приятно.

Ляну мечта Петьки о космических путешествиях была понятнее, чем Нюрке. Он заявил, что совсем не прочь побродить по Вселенной да посмотреть, какие там есть планеты, но превращаться в космического извозчика не захотел.

— Посмотрю, какая небе тайга, какие звери. Поучусь, потом назад, — сказал мальчишка. — Удэге дела много и дома.

— Какого дела? — поинтересовалась Людка.

— Всякого… Учиться садить огороды — раз. Коров, свиней разводить — два. Пасекой ухаживать — три. Потом еще рис сеять, соболей разводить.

— Соболей? А их разве разводят?

— Говорят, разводят.

— В клетках? Как кроликов?

— Ага.

— А кормить чем? Они ж траву не едят. Мясо надо.

— Мясом и кормить. Рысь убиваем, колонка, выдру. Потом кишки разные. А мало будет — можно другое. Я уже думал.

— Что думал?

— Так… Мышей разводить.

— Мышей? Где ж это видано? Люди их травят, убивают, а ты разводить собрался!

— Ничего… Железной клетке можно. Выгодно. Год одна мышка сорок мышат приносит. А они тоже сколько! Соболю один день пять мышей надо. А кормить мышей можно сеном, негодным зерном.

За компанию рассказал о своих планах и Коля. Не захотели распространяться о своем будущем только Людка да Митька. Людка объяснила свою сдержанность просто:

— Чего говорить! Я ж и сама не зною, кем буду. Может — доктором, может — учительницей… А то возьму да и стану артисткой. Плохо, что ли? Кругом писатели, музыканты! Все красивые, вежливые, не то, что вы, обормоты!

— Во-во! И переодеваться можно будет с утра до вечера, — обиженно добавил Коля.

— А хоть бы и так? Подумаешь! До конца школы еще шесть лет. Придумаю, кем быть.

Митька, когда к нему пристали с расспросами, начал отнекиваться.

— А чего там!.. Да ну вас!..

Но мальчишки все-таки заставили его говорить.

— Хочешь стать, как я, космонавтом? — спросил Петька.

— Фи! Очень нужно! — пренебрежительно сморщился лопоухий.

— Ну а пасечником или рабочим, как Коля?

— За восемьдесят рублей гнуть горб над ульями? Коптиться в кузне да катать бочки? Спасибочки!

— Тогда, может, пойдешь в шоферы или трактористы?

— Сказанул! Ходить в масле да солярке? Лазить на брюхе под машиной? Можешь на здоровье сам.

Так же, кривляясь, Митька решительно забраковал специальности агронома и продавца, бондаря и бухгалтера, пастуха и электрика.

— Да кем же ты тогда будешь? — возмутился Петька.

— А никем, — ответил за белобрысого Лян. — Всю жизнь родительской шее сидеть станет.

— Маменькиным сынком, — хихикнула Людка. — Нахлебником.

Это Митьку задело.

— Сама ты нахлебник, — надувшись, огрызнулся он. — Хотите знать, так я выбрал себе дельце получше ваших. Да!

— А какое? Скажи!

— Такое. Пойду в офицеры. Понятно? Уж это специальность так специальность! Костюмчик на тебе глаженый, сапожки блестят, на плечах погончики! И работа не бей лежачего: ходи, знай, за солдатами да покрикивай. А денег тоже куры не клюют. Лейтенант вон и то получает, как мой отец.

— Ой, мамочки! Вот глупый-то! Нагородил! Нагородил! — всплеснула руками Людка. — Да ты знаешь, что у нас в городе рядом с нами живет артиллерист дядя Миша?

— Ну и что ж, если живет?

— Ничего. Другие на работу к девяти ходят, а он встает в пять. Надо, говорит, на подъем к солдатам. Папа домой в полшестого приходит, а дядя Миша раньше восьми и не показывается. А придет, поужинает — и скорей решать задачи. Да! Можешь не улыбаться. У него такой целлулоидный круг, раздвижная линейка и еще всякие карты. Положит он круг на карту, и пощелкает линейкой и давай писать на бумаге. Столько понапишет букв да цифр, что десятиклассник и тот не разберется. Вот тебе и покрикивай!

— Ну так то ж артиллерист. А я пойду не в артиллерию, а в пехоту. Там задач решать не надо. Пострелял с солдатами из автомата, сходил разок в атаку, с потом шагай себе по улице, щелкай хворостиной по сапогу да командуй: ать-два, ать-два! Скажешь, нет? Я ж сам видал в районе.

— Видал, да ничего не понял, — вмешался в спор Петька. — У нас в городе военные тоже есть. Недавно я разговаривал с одним пехотинцем. Знаешь, что он сказал? Теперь в пехоте, говорит, всякое оружие имеется — и автоматы, и винтовки, и минометы. Даже пушки и танки. А ездит пехота всегда на автомашинах. Каждый командир должен уметь все: и танк и автомашину водить, и из пушки и миномета стрелять.

— А на войне офицер обязан показывать солдатам пример и идти в бой впереди. Его могут убить, — вставила словечко Нюрка.

— Врете вы все! — не сдавался Митька. — Завидуете, вот и врете. Войны никакой не будет. А стрелять из пушки да водить танки офицеру ни к чему. На то солдаты.

— Ну а если не врем, тогда как?

Митька насупился, подумал:

— Да никак. Я могу не пойти в офицеры. Мало других специальностей, что ли?..

Вот об этой-то давней и неприятной для него беседе и вспомнил теперь белобрысый.

— Помнишь разговор про кем кто будет? — повторил он.

— Ну и что, если помню? — прекращая сбрасывать песок с телеги, разогнулся Петька.

— Знаешь, кем я стану, когда вырасту?

Петька хмыкнул, подмигнул Коле и засмеялся:

— Знаю.

— А кем?

— Чертом. Вот кем.

— Каким чертом? — заморгал Митька.

— Обыкновенным. Который в аду дрова в печки подкладывает да грешников жарит.

— Это почему же? — обиделся Митька.

— Да потому. Ты ж сейчас чертенок: лицо в саже, волосы от вару рогами торчат. Не хватает копыт да хвоста.

Сообразив, что приятель шутит, белобрысый тряхнул головой.

— Нет, правда. Знаете, кем я буду?.. Строителем! Вот. Не верите?

Петька с сомнением покачал головой:

— А как же погоны, кителек? И про шофера, помнишь, что говорил? Он, мол, всегда в масле да бензине. А строитель разве чище? Тут тебе и вар, и сажа, и цемент.

Митька стряхнул с рубахи пыль, ощупал измазанное лицо, голову.

— Ха! Да это ж ерунда. Вар можно керосином, а сажу мылом. Про офицера я болтал просто так. Строителю во сто раз лучше.

— Чем это?

— А тем. Вот поеду я в город, научусь, чему надо, а потом за мастерок и давай строить. Наставлю домов триста — четыреста, и айда на пенсию. Другим пенсионерам делать-то нечего, а у меня… Возьму палочку и пошел себе по этим домам — сегодня в один, завтра в другой. Везде тебе люди, везде почет: садись, мол, дед, отдыхай, попей чайку. Да!.. Если не лень, гостевать можно весь год. А потом начинай снова…

Так же увлеченно, как Митька, работали в отряде и Нюрка с Ляном.

Девчонка взялась ухаживать за скотом, а маленький удэге добровольно пошел к ней в помощники. Мальчишки отговаривали его, приглашала в свою компанию, но Лян не соглашался.

— Нет, — говорил он. — Вами работать буду после. Сначала научусь ухаживать животными.

— Так у нас ведь животные тоже, — убеждал Коли. — Кони вон, видишь?

— Кони удэгейском поселке есть. Я их знаю. Надо коровы, овцы. Потом еще свиньи поросятами.

Что было делать с упрямцем? В конце концов товарищи махнули на него рукой, и если еще удивлялись чему, так только тому, что маленький удэге заносит всякую ерунду в блокнот: в огороде, например, записывает сорта помидоров и лука, в хлеву зарисовывает кормушку для борова, а на точке — перечисляет пасечные инструменты и оборудование. Как-то перед обедом, устроившись у плиты, маленький удэге начал записывать даже, как варят борщ: когда кладут в него картошку, когда капусту, как готовят заправку.

— Да зачем тебе это? — не выдержав, спросил Петька. — Поваром хочешь быть, что ли?

Лян покачал головой.

— Нет. Расскажу матери, сестрам.

— Придумал. Они ж без тебя знают!

— Знают? Ничего не знают. Думаешь, наши женщины всегда борщ варили?

Об этом Петька почему-то не думал и смутился. Однако, вспомнив, что в удэгейском поселке живут русские, сказал, что они, наверно, уже научили удэгейских женщин готовить всякие блюда.

— Ага, научили, — подтвердил Лян. — Только не как бабушка Матрена. Ее борщ вкуснее…

Наверно, чтобы узнать что-то новое, маленький удэге пошел и в подпаски к Нюрке.

Неразлучные Юрка с Алешкой, чтобы быстрее пополнить коллекцию насекомых, стали работать на прополке свеклы. Людка по старой привычке пристроилась на кухне, а Петька с Колей договорились с вожатым, что их будут посылать, куда понадобится: сегодня в помощники к деду Панкрату, завтра — на строительство сараев, а послезавтра хоть бы и ухаживать за скотиной. Коля считал, что так должен трудиться каждый уважающий себя совхозный рабочий, а Петьке разнообразие в занятиях было тоже на руку. За какую-нибудь неделю он походя научился чистить и запрягать коня, грести сено, ставить плетни, опылять кукурузу. Между делом потренировался также в колке дров, в обращении с пилой и рубанком. Разве это не пригодится когда-нибудь в жизни? При выборе занятий, говоря по секрету, пришлось принять во внимание и еще одно обстоятельство. Было все-таки опасение, что Вера возьмет отряд в свои руки. А если возьмет, то уж наверняка рассчитается за все обиды. Чтобы держаться подальше, как раз и хотелось попасть на разные работы. Только тут, если сказать откровенно, получилась осечка. На второй или на третий день после прихода старшеклассников стало ясно, что у Веры никакой обиды на сердце нет. Встретив беглеца, она не то что не рассердилась, а даже и виду не подала, что интересуется им. Вообще все заметили, что на пасеке бывшая вожатая ведет себя на редкость скромно и миролюбиво.

Когда старшеклассники завели, например, разговор про то, где ей работать, Вера пожала плечами:

— А мне все равно. Надо на прополку — буду полоть. Пошлете глину месить — не откажусь тоже.

— Ну а все-таки? — настаивал Сережа. — У всякого ведь своя склонность.

Вера улыбнулась.

— Ну, если нужна склонность, могу пойти в поварихи. Никто не возражает?

— Во! Возражает! — в один голос отозвались Тамарка Череватенко и Митькина сестра Варя. — Да мы тебе за это только в ножки поклонимся. Кому охота жариться возле печки?

Намерение бывшей вожатой взвалить на себя малопочетные обязанности стряпухи казалось подозрительным тоже. Петька подумал было, что придира хочет пустить пыль в глаза. Да только ошибся и тут. Вера принялась за стряпню не как-нибудь, а по-настоящему. И никаких жалоб от нее не слышали.

Об ультиматуме сарафанной команды, воспитании Тамарки Череватенко и фанерках Простокваши

Вот так! Зюзики своего добились. Их приняли в строительную бригаду, записали в отрядный список и даже выделили в особое звено. Только радовались они недолго. Сарафанная команда (так Митька прозвал Нюрку с Людкой) все чаще и чаще стала возмущаться: почему, мол, в звене мало девчонок? В конце концов Простокваша не выдержала и поставила вопрос ребром. Да!

Подавая обед вожатому, она потребовала вызвать из село по крайней мере трех или четырех девчонок.

— Эге! Заломила! — усмехнулся Сережа. — Вас тут и так добрый десяток.

— Какой десяток? Только я да Нюра.

— Видали?! А Люба, Вера, Варя разве не девчонки?

— Ага! Для тебя, конечно, девчонки. А для нас они все равно что мальчишки — большие уже. Надо таких, как я да Нюра.

Вожатый качнул чубатой головой и заработал ложкой.

— Нет. Постановления райкома о таких не было. А раз не было — значит, и говорить не о чем.

Людка доказывала, что это неправильно.

— Что, мы хуже работаем, чем старшие? Бездельничаем, да? Нас разогнать надо, да? — сыпала она вопросами.

— Да стой ты, сорока! Не стрекочи, — распрямился вожатый. — У нас же тут родственники. Вы жили на пасеке и раньше. Таких разве разгоняют? А других возить сюда незачем. У нас ведь и жить негде, и с питанием туго.

Так у Людки, наверно, ничего бы и не получилось, да на ее счастье в разговор вмешались Коля и Петька. Трех или четырех девчонок они просить, конечно, не стали, но об одной словечко замолвили.

— Ну, хорошо, — сдался наконец вожатый. — Кто ж это такая, что ее нужно пригласить обязательно?

— Галя Череватенко, — сказал Коля.

— Череватенко? — удивленно взглянул на мальчишку вожатый. — А твои друзья знают, что это за девчонка?

Людка с Нюркой Галю, конечно, не знали. Услышав, что она не может ходить, Простокваша заколебалось. Но Нюрка отнеслась к делу иначе.

— Это ничего! — твердо рубанула она ладошкой. — Раз Галя такая, ее надо взять обязательно. Ей же, бедной, там как? Одни цыплята кругом да дрова. А тут вон и речка, и лес, и пасека. Хоть посмотрит кругом да вольным воздухом подышит.

Молчавшая до этого Вера поддержала ребят тоже.

— И правда, Сережа, — сказала она. — Объесть нас один человек не объест, а доброе дело сделать можно. Глядишь, девчушка тут и занятие себе найдет.

Сережа, притворно морщась, поскреб в затылке.

— Да я ж разве против? Только вот кто будет ухаживать за ней?

— Вот еще! Чего за ней ухаживать? — завертелся на скамейке Коля. — Если перенести с места на место, так это можем и мы с Петькой. А что другое — пускай сестра. Она же здесь, с нами работает.

— А ведь и верно, — согласился парень. — Ну-ка зовите Тамарку.

Тамарка, узнав, зачем ее пригласили, забила, конечно, и руками, и ногами.

— Видал ты! Удумали! Я с ней и дома наморочилась. Да! И можете не стыдить. Раз сказала — не возьму, значит, не возьму. — И круто развернувшись, убежала.

Сережа, продолжая есть, спокойно заметил:

— Ничего. Кто быстро загорается, тот скоро и гаснет. Побегает, побегает — глядишь и одумается.

Так оно и получилось. Часа три спустя, когда работа была закончена, Тамарка пришла к вожатому и, не глядя в глаза, попросила велосипед.

— Зачем он тебе? — делая вид, что не догадывается о намерениях девчонки, спросил Сережа.

— Надо. Домой съездить.

— Сбежать собралась, что ли?

— Чего — сбежать! — свирепо зыркнула Тамарка. — Кабы сбежать, я бы и без велосипеда смоталась.

— Ясно, — усмехнулся Сережа. — Раз такое дело, бери.

Девчонка вывела велосипед на дорогу, взобралась на седло и уже к заходу солнца вместе с Галей приехала на попутном грузовике обратно…

Вслед за этим конфликтом с вожатым и Тамаркой у пионеров сразу же стал назревать новый, и куда более серьезный. И при этом не с кем-нибудь одним, а сразу со всеми старшеклассниками-парнями.

Уже на другой день после того, как бригада приступила к строительству, Петька, Людка, а за ними и все пионеры стали замечать, что восьмиклассники и девятиклассники бесцеремонно выживают их из своей компании. Нет, против того, чтобы карапузики таскали хворост, возили глину либо готовили обед, ни один Верин или Тамаркин сверстник, конечно, не возражал, все только и знали, что покрикивать:

— Эй, ты, рыжий! Тащи сюда доску… Эй, Людка, почему не подала компот?

А вот, если тот же Петька или Людка подсаживались послушать, о чем говорят старшеклассники, их немедленно прогоняли да еще и обижали.

— Куда лезешь, рыжий?! — кричал какой-нибудь Тимка или Васька. — А ты, трясогузка? Кыш отсюда! Чтоб и духу твоего не было.

Каково-то было слушать такое? Оскорбленные пионеры долго думали, как отплатить неблагодарным. Но так, наверно, ни до чего бы не додумались, если бы не одна затея Простокваши.

Как-то днем, управившись с делами раньше обычного, Людка проходила мимо сеновала, взглянула на прибитую к двери фанерку с кодексом юных строителей коммунизма (после разговора с Сережей Петька и Коля переписали его на дощечку) и решила перенести ее на стену дома — как раз на ту, у которой строители собирались в обед и в завтрак. Когда это было сделано, девчонка взяла еще одну фанерку и начала выписывать на нее имена пионеров.

— Ты чего выкомариваешь? — забежав напиться, поинтересовался Петька. — Список составляешь какой, что ли?

— Ага, — высунув кончик языка и дорисовывая очередную букву, откликнулась девчонка. — Вот тут у меня фамилии. Справа будут клеточки, вверху — числа месяца, а дальше, знаешь, что мы сделаем?.. Не знаешь? Будем писать в каждой клеточке, кто сколько сделал полезных дел за день. Понял?

Затея Людки напомнила Петьке спор, который завязался в звене после составления кодекса юных строителей коммунизма. Однажды вечером мальчишки и девчонки обсуждали вопрос о том, как оценивать работу пионеров. Все соглашались, что каждому нужно сделать в день хотя бы одно полезное дело. Но когда стали разбирать, какое дело засчитывать, а какое нет, начались разногласия.

— Всякое! — авторитетно твердил Митька. — Достал из колодца воды — дело; накачал меду — тоже; умылся — опять полезное дело.

— Ишь ты какой! — запротестовал Коля. — Если Простокваша за день пять раз постирала свои косынки да заплела косы, так она, по-твоему, уже и пользу принесла, да?

— А что? Не пользу, да? Думаешь, вред? — затараторила Людка.

— Пользу! Пользу! — опять закричал Митька.

Заварилась такая кутерьма, что ничего путного разобрать было невозможно. Когда же накричались, взял слово Лян.

— Умываться да причесываться — дело, — сказал он. — Только, знаете, кому? — Мальчишка обвел друзей строгим взглядом. — Витюньке да Андрюшке! Вот! Они маленькие. Должны приучаться порядку. А нам каждому двенадцать лет.

— Мне одиннадцать, — поправил приятеля Коля.

— И мне тоже, — вставил Митька.

— Пускай. Одиннадцать, двенадцать — все равно. Нам ухаживать собой мало. Надо другое.

Развивая мысль, маленький удэге предложил признавать за полезное только такое дело, которое совершается не для себя, а для коллектива.

— Люда готовит обед всем, — сказал он. — Такое дело считается. Нюра ухаживает чужими коровами — тоже. А Митька починяет свою рубаху, умывается — не считается.

Все согласились, что это разумно. А Петька подумал и заметил, что все полезные дела можно разделить еще на большие и маленькие. А каждое большое приравнять потом к трем маленьким.

— Это еще зачем? — рассердилась Людка. — Придумает ерунду какую-то!

— И ничего не ерунду, — нахмурился Петька. — Ты вон каждый день готовишь обед. Всякий понимает, что работа полезная. А какое, по-твоему, это дело, а? Большое? Маленькое?

— Конечно, большое. Попробуй-ка поживи без обедов!

— Вот и брякнулась в лужу! Хочешь знать, так твое дело самое настоящее маленькое. Да!.. Почему? А потому. Съели мы твой обед — и все. Польза от него дальше меня да Ляна не пошла. А работа Сережи или наша? Накачали мы меду, залили в бочки, и пошел он в район да в город. Совхозу — деньги, людям — сладкие пышки, крем-сода. Видала? Тут, брат, польза государственная!

Людка обиделась.

— Ишь, рассчитал! Раз такой умный, вари обед тогда сам. Вертеть медогонку и я умею.

Но теперь не понял ее Петька.

— Да ты чего надулась? — удивился он. — Я ж не для того говорю, чтоб сердились. Специально придумал приравнивать маленькие дела к большим.

— Ага, придумал! Небось у вас у четверых одно дело, а мне, чтоб с вами сравняться, надо и обед готовить, и другую работу искать, да?

— И вовсе не нужно, — выгнул брови Петька. — Ты же не один обед варишь, а еще и завтрак, и ужин. Получается три маленьких дела, а они считаются за одно большое. И у Нюрки то же. Она ж и коров пасет, и доит их, и тебе помогает.

— А раз так, тогда зачем делить дела на большие и маленькие? — спросила Нюрка. — Можно и так.

— Кабы можно, я бы и не делил. — Петька нахмурился и будто невзначай взглянул на Митьку. — Есть тут у нас некоторые. Строят из себя героев, а ловчат, знаешь, как? Расколют щепку на растопку и хвастают: я, мол, наработался. А то еще и так: покрути, мол, Коля, за меня медогонку, я посмотрю, чего верещат девчонки. Коля, конечно, крутит, а он умчится, и с концом…

После того разговора до самого приезда старшеклассников ребята прилежно считали полезные дела каждого. Только итоги подводили не на бумаге, а устно. Людка же предлагала теперь подводить их письменно.

— Да зачем тебе фанерка? — удивился Петька. — Мы ж и так посчитать можем.

— Можем да не можем! — поднимая голову от дощечки и встряхивая косами, прищурилась Простокваша. — Сколько сделал полезных дел позавчера Митька, скажи! А Колька? Не помнишь? Вот то-то! Как же тогда запомнить за месяц и узнать, кто завоевал звание юного ударника коммунистического труда, а кто нет?

— Лучшим можно давать даже флажок или еще что-нибудь, а выбирать победителя по этой фанерке.

— Видали, что придумала задавака! — Петька заморгал глазами. А Людка между тем продолжала:

— Набрал за неделю семь больших дел — получай флажок, не набрал — ходи так.

Петьке затея девчонки нравилась все больше и больше. Смущало только одно: до первого сентября, когда начинаются занятия в школе, оставалось меньше месяца. За такой срок завоевать почетное звание разве успеешь? Однако Людка успокоила.

— Это ж пустяки, — сказала она. — Не дотянем до конца месяца — можно подсчитать результаты раньше. Получишь свой флажок — и поезжай домой. Небось такую игру можно наладить и в школе.

Сообразив, что ее затею можно дополнить кое-чем, Петька еще раз черпнул воды, сделал торопливый глоток из ковша и деловито решил:

— Ладно. Ты тут толкуй с Митькой, а я смотаюсь к Юрке с Алешкой, потом к Ляну. Посоветуемся.

О неслыханной дерзости, горячих дебатах и о том, как некоторые утерли нос старшеклассникам

Вечером, кончив работу и возвратившись в лагерь, старшеклассники застали пионеров, как им показалось, за странным занятием. Сидя на корточках, мальчишки оживленно переговаривались, жестикулировали, а Людка, вскарабкавшись на завалинку, что-то выписывала на прибитой к стене фанерке. Против фамилии Коли и Петьки в узких клетках значилось: «1 б, 1 м», против имени Ляна — «1 б», против фамилии Нюрки — «3 м».

— Ша! Мелкота решает государственную задачу! — крикнул кто-то. — Публику просят не шуметь!

— Ур-р-ра! Да здравствует малый хурал и его вождь Простокваша! — залезая за стол и барабаня по крышке приготовленными к ужину ложками, поддержали балагура остальные. — Учитесь у мудрых, сделайте умные лица!

Потом, как водится, посыпались ехидные замечания и вопросы.

— Людка! А Людка! Что это такое — один бэ, один мэ? Один батя, одна мама, да?

— А зачем доска на стене? Ваши заповеди, да? Гляди? Ровно десять! Как у попа в библии.

Пионеры делали вид, что не замечают насмешек. Наконец, Людка не выдержала:

— Ну чего гогочете? Чего гогочете, как гуси переполоханные? — покрывая шум, звонко крикнула она старшеклассникам. — Думаете, вы длинные, так и умнее нас, что ли?

— А скажешь, нет? Вы умнее, да? Докажи!

— И докажем! — ударила кулаком в стену. Простокваша. — Скажи им, Петька, что мы придумали.

Поручение выступить перед старшеклассниками Петьке дали еще днем. Дело это было как будто пустячное. Но когда кругом расселось тридцать лбов да в лицо уставилось тридцать пар насмешливых глаз, стало жутковато. Ну-ка, свяжись с такой горластой оравой! Чего доброго еще забросают кукурузными кочерыжками! Но и отступать тоже нельзя: заулюлюкают досмерти.

После минутного колебания пришлось поддернуть штаны, шагнуть вперед и громко выложить все: и про кодекс юных строителей коммунизма, и про намерение учредить для ударников почетный вымпел, и про остальное. Только настоящего впечатления это не произвело. Старшеклассники рты не разинули.

— Подумаешь! — закричал один из парней. — Строители коммунизма! Ударники! Напридумывают всяких названий и носятся с ними. Хоть бы не рыпались, мокроносые!

— Факт! — поддержали другие. — Кому нужно?

— Ну и ладно. Раз не хотите принимать предложение про кодекс, мы придумали вам другое. Да, да! Можете не переглядываться. — Петька приостановился и — пусть знают наших! — выпалил: — Нас, пионеров, тут восемь человек. Можете посчитать. А вас чуть не тридцать. Вы старше и сильнее, а мы все равно не боимся вас и вызываем на соревнование. Вот!

Пятиклассники вызвали на соревнование девяти- и десятиклассников! Такое могло удивить кого угодно. Горлопаны с минуту не знали, как это понять, а потом поднялся такой вой и кукареканье, каких не слыхивали, наверно, не то что на собраниях, а и на самом настоящем бесовском шабаше.

— Эй, ты, рыжий! Держи штаны — упадут! — кричали справа.

— Да как же ты будешь со мной соревноваться? Щепочки собирать, да? Подносить хворостинки? — допытывались слева.

— Да нет! Зачем хворостинки? — объясняли сзади. — Вместе будете корову доить — рыжий с одной стороны, ты — с другой!

Шум и гам прекратился лишь после того, как Петька с Людкой объяснили, как они думают соревноваться.

— Ничего. Не щепочки, — заявили они. — Мы вон уже сколько разных дел сделали. И еще сделаем. Да! Обязуемся дорастить полгектара свеклы. А вы дорастите? У кого будет урожай лучше?

Сережа точил у порога дома лопаты и прислушивался к перебранке молча, теперь же подошел ближе.

— Ну что, Тимка? — обратился он к одному из самых горластых парней. — Получил щелчок по носу. А?.. Дать второй?

— Ага-а! — покосился Тимка на руки вожатого. — Кулачищи-то у тебя вон какие! Камни колоть можно.

Сережа засмеялся.

— Не бойся. Я не кулаками.

— А как же?

— Да так, как Луковкин с Людой… Ты зачем за стол-то забрался?

— Ха! Зачем! Ужинать, конечно, — подмигивая приятелям, ухмыльнулся Тимка. — У нас, брат, губа не дура. Слышишь, чем пахнет?

— А чем?

Тимка втянул воздух и опять осклабился:

— Жареной дичиной да картошкой.

— Пожалуй, что так, — согласился Сережа. — А знаешь, чьи это продукты?

— Да чего тут знать? Казенные, конечно. Совхоз прислал или в сельпо купили.

— А вот и не угадал. Дичину, дружок, дал нам Лян, картошку — Митька, мед, с которым будешь пить чай, — Нюра, а хлеб — Колька с Петькой.

— Но-о! Заливаешь! — не поверил Тимка. — Куда им!

— Не заливаю. На такие дела, как тебе известно, я не любитель.

И Сережа рассказал, как пионеры собирали продукты, как готовили жилье для комсомольцев, добывали деньги.

— А-а, чего там спорить! — воспользовавшись наступившей тишиной, негромко, но так, что услышали все, заметила Митькина сестра Любка. — Петька да Людка, конечно, мелюзга, а придумать другой раз могут побольше некоторых умных. В их табель хорошо бы вписать Мишку Закваскина. А в клетке против фамилии поставить ноль. Да не с горошину, как тут, а с колесо. Чтоб и в Кедровке, и в районе было видно.

— Чего — Мишка? Чего — ноль? — вскочил на ноги Закваскин. — Чего цепляешься?

— Не цепляюсь, а говорю дело. Ты что нынче сделал? Распоряжался, да? — Любка передразнила: — Сюда кол забейте! Тут ямку выкопайте!.. Так? Распорядитель! Начальник!

— Дура! Я ж расцарапал руку. Можешь ты понимать это?

— Могу, не беспокойся! Пашка Вобликов зашибся похлеще тебя, а за спины друзей не прятался — и с топором, и с лопатой впереди всех!

Чтобы прекратить спор, взял слово вожатый.

— Я думаю, — сказал он, — что Люба заметила правильно. Закваскин трудится пока языком. И записать ему ноль следует. Только для этого надо прибить другую фанерку. Раз пионеры организовали свое звено, надо такие же звенья создать и старшим. В одно записать восьмиклассников, а в другое — девяти- и десятиклассников. Тогда соревнование будет по всем правилам — звено со звеном.

Мишка Закваскин и Тимка забузили — пробовали доказать, что никакого соревнования и подведения итогов не нужно: работать осталось, мол, какую-нибудь неделю. Но на них напустились старшие девчонки. Звенья были созданы, а потом прошло и предложение об учреждении почетного звания юного ударника коммунистического труда.

— Юными строителями коммунизма, — сказал по этому случаю вожатый, — можно назвать, конечно, всех пионеров и комсомольцев. Они уже сейчас помогают старшим строить коммунизм. Но пионеры и комсомольцы не все одинаковые. Одни стараются больше, другие меньше. Поэтому Луковкин с Людой и придумали отмечать лучших. Чтобы завоевать такую честь, нужно не только хорошо учиться, но и делать каждый день что-нибудь полезное для товарищей и государства. Так я говорю, Луковкин?

— Ну да, — подтвердил Петька. — Каждый день делать одно или два полезных дела — помогать совхозу, заводу или кому другому…

Некоторые из парней выступили против включения в звенья.

— Мы ж комсомольцы, — заявили они. — Не хватило еще, чтобы наши фамилии и в самом деле записали на фанерке рядом с мелюзгой.

— Ну конечно, — усмехнулся Сережа. — Комсомольцам неприлично равняться с пионерией! Так, что ли?

Парни понурились.

— Не неприлично, а у нас другие задачи.

— Вон как? Какие же? Может, объясните мне, недогадливому? Пионеры ремонтирует сараи, полют свеклу, а вы строите металлургический завод, да?

— Ладно уж. Не высмеивай их, — вступилась за сверстников Вера. — Это они так, от недомыслия… Я думаю, что комсомольцам, наоборот, нужно работать бок о бок с пионерами, в одних звеньях с ними. Только так и можно показать настоящий пример.

— Ишь ты! Заступница выискалась! — возмутились парни. — Если такая сознательная, тогда и работай с ними бок о бок.

— А что ж? И буду! — сдвинув густые брови, произнесла девушка. — Если возьмут, я пойду рядовой и звено к пионерам. Возьмете, ребята? А?

Это неожиданное и, прямо скажем, но очень-то приятное решение застало всех врасплох. Надо же случиться такому! Мальчишки переглядывались и не знали, что сказать. Наконец заговорил Коля.

— А ты не будешь командовать, как в лагере? — недоверчиво спросил он. — Начнешь муштровать, так не возрадуешься!

— Да нет, — покраснела Вера. — Я же сказала: рядовой. Звеньевым выбирайте кого хотите. А я, как и сейчас, буду поварихой. И фамилию мою запишите на фанерке, и полезные дела можете считать, как у всех.

Коля подумал, передернул губами и повернулся к девчонкам.

— Возьмем, что ли?

— Возьмем! Возьмем! О чем говорить? — радостно закричали Нюрка и Людка. — Девочек будет больше. Красота!

Петьке и Ляну ничего не оставалось, как кивнуть головами.

О поездках в Мартьяновку, затеях Гали и прочем

На разных работах Коля с Петькой пробыли с неделю. А потом им доверили телегу и лошадей. С утра до вечера, попеременно управляя конями, друзья возили песок, хворост, душистое сено, а когда вожатый увидел, что они справляются с заданиями, он стал отправлять их и в дальние рейсы. Однажды, получив от Веры список продуктов, мальчишки прокатились в Кедровку; в другой раз ездили за боронами и лопатами в Мартьяновку, потом наведались с поручениями к Якову Марковичу, к деду Савелию. Замечательные это были деньки! Едешь себе на телеге, посматриваешь по сторонам — красота!

В лагерь приятели возвращались всегда бодрые и веселые. С аппетитом обедали. А по вечерам не скучали и вовсе.

Старшеклассники, явившись на пасеку, почти сразу же сделали городки и волейбольную площадку. Стоило выдаться свободной минуте, как позади дома раздавался сухой треск бит, шлепки по мячу, а над поляной звенело:

— А ну налетай, кому жить надоело!

Пионеры налетать, конечно, не торопились. Тягаться с десятиклассниками в городки да волейбол было бы глупо. К тому же развлечений хватало и без того. Мальчишки подолгу вертелись возле комсомольцев, учились обращаться с битой и мячом, девчонки играли в пятнашки. Когда же темнело, все тянулись в столовую, рассаживались за обеденным столом. Если Сережа не заводил беседу, мальчишки стучали костяшками домино, девчонки просто судачили.

Так было, наверно, с неделю, а потом строители — и младшие, и старшие — все чаще и чаще стали собираться вокруг Гали.

Младшая Череватенко, очутившись в лагере, как и предсказывала Вера, бралась за любое посильное дело. Она чистила с Людкой картошку, перебирала крупу, чинила ребячьи рубашки, играла с Андрюшкой и Витюнькой, а вечером, перед приходом старшеклассников с работы, принималась считать полезные дела карапузиков и с помощью подруг заносила их в табель. После того как Коля с Панкратом сделали для нее маленькие носилки и друзья стали брать девчонку с собой на работу, Галя нашла себе новое занятие. Сидя где-нибудь на пеньке, она зарисовывала ребят, сочиняла смешные подписи к рисункам.

Ребята включили Галю в звено, стали считать ее полезные дела. И вскоре Галя превратилась в самого настоящего отрядного затейника.

А началось все с карикатур.

— Гляди-ка! Гляди! Кто это в луже со свиньей обнимается? — рассматривая Галин рисунок, удивился однажды Тимка Варежкин. — Никак, Семка Тютюнников? А?

— А то кто же? — подхватил Тимкин приятель. — Видишь, поросята хохочут? Сидят вокруг лужи и за животики ухватились.

На другой карикатуре были расписаны пионеры и комсомольцы, заготавливающие хворост. Малыши, согнувшись под тяжестью, волокли через поляну охапки прутьев, а здоровенный дылда плелся сзади верхом на палочке. «На весь мир похвалялся, а в хвосте остался», — говорилось под рисунком.

— Здорово! Полюбуйся, Васька, как тебя распечатали! — хохотали девчонки-старшеклассницы. — Молодчина, Галя! Надо еще дать ему в рот Витюнькину соску. Пусть скачет да почмокивает!

На следующий день Галя придумала другое.

Возвращаясь перед вечером из тайги — звено собирало там дрова, — ребята еще издали услышали отчетливые слова:

— Внимание! Внимание! Передаем обзор московских газет…

— Обзор газет? — приостановился Юрка. — Радио, что ли?

— Похоже, — откликнулся Петька. — Только откуда?

Приемник стоял на веранде дома, в котором жила Матрена Ивановна. У рычажков колдовала Галя, а только что пришедшие с работы старшеклассники сидели на земле и внимательно слушали.

— Поняли, бабушка? — щелкнув выключателем, обратилась затейница к пасечнице. — А вы говорили, что приемник надо выбросить. Видите, как его Павлик Вобликов починил? У нас ведь в отряде кого только нет! И радисты, и фотографы, и авиамоделисты.

— Ну что ж? И слава богу, — улыбнулась старушка. — Раз починили — значит, слушайте на здоровье. С нас-то с дедом что спрашивать? Темные мы люди. Поломалась машина — ну, стало быть, и поломалась. В город-то на ремонт разве повезешь?

Ребята догадались, что Галя уговорила Пашку отремонтировать батарейный приемник Матрены Ивановны. Ребята как-то брались за него, но ничего сделать не сумели. Не помог даже Сережа. А Вобликов поломку нашел. Не зря, должно быть, считался радистом-коротковолновиком.

Радиопередача прервалась на самом интересном месте. Комсомольцам это не понравилось.

— Зачем выключила? — закричали они. — Сейчас будет музыка. Не поняла, что сказал диктор?

Галя улыбнулась и развела руками:

— Поняла. Да больше держать приемник под током нельзя. Батареи ведь старенькие. Сядут — и последние известия не послушаешь.

— Вот еще! Купим тебе новые батареи.

— Когда купите, тогда и поговорим. А сейчас, кому хочется музыки, могу показать один инструмент.

— Какой инструмент?

— Увидите. Тащите меня в столовую.

Мальчишки и девчонки думали, что Галя добыла где-нибудь патефон. Но ничего такого ни в столовой, ни на улице не оказалось. Усевшись за обеденным столом, затейница начала раскладывать на нем какие-то реечки и поленца. Сначала протянулись два ровных бруска. Поперек легло белое поленце, потом второе, третье.

— Ксилофон! — догадался Петька. — Это тебе дед Панкрат сделал, да?

— Ага, — кивнула Галя и, взяв молоточек, принялась выстукивать песню про веселый ветер.

И младшие и старшие члены отряда сгрудились возле девчонки. Одни просили повторить номер или подсказывали, какую песню отстукать, другие воронили выхватить молоточек и поупражняться собственноручно.

— Ха! Раз такое придумала мелкота, мы тоже не лыком шиты, — ударил кепкой о колено Мишка Закваскин. — Тащи, ребята, пустые бутылки… Вот! Теперь наливай в них воды — в одну доверху, в другую на четверть, в третью — наполовину. Готово? А теперь подвесим бутылки на перекладину, возьмем палочки, и рояль готов. — Мишка ударил по бутылкам, а над поляной зазвенела мелодия песни «Светит месяц». — Эй, вы, зюзики! Слыхали нашу музыку?

Приятели Мишки захохотали, захлопали в ладоши.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Галя. — Значит, у нас теперь два инструмента. А потом будет оркестр.

— И будет! — подхватили Мишка с Тимкой. — Мы завтра смотаемся домой, привезем гитары.

— А я возьму балалайку, — вставил кто-то.

— А мы сделаем из камыша дудки…

Галя устраивала в отряде также шахматные и шашечные турниры, проводила спевки, разные конкурсы. А когда вечерами разжигали у реки костер, она, сидя у огня, рассказывала разные истории и сказки. Синяя ночь медленно окутывала лес и сопки, вода тихонько плескалась у ног, а ребята, усевшись кружком, считали проклюнувшиеся в небе звезды и слушали то грустные, то смешные рассказы про Тома Сойера, про Рыжика, про Иванушку-дурачка…

О заботах Сережи, новой нехватке продуктов и о предложении сестер Череватенко

К середине августа самое важное на школьном участке было сделано. Под руководством деда Панкрата и Сережи ребята отремонтировали дом, отштукатурили животноводческие помещения, сделали загоны. Между делом пропололи еще кукурузу и свеклу, расчистили и выровняли двор.

— Что же делать дальше? — возвратившись из Кедровки и присаживаясь к столу, сказал однажды вожатый.

— А чего дальше? Ты это про что? — бросая играть в ножички и подсаживаясь ближе, спросил Тимка Варежкин.

— Да все про то же. Разговаривал я с Иваном Андреевичем… Работой нашей он доволен. Молодцы, говорит, основное сделали. А как быть дальше, мы с ним так и не решили.

— Вот еще задача! Если сделали, значит, собирай манатки и домой. Скоро уже и в школу.

— Оно бы конечно. Да ведь кроме главного, есть немало другого.

— А чего другого?

— Да разве не знаешь, что решено тут сделать? Вспахать гектара два целины, разбить гряды под клубнику, расчистить площадку для сада… Надо бы продолжить и заготовку сена для скотины, напилить побольше дров. Не мерзнуть же тем, кто будет приезжать сюда ухаживать за скотиной?

— Тогда работать дальше.

Вот так, будто через пень-колоду беседа шла долго. Не догадываясь, куда клонит вожатый, комсомольцы окружали его все плотнее. Наконец, когда в столовой собрался весь отряд, Сережа обвел друзей взглядом и объявил, что дело упирается снова в продукты.

— Вон видите? — кивнул он в сторону Веры, которая разбирала привезенные из деревни пакеты с крупой. — Этого хватит не больше чем на неделю. А деньги за прополку израсходованы. И заработать больше негде. Совхоз может заплатить теперь только за уборку свеклы.

— Ну! Уборка когда еще! — буркнул кто-то. — Когда она начнется, мы уже сядем за парты.

Посыпались разные предложения: уменьшить порции на обед, съездить за продуктами домой, закончить работу до конца недели.

Сережа слушал, поддакивал, но ни одного предложения так и не принял.

— Ерунда, — сказал он. — Чтобы запастись продовольствием до десятого сентября, нужно рублей двести. По крохам их не собрать.

Пионеры, занятые розными соображениями, слова про десятое сентября пропустили мимо ушей. До того ли было, если речь шла про двести рублей? Но старшеклассники насторожились.

— Как до сентября? Почему до десятого? — загалдели они. — А занятия?

Вожатый засмеялся.

— А что занятия? Занятия подождут.

И тут же выложил кучу новостей.

Оказывается, учебный год в Кедровке из-за строительства школы решили начать не с первого сентябри, как всегда, а с пятнадцатого. Иван Андреевич и Яков Маркович, хоть и старались, а не успели вовремя оборудовать школьное общежитие. Надо было к тому же устроить новых учителей.

Больше чем на полмесяца отодвигалось качало занятий и в той школе, где учились старшеклассники. Райсовет и райком партии, сказал вожатый, получили предупреждение, что в сентябре будет наводнение. А наводнение в такую пору в Приморье — не шуточки. Чтобы спасти урожай, пришлось послать школьников на уборку овощей в совхозы. Одноклассники Тимки уже собирали там помидоры и лук. Скоро должна была начаться и копка картофеля.

Мишка Закваскин и ею дружки, услышав про уборку овощей, заволновались. Кто-то крикнул, что надо бросать все и ехать к товарищам, кто-то кинулся за вещичками.

Чтобы навести порядок, вожатый поднял руку. Потом, когда товарищи успокоились, объяснил:

— Про кедровцев да березовцев, которые работают здесь, имеется решение тоже. Райком объявляет их мобилизованными на строительство школьной фермы. Ясно? Могут остаться в отряде, если захотят, и Вера, и Алексей, и Юра… Главное для нас сейчас, как я уже сказал, продукты. Где их взять?

Старшеклассники ответили на вопрос не сразу. Сначала поспорили, пошумели. Потом вперед вышла Тамарка Череватенко.

— Продукты — ерунда! — без обиняков заявила она, обращаясь к вожатому. — Заработать деньги легче легкого. Только, если мы подадимся на заработки, кто будет пахать да косить?

— Ха! Ерунда! — возмутились парни. — Видали, какая шустрая! Как же ты их заработаешь?

Тамарка обвела крикунов презрительным взглядом и, как всегда, не выбирая выражений, отрубила:

— Чего орете? Глаза у всех как плошки, а не видят ни крошки? Да?.. Это вам что? — Палец ее уткнулся в кучу ягод, которые Галя перебирала на столе для компота.

Парни, не сообразив, куда гнет девчонка, захохотали, заулюлюкали снова. Только двое или трое посмотрели на нее с интересом. Понял, кажется, Тамарку и Сережа.

— Что ты хочешь сказать? — спросил он.

— Да что же? Дядя Гриша из сельпо принимает ягоды тоннами. А их тут по кустам — хоть пруд пруди. И малина, и черемуха, и смородина, и голубика.

— Правильно, Тамара! Точно! — Подпрыгнула от радости Галя. — В прошлом году за смородину платили по двадцать копеек за килограмм. А за виноград — еще больше.

После такого наброситься на девчонок и заявить, что они плетут чушь, мог только дурак. Завзятые крикуны сразу примолкли. А самые хитрые сразу поддержали девчонок.

— Грибы закупали тоже! — закричали они. — За орехи платили по восемьдесят копеек!

Кончилось тем, что собрание постановило немедленно организовать заготовку ягод. Но тут же перед отрядом встал тот самый вопрос, который задавала Тамарка: как провернуть дело, чтобы можно было собирать ягоды и работать на школьном участке? Судили да рядили до тех пор, пока не взяла слова Митькина сестра Варя.

— Я думаю, — сказала она, — что отряд нужно разбить на две части. Пахать да косить пионеры все равно ведь не могут. Не легче заготавливать и дрова. А мелкой работы теперь мало. Если поручить сбор ягод звену пионеров, то это будет только на пользу.

— Конечно! Ни пользу! — вскочил, будто его хлестнули крапивой, Митька. — Если младшие, так нас можно пихать, куда хочешь? Так, что ли? А кто будет за Нюрку доить коров? Кого поставим вместо Веры и Людки варить обеды?

— Ну это не задача, — тряхнула головой Варя. — Девочек можно заменить другими. Пусть отдохнут. И обидного в сборе ягод, если разобраться, ничего нет. Ведь наше звено будет кормить отряд!

Митьку попробовала поддержать Нюрка, не желавшая расставаться с коровами. Но на нее дружно насели Петька, Лян и Юрка. Лян уже давно скучал по тайге, Юрка мечтал половить бабочек в лесу, а Петьке просто захотелось полазить по кустам да посмотреть, какие бывают лесные ягоды. Разве это не пригодится когда-нибудь в жизни?..

Утром Петька с Колей уже тряслись на телеге, направляясь в Кедровку.

Дяди Гриша встретил гостей с распростертыми объятиями.

— Ай да ребята! Ай да молодцы! — восхищался он. — Мне ж только смородины да голубики надобно сорок пудов заготовить. Потом виноград, грибы, калина. А кого пошлешь в лес, ежели в деревне одни глухие старухи да ползунки домоседничают?..

Прикрыв магазин, он тут же повел мальчишек к складу и, пошарив в темноте, выкатил три большие бочки.

— Вот вам и тара. Бочечки чистенькие, пропаренные. Как набьете полную, так на телегу и ко мне. А я тем часом в Мартьяновку и на завод. Расчет будет немедленный, и хоть товарами, хоть деньгами. Для вас специально съезжу на базу, чтобы привезти чего получше.

Огорчило ребят только одно: заведующий магазином сказал, что малина и черемуха ему не требуются.

— Как же так? — удивился Петька. — А наши ребята с утра пошли за черемухой. Пока вернемся, наберут не одно ведро.

Дяди Гриша сдвинул кепку на лоб, поморщился:

— Что сказать тебе, браток, не знаю. Только мне такое сырье, и правда, не требуется.

Впрочем, он тут же улыбнулся и похлопал Петьку по плечу:

— Да вы не горюйте! Ежели наберете черемухи, не пропадет тоже. Есть у вас там чердак?

— Ну да, есть. Еще какой здоровенный!

— Вот и хорошо. Расстелите на нем рядно, рассыпьте ягоду и ждите, когда высохнет. Потом соберите — и в район, в аптеку. Там за сухую черемуху да малину заплатят еще лучше, чем я за смородину. Это ж лекарство!..

На пасеку друзья возвращались довольные. Когда миновали речку и выехали на знакомую лесную дорогу, Петька повернулся к товарищу:

— А знаешь, Коля? Если поглядеть, так заготовка ягод — самое настоящее большое дело. Сначала мы зарабатываем деньги и приносим пользу отряду. Потом наши ягоды идут на завод, из них делают варенье для города. Это уже польза для государства. Правда ведь?

— Ясно, — согласился Коля. — Оно ж всегда так получается. Делаешь будто и маленькое дело, а оглянешься — выходит большое.

О ягодной страде, кровожадных зайцах и нечаянно подслушанной беседе

Сбор ягод начали в том самом месте, где Петька с Колей наткнулись на медведя. Девчонки не раз собирали здесь крупную кисловато-сладкую смородину. По краям опушек тут же у ручья попадалась душистая малина, а на моховых мочажинках — сочная, подернутая восковым налетом, голубика. Стоило троим-четверым полазить в кустах с полчаса, и кисель или компот для отряда был обеспечен.

Еще больше, чем смородины, малины да голубики, росло в лесу черемухи. Увешанные кисточками черных, блестящих на солнце ягод гибкие деревца, казалось, сами протягивали ветки и просили избавить их от тяжести.

Звеня цинковыми ведрами и беспрестанно перекликаясь, мальчишки и девчонки сновали в зарослях, разыскивали ягоды, быстро обирали их и бежали дальше. Иногда к одному и тому же кусту подбирались сразу двое. Столкнувшись лбами, смеялись, балагурили, а то и затевали спор.

— Чего прилез? Это мой куст. Проваливай!

— Ага! Твой! Ты его купил, что ли?

— Не купил, а раньше тебя заметил.

Спорщиков примирял голос звеньевого:

— А ну, кто собрал больше? Становись!

Все бежали к стоявшей у ручья бочке и, составив в ряд ведра, осматривали их.

— Больше всех опять у Веры.

— Нет, у Ляна. Видал — полведра?!

— Правильно. А Людка в кустах с синицами чирикала, коноплю клевала…

Каждый знал, что к вечеру нужно собрать два ведра ягод. И, конечно, старался перевыполнить норму. Юрка с Алешкой, чтобы опередить друзей, по пути в лагерь и из лагеря пригибали черемушки, привязывали их вершинками к кустам и мигом ошмыгивали сверху донизу. Нюрка с Людкой собирали по омуткам малину, а Вера, отойдя в сторону, разыскивала клубнику, дикие абрикосы, груши.

В первый же день звено собрало больше ста килограммов ягод. А потом такие удачи пошли одна за другой. Петьке навсегда запомнилось синее небо, белые, как вата, облака, огромная бочка на зеленой поляне и Алешкина команда: «А ну, становись! Кто собрал больше?»…

Случались во время сбора ягод и всякие занятные приключения.

— Ребята! Айда ко мне! Глядите, что тут валяется? — крикнул как-то Митька. — Чудеса да и только!

Мальчишки, а следом за ними и девчонки, сбежались на зов. Митька держал в руках что-то похожее на рог. Только поверхность рога было почему-то с одной стороны белая и блестела, как полированная. На светлых местах виднелись к тому же поперечные бороздки и выемки.

— Что это? — показывая находку Ляну, спросил Митька.

Лян пожал плечами.

— Не видишь? Рог… Олень бежал — потерял.

— А почему он изъеденный весь, белый? Водой размыло, что ли?

— Нет. Зверь грыз. Белка, бурундук, заяц…

— Но-о, но! — протискиваясь вперед и ощупывая Митькин трофей, усомнился Алешка. — По-твоему, значит, займы охотятся на оленей, жрут их мясо, а рогами закусывают? Да?

Маленький удэге пожал плечами еще раз:

— Зачем — мясо? Мясо не жрут. Только рога. Как ты сам.

— Я? При чем тут я? Может, скажешь, что я грызу коровьи рога?

— Нет. Рога не грызешь. А мел, наверно, ешь.

Алешка покраснел.

— Мел? Ну это ж дело другое. Когда мы с братом были поменьше, мел ели.

— А я и сейчас хрумкаю, — вздохнула Нюрка. — Как чистенький кусочек угляжу, так и схрумкаю.

— Вот! Слыхал? — сказал Лян. — Так и звери.

Вера разъяснила вопрос подробнее:

— Живой организм нуждается в известняке, — сказала она. — Если ребенок не получит его, сколько надо, у него будут слабые кости. Так и у зверей. В лесу мел, как вы знаете, найти трудно, и животным приходится добывать известняк не из земли, а иначе. Хищники пожирают кости своих жертв, птицы обходятся камешками, в которых есть известняк, а зайцам да бурундукам приходится грызть оленьи рога. Ведь в них — почти чистый известняк…

В другой раз, на берегу ручья, маленький удэге нашел в песке крохотную воронку и рассказал друзьям о жизни ее хозяина — муравьиного льва, потом показал норку бурундука, дупло, в котором жила летяга.

В эти же ясные дни золотой осени в звене пионеров, а если говорить точнее, в жизни одного из мальчишек произошло, хоть и невеселое, но очень знаменательное событие.

Однажды, перемазавшись в ягодах, Петька решил сменить рубашку и майку. Вещички по-прежнему находились в доме у Матрены Ивановны, поэтому пришлось бежать на пасеку.

Когда Луковкин переступил порог кухни, старушка месила у стола тесто. Рядом с нею, на краю полка, уткнув лицо в ладони, сидела Степанида.

Петька достал из-под лавки котомку, вышел на веранду и принялся перебирать ее содержимое. Разговор на кухне поначалу его не интересовал. Но потом ухо уловило что-то странное. Особенно необычным показался тон Матрены Ивановны. Всегда ласковая, добродушно-ворчащая пасечница на этот раз говорила резко, строго и даже грубовато:

— А ты что? Андрюшка, горемычный, неделями штаны в руках носит, а Колька без оглядки из дому бежит. Или, думаешь, сыны вырастут — уважать тебя станут? Как же! Они и теперь-то тебя за мать не принимают. Видала, чай: ты к ним и гости, а они от тебя, как от чумовой, — один с дружками на речку подался, другой — с собакой забавляется. Да оно и понятно. Собака-то на ласку добром отзывается, а от такой матери, как ты, только подзатыльника и жди.

Петька сообразил, что Матрена Ивановна отчитывает Степаниду, и притих.

Доведенная упреками до слез, Степанида покачнулась и горестно всхлипнула:

— И чего вы из меня душу мотаете? И так тошно, а вы… Брошу вот все — и в город…

Глянув украдкой в окно (в комнате было протоплена печь, и пасечница распахнула рамы), Петьки заметил, что Матрена Ивановна распрямилась и еще грознее, чем раньше, взглянула на дочь.

— Вот-вот. Только городом-то, милушка, меня не стращай. Эту песню мы с отцом лет десять от тебя слышим. И Трофиму она не в диковинку. Да только что станешь делать-то в твоем городу с пятьми классами?

Матрена Ивановна грохнула в сердцах ухватом и, отвернувшись, принялась сажать хлебы в печь — разостлала на деревянной лопате капустный лист, положила на него большой кусок теста и, посыпав мукой, сунула в устье. За первой ковригой отправилась вторая, третья.

Потом старушка стряхнула с рук муку, приперла поленом заслонку и принялась за новое дело. На середине кухни появилась большая плетеная корзина. На дно ее стали двухлитровая банка со сметаной и бутылка с медом. Между ними лег кусок сала, яйца, а сверху поместилось еще полрешета сдобных коржей и с десяток крупных тугих помидоров. Прикрыв все это полотенцем, Матрена Ивановна разогнулась и придвинула корзину к дочери:

— Довольно нюни-то разводить. Скоро, чай, и подвода из Березовки. Промой глаза, перекуси, да и с богом. Я вот тут наготовила… Отвезешь Трофиму.

Степанида отвела от лица платок, растерянно посмотрела на мать, на корзину, всхлипывая, затрясла сбившейся косой:

— Там же… там его новая… Чай, тоже ходит в больницу.

Матрена Ивановна нахмурилась, вздохнула, но сказала уже не строго:

— Ничего. Бог даст, все образуется, помиритесь…

Догадавшись, что разговор подходит к концу, Петька потихоньку сунул котомку в кладовку и помчался к Коле.

Выслушав новость, Коля в волнении сел на землю. С минуту мальчишка сидел, не глядя по сторонам, потом провел рукой по лицу и поднял полные слез глаза на товарища:

— Как думаешь, поедет мать в больницу?

— Конечно. Матрена ж Ивановна что сказала?!

— А вдруг не поедет? Она ж, знаешь, какай? Что тогда?

Коля оставил работу, забрался на сеновал и не высовывал носа на люди целых три дня. Ребята, узнав о случившемся, волновались тоже. Девчонки поминутно сбегались на совет к Гале, посылали Людку наводить какие-то справки, а мальчишки бросали ведра, усаживались в бурьяне и горячо спорили о том, чем кончится Колина история.

О неожиданном отъезде Гали, походе против шершней и бесстрашии бывшей вожатой

Вечером на пасеку из Кедровки пришла груженная ульями машина. Шофер сбросил груз, поговорил с Матреной Ивановной, а потом подкатил к столовой и распорядился:

— Младшая Череватенко, живо в кабину!

Галя растерялась.

— В какую кабину? Зачем?

— Затем, что приказано доставить тебя домой. Ясно?

— Не хочу домой! Не поеду! — затрясла руками девчонка. — Что я буду там делать? Опять считать цыплят?

На шум прибежала Тамарка. Обычно она с сестрой не церемонилась, особой заботы о ней не проявляла. Но тут вступилась за Галю и она.

— И в самом деле, дядя Вася, зачем вы ее увозите? Ей же тут хорошо. Даже вон поправилась, порозовела.

— Да что ты меня уговариваешь? — обиделся шофер. — Разве я сам это выдумал? Мать же сказала, что нужно в больницу.

— В какую там больницу! — опять загугнила Галя. — Сто раз ездила. А польза какая?

Но слушать ее, конечно, не стали. Хлопнула дверца кабины, машина стрельнула синим дымом, и отряд остался без затейника.

А еще через сутки, будто по заказу, сбрендил Митька.

В тот день неизвестно по какой причине он задержался дома и пришел на работу с опозданием.

— Где ребята? — спросил белобрысый у возившейся возле плиты Людки.

— А я что? Бегала за ними, что ли? — отмахнулась от товарища Простокваша. — Петька с Ляном где-то тут. Найдешь.

Митьке, недовольно ворча, пошел по двору. Заглянул в коровник и овчарню, слазил на чердак, осмотрел даже крышу дома. Но все напрасно. Друзья как в воду канули. Мальчишка хотел уже отправиться к старшеклассникам, как вдруг услышал голоса на точке.

— Эй, Петька! Лян! — подбегая к воротам, крикнул он. — Куда вы запрятались? Вылазьте!

Голоса смолкли, но тут же зазвенели снова.

Митька перемахнул через прясло (открывать ворота было лень) и прямо по подсолнухам пошел на голоса. На его беду возле ульев вместо Петьки с Ляном оказались малыши. Андрюшка, выпустив рубаху из штанов и вооружившись сачком, ходил между ульями, а Витюнька, сидя рядом с ведром, черпал кружкой воду и лил в поилку для пчел.

— Эй, вы! — выходя из подсолнухов, окликнул приятелей Митька. — Где Петька?

Витюнька, вздрогнув, плеснул из кружки себе на колени и вопросительно глянул на друга. Андрюшка нахмурился:

— Мы почем знаем? Искай сам.

— Ну и найду… А вы что делаете? Хотите на одну щеку поправиться, да? Ждете, когда жиганет пчела?

Андрюшка, уловив в его тоне насмешку, надулся, но Нюркин брат, то ли опасаясь Митькиных щелчков, то ли желая похвастать, объяснил:

— Селснев ловим. Вот сто!

— Шершней? — удивился Митька. — И много уже наловили? А ну покажите.

Шершни — враги пчел. Весной и летом, когда много насекомых, они добывают пищу где-нибудь в лесу или в поле. Но стоит солнышку повернуть к осени, как великаны принимаются за разбой. Они выслеживают трудолюбивую пчелку, летят за ней к улью, потом усаживаются у летка и начинают расправу. Стоит маленькой хозяйке дома высунуться наружу, как она сразу же попадает в объятия хищника и через секунду, уже перекушенная и высосанная, валится на землю. За день кровопийцы другой раз перебьют целую семью. Матрена Ивановна это, конечно, знала и для охраны надумала приставить к ульям малышей. Убивать хищников, она, правда, не приказывала: шершни еще не разбойничали. Но Андрюшка проявил инициативу сам.

— И сколько же вы убили шершней? — принимая серьезный вид, повторил Митька. — Где добыча?

Андрюшка посмотрел на мальчишку, подумал и направился к воскотопке. Осторожно ступая, принес на бумажке шершня и трех безобидных шмелей.

— Во! Считай!

— А ты сам считал? Сколько тут?

Малыш, конечно, считать не умел и потупился.

— Значит, не считал? Эх ты! — переворачивая соломинкой убитого шмеля и прикидывая, как бы подшутить над друзьями, продолжал белобрысый. — Тут же всего один шершень. А можно убить сразу сто. Хочешь, покажу, где живут сто?

— Ага, сто! — не поверил малыш.

— Ну да, сто! Может, даже больше. Когда убьешь, сюда не прилетит уже ни один. Караулить не надо.

Карапуз не поверил. Однако убить целую кучу шершней и удивить взрослых, наверно, хотелось. Митька догадался об этом, схватил Андрюшку за руку и потащил к воротом.

Идти было недалеко. Сразу за точком у дороги на Березовку стояла большая старая ива. Верхние ветки у нее уже засохли, кора с одной стороны отвалилась, а внизу, у самой земли, чернело дупло. Митька по вечерам гонял мимо корову и уже давно знал, что в дупле живут шершни.

— Видал вербу? — показывая рукой в сторону дерева, спросил он Андрюшку.

— Угу, — кивнул малыш.

— Ну вот. Там внизу дырка. Сунь палку — и сто шершней готовы.

— А ты? — покосился на него Андрюшка.

— А чего я? Не я ж караулю пасеку? И некогда мне. Надо искать Петьку.

Лопоухий отпустил карапуза и побежал назад. Только в самом деле это была уловка. Через минуту он уже сидел за ближним кустом и высматривал из-за ветвей, что будет дальше.

Андрюшка подбежал к иве, помахал рукой плетущемуся вдалеке Витюньке и, осторожно обойдя лужу, полез на пригорок.

Гнездо шершней было на месте. Малыш отыскал его, присмотрелся, потом слегка присел и сунул палку в дупло. Шершни должны были, как сказал Митька, подохнуть с одного удара. А получилось совсем не так. От палки пострадало самое большое пять насекомых. Зато остальные рванулись из дупла и, грозно жужжа, набросились на врага. Не понимая, что случилось, Андрюшка затопал ногами, замахал руками, но только разозлил шершней еще больше. Разъяренные, они жигали его и за деревом, и в траве, и в кустах полыни, которые росли за ивой.

Малыш завизжал, кинулся к дороге, но, как на грех, споткнулся и покатился в лужу.

Вера в это время полоскала у старого дома ведра под ягоду. Услышав вопли карапуза, она выбежала к дороге.

— Митька! Что случилось? Кто плачет?

Однако белобрысому было не до нее. Глядя на атакованного шершнями Андрюшку, он сообразил наконец, что совершил большое зло, и испугался: «А вдруг заедят насмерть? Что делать?»

Но делать ему уже ничего не пришлось.

В двух шагах, сжимая кулаки и зло сверкая глазами, стояла Людка. Издали, щелкая бичом, катилась Нюрка, а Вера метнулась вперед, остановилась, потом сорвала с веревки одеяло (кто-то, к счастью, вынес проветрить), накинула его себе на голову и во весь дух пустилась к иве. Подскочила к Андрюшке, сунула его под одеяло и так же стремительно умчалась назад…

Чтоб не испытывать судьбу, белобрысый благоразумно ретировался.

К счастью, малыш пострадал не сильно. На его теле насчитали всего пять или шесть шершневых уколов. А серьезными оказались только два.

— Это потому, что он упал в воду, — сказала Нюрка. — Кабы не упал, укусило бы штук пятьдесят.

— Конечно. А это смерть, — поддержала Людка. — Пятьдесят шершней ведь не меньше, чем четыреста пчел. А четыреста пчелиных укусов для человека — смерть. Особенно для такого маленького.

Куда больше досталось Вере. Шершни сильно покусали ноги.

— Ну подожди ж ты! — погрозила Людка Митьке.

О пользе бухгалтерского учета и новых непредвиденных осложнениях

Ждать исполнения угрозы пришлось недолго. Вернувшись из леса, куда они ездили по делам, и услышав про новую выходку белобрысого, Петька и Лян сбегали за остальными, и суд начался.

— Иди ближе! — строго приказал звеньевой Митьке.

Митька приблизился, но на всякий случай стал по другую сторону печки.

— А чего вы? Что я сделал? Виноват, что ли, что Андрюшка, дурак, полез к шершням?

Нападая первым, белобрысый, должно быть, думал сбить друзей с толку. Но этот номер не удался.

— Слыхали! — поднял руку Алешка. — Пока помолчи. Говорят девчонки.

Людка с возмущением рассказала друзьям о случившемся и потребовала для Митьки самого строгого наказания. За ней, горячась, вскочила с места Нюрка.

— Гнать его из звена! Сколько раз уже обещался исправиться, а все равно какой был, такой и остался. Видали, что удумал? Чуть не до смерти затравил парнишку. А Веру? Самого его отдать шершням!

— Правильно! — поддержал подружек Петька. — И еще надо Якову Марковичу сообщить. Пускай надает ему по шее, как тогда, когда мы подрались.

— Ага, по шее! — вставил Митька. — Думаешь, он меня тогда бил, да?

— А нет? Алешка ж сам слышал.

— Ничего не слышал. Отец нас и пальцем не трогает, только кулаком стучит да ногами топает.

— А почему ж ты тогда верещал, как поросенок?

— Потому. Надо было.

— Хватит! — прервал спор звеньевой. — Кто будет говорить еще?

Поднялся Юрка:

— Исключать его из звена не будем. А наказание придумать надо.

— Вот сказанул! — презрительно усмехнулся Митька. — Что придумаешь? Может, на Луну сошлешь?

— Прикомандируем его дня на три к Витюньке с Андрюшкой. Да чтобы не командовал, а сам выполнял распоряжения. И старшим назначить Андрюшку. Он же через три дня даст Митьке аттестацию.

— Какую еще аттестацию? Это что такое? — взглянула на него Нюрка.

— Ну, характеристика это, Нюрка, отзыв, — вмешался Алешка. — Андрюшка скажет, как вел себя Митька. Правильно я говорю, Юра?

— Правильно. Если Митька будет обижать малышей, мы продлим наказание, а если исправится, разрешим вернуться в звено.

Мальчишки и девчонки затараторили, закричали. Все были за то, чтобы принять предложение. Но Митька об этом не хотел и слушать.

— Ишь вы! Удумали! Я, значит, должен карапузам подчиняться? Выслуживаться перед ними? Да?.. Может, скажете, чтоб я с Витюнькой соску сосал?

Алешка выждал, пока ребята выговорятся, потом встал, заложил руки за спину и отрубил:

— Довольно! Всем пора на работу. А предложение одно: Митьку прикомандировать к Андрюшке с Витюнькой на три дни. Никаких полезных дел за это не засчитывать, корову, которая ему поручена, не пасти и не доить. Ясно? Кто «за», поднять руки!

Проголосовали единодушно.

— Понял? — повернулся звеньевой к белобрысому. — Больше к тебе вопросов нет. Выполнишь — приходи через три дня. Не выполнишь — можешь не являться. В звено не примем.

— И Витюнькиной соской не брезгуй, — подсказала довольная Нюрка. — Витюнька не дает ее даже мне. Даст тебе — значит, лучшая аттестация.

Все считали, что наказали белобрысого справедливо и что никакого вреда от этого не будет. А вышло совсем не то.

Оборотная сторона дела открылась через несколько дней, когда пришла пора подводить результаты работы за неделю.

— А ну-ка, Людка, тащи свои талмуды, — распорядился вечером Алешка. — Пока не пришли старшеклассники, подобьем бабки, посмотрим, что получается.

Людка сбегала в комнату и принесла тетрадь, в которой регистрировались дела ребят. Алешка полистал страницы, повертел тетрадь туда, сюда и ни с того ни с сего сунул ее девчонке в нос.

— На! Читай, что тут накалякано!.. За сколько дней зарегистрирована работа? За два, да? А где еще три дня? А эти буквы — «Л» и «М»? Что они значат? Лян и Митька или Луковкин и Морозов? А эти — «ч» и «к»? Чистил картошку, да?

Простокваша, ошеломленная неожиданным наскоком, сначала растерялась, но потом озлилась.

— А ты чего суешь мне в нос? Я тебе должна, да? Это ж писала Галя. У нее и спрашивай.

— А если она уехала? Ты должна была продолжать и знать, что она написала!

— А ты мне поручал продолжать? Эх, ты! Звеньевой! Машину-автомат нашел, да?

В спор вмешалась Вера. Она сказала, что записи не поздно сделать и сейчас, стоит только припомнить, кто и что делал. Девчонки и мальчишки начали припоминать. Но тут, как нарочно, встала новая трудность. Нюрка заявила, что она набрала позавчера три ведра ягод, а Алешка утверждал, что два. Никто не мог сказать, какие дела числились за Колей, сколько собрал ягод Митька.

Печальным получился и общий итог.

— На каждого не вышло и по одному большому делу в день, — удрученно заметил Алешка, стоя перед фанеркой с выписанными цифрами. — Что скажет Тимка? А Пашка Вобликов? Заулюлюкают всех.

— И не говори! — подперев щеку ладонью, вздохнула Нюрка. — Митька-то хоть и шалапутный, а кабы прибавил его трехдневную выработку, совсем другое дело бы вышло. И Колькину тоже…

Не огорчилась только Вера.

— Ничего, ребята, — сказала она. — Не всегда же удача к удаче. У старшеклассников на этой неделе тоже не все гладко шло. Вернутся они с работы — я поговорю с Сережей.

Однако говорить с вожатым не пришлось. Старшеклассники вернулись в лагерь очень поздно, уже в темноте. Сразу сели ужинать, а потом пошел дождь, и Сережа распорядился:

— Всем в постель! Завтра подъем и завтрак на час раньше. И работать нужно поусерднее нынешнего.

У Петьки, с опаской ожидавшего собрания, отлегло от сердца.

— Слыхал? — толкнул он Алешку. — До завтрашнего вечера разговора про итоги не будет. А за это время мы, знаешь, сколько сделаем?

— Правильно! — подхватил звеньевой. — Пошли к девчонкам, предупредим, чтобы готовились.

Посоветовавшись, решили выполнить за день не меньше чем по две нормы на человека. Да только просчитались и тут. Видно, не зря говорится в народе, что человек предполагает, а судьба располагает. Когда наутро звено явилось на место работы, стало вдруг ясно, что ягод там больше нету. Всей компанией, мальчишки и девчонки набрали каких-нибудь три-четыре ведра голубики. Можно было наскрести с ведро барбариса — кусты его там и тут попадались на поляне, — да разве ж это добыча?

Алешка снарядил разведку туда, где нашли ворованный мед. Но и она возвратилась ни с чем: смородину, открытую Андрюшкой, кто-то уже собрал.

— Что ж тогда делать? — садясь на валежину, разочарованно спросил Юрка. — Может, плюнуть на все да ехать домой?

— Ну вот! — укоризненно посмотрел на товарища Лян. — Как трудно, так, значит, домой?

— Зачем же так, Юра? — сказал и Алешка. — Если мы с тобой уедем, звено проиграет в соревновании, и старшеклассники засмеют всех. И тебя тоже.

Юрка покраснел.

— Да нет. Я это не серьезно… Только что ж делать?

— Делать всегда есть что, — наставительно сказал Лян. — Надо идти ручью вверх. Тайге сейчас добра много. Чего-нибудь найдем.

— А что, например?

— Я почем знаю? Может, рябину, может, бруснику. Увидим…

О кишмише, лимоннике и поразительных изменениях в характере Веры

На поиски отправились тут же. Петька с Юркой по плану должны были осмотреть склоны сопок левее ручья. Лян и Алешка двигались справа, а девчонки обшаривали самое дно долины и, чтобы по заблудиться, аукались.

Утро выдалось тихое, ясное и по-осеннему прохладное. Тайга стояла примолкшая, какая-то задумчивая и чуточку грустная. В воздухе там и тут медленно кружились первые оброненные липами листья, серебрились тонкие паутинки. Почти неслышно звенела деловитая перекличка синиц и поползней.

Петька и Юрка, с удовольствием вдыхая пропахший легкой прелью воздух, шагали по редколесью. Беспокоило отсутствие ягод. Сколько приятели ни рыскали — ни брусника, ни обещанная Ляном рябина не попадались. А виноградные лозы были без плодов. Вдруг Петька споткнулся и полетел в кусты. В ту же секунду раздалось громкое хлопанье крыльев, и с молоденькой, обвитой лианой пихты сорвалось несколько серых птиц.

— Уй ты, — забывая об ушибленном колене, закричал Петька. — Рябчики! Вот бы ружье!

Друзья подошли к дереву.

— Они клевали, наверно, вот это, — показал Юрка на лиану.

Вдоль светло-серого шершавого стебля, словно сережки, висели крупные зеленые ягоды величиной с небольшую сливу.

— Это ж волчьи ягоды!

— Почему волчья? Рябчики ели — значит, не ядовитые.

— Ага! Птицы да звери чего только не жрут. Ты медвежью черемуху пробовал?

— Какую медвежью?

— Да ту самую, что с бронзовой корой.

— А-а, ту? Конечно, пробовал.

— Ну вот. Видал, какая она горькая? И пачкается не хуже чернил. А медведи жрут да еще и облизываются.

Разговор прервали девчонки.

— Мальчишки-и-и! Иди-и-ит-е-е к нам! — закричала Людка. — Мы вошли лимо-о-о-онник!

— Лимонник? — глядя ни друга, переспросил Петька. — Какой лимонник?

— А такой! — махнул рукой Юрка. — Обскакали нас подружки.

Набрав в карманы ягод с лианы, друзья повернули к ручью. Когда приблизились к девчонкам, Лян с Алешкой были уже там. Людка тараторила:

— Вы обошли полянку справа. А мы шли сзади и напоролись. Глядим, и там лимонник, и там, и тут.

Нюрка стояла рядом и молчала, но в подоле у нее горел огонь — горка красных, будто зажженных солнцем, ягод.

— Да-а… А мы вот только и нашли, — протягивая горстку лесного крыжовника, хмуро произнес Петька. — Неизвестно даже, что такое.

Людка повернулась, по-куриному вытянула шею и вдруг, ни слова не говоря, начала хватать ягоды и совать в рот.

— Ну ты! Расклевалась! — пряча руку за спину, рассердился Петька. — Помрешь — отвечай за тебя.

— Помру? Вот сказал! — прыснула Людка. — Это ж кишмиш!

— Конечно, кишмиш, — подтвердил подходя Лян. — Попробуй сам.

Петька выбрал ягоду помягче и положил на язык. Она оказалась очень нежной, сладкой и пахучей.

— Вот дела! — удивился он. — С виду крыжовник, семечки, как у шелковицы, а пахнет ананасам… Значит, кишмиш можно собирать тоже? Да, Вера? Его можно есть?

— Еще и как, — улыбнулась девушка. — А много его там?

Петька посмотрел на Юрку.

— Кто знает? Но есть, наверно, и еще.

— А проверить нельзя, да? Это ж ерунда, — сказал Алешка и решительно зашагал по пробитой товарищами тропке.

За ним пошли и остальные.

Добравшись до опутанной лианами пихты, ребята с лета, как воробьи, набросились на ягоды. А когда наелись, Вера рассказала про кишмиш.

— Кишмиш, — сказала она, — по-ученому называется актинидией и встречается в тайге трех видов. Самый замечательный вид — актинидия аргута, тот самый, который нашли ребята. Его ягоды любят все обитатели тайги. В августе — сентябре к местам, где растет лиана, собираются и рябчики, и бурундуки, и белки, и тетерева. Мелкоту спугивают косули, пятнистые олеин, а за ними являются и косматые увальни — медведи.

Люди варят из кишмиши варенье, компоты, выжимают сладкий сок, делают сиропы. Лет сорок назад приморские мастера сделали из актинидии вино и послали на всемирную выставку в Париж. Напитку присудили самую высокую награду. А советские ученые определили, что витаминов в актинидии втрое больше, чем в лимоне и винограде.

— Во! Поняла, что мы нашли? — щелкнул пальцами под носом у Простокваши Петька. — Кишмиш! Это тебе не какой-нибудь несчастный лимонник!

Людка промолчала. Но зато заговорила Нюрка:

— Ишь задавала какой! Думаешь, девочки нашли, так и ерунда? Если хочешь знать, так лимонник ничуть не хуже кишмиша. Даже лучше. Скажи ему, Вера!

Вера посмотрела на маленького удэге.

— Пусть скажет Лян.

Лян повел плечом.

— Нюра сказала правильно. Охотники знают: бежишь изюбром — сердца выскочить хочет. А съел лимонник — опять сильный, беги хоть сутки.

— Понял? — повернулась Вера к Петьке. — Лимонник, конечно, не такой вкусный, как кишмиш, но есть все-таки можно. И целебный. Дай ему, Нюра, попробовать.

Девчонка протянула несколько кисточек Луковкину. Петька взял одну и внимательно осмотрел. Кисточка была такая же, как у черемухи, но красные, с горошину, ягоды сидели на ней плотнее — совсем как виноград в гроздьях.

— Пробуй, пробуй! — подзадорила Вера. — Какой у ягоды вкус?

Петька сморщился, пошлепал губами.

— Кто знает? Немного сладко, немного горько, пихнет лимоном и душистым перцем. А больше всего кисло.

— Разобрался. Иногда люди так и называют лимонник: ягода пяти вкусов. Он служит хорошим лекарством…

Петька смотрел на бывшую вожатую и удивлялся: надо же, как она изменилась в последнее время! Нет, она ничуть не подросла и даже не загорела. Только стала проще. Если в лагере девушка на каждом шагу командовала да всех одергивала, то сейчас ее почти не слышали. Работая поварихой, она добросовестно колдовала над борщами и запеканками, следила за посудой, а кончив дела у плиты, шла помогать товарищам на прополке или на стройке. Единственно, где Вера подавала свой голос, — это на общих собраниях отряда да на беседах. Но это было ведь в порядке вещей.

На заготовке ягод Вера начальницу из себя не строила тоже — как и другие, лазила с ведром по кустам, охотно участвовала в соревновании, нередко от души хохотала над проделками мальчишек. Петька заметил, что она не одергивала ребят даже тогда, когда это требовалось. А между тем мальчишки то и дело затевали разные фокусы.

— Полезли, Коля, на липу! — предлагал Митька. — Там дятел что-то долбил.

— А что ж? Полезли! — недолго думая, соглашался Коля.

Бросив ведра, друзья шли к облюбованному дереву, но по дороге натыкались на Веру.

— Куда вы? — спрашивала она.

— Хотим на липу забраться.

— А-а, — кивала Вера. — Интересно. Только не упадите вместе с липой. Она трухлявая, а на земле сушняк. Еще выколете глаза.

Где-нибудь у болотца ребятам приходило в голову другое.

— Тут после наводнения осталась небось рыба, — говорили они. — Давайте полазим. В траве можно ловить руками.

Вера не запрещала к это.

— Рыба, конечно, пригодится, — говорила она. — Я бы тоже полазила. Да боюсь пиявок. Их тут тысячи. А, может, и змеи есть. Помните, какую мы видели вчера?

Узнав, что липа может свалиться и придавить верхолаза, мальчишки останавливались и, состроив кислые мины, поворачивали назад. Напоминание про змею пугало еще больше.

В тот день ребята, как ни старались, выполнить по две нормы все-таки не сумели. Ягод в лесу была много, но спелые попадались редко.

— Эх жизнь-жестянка! — брякнул ведром о землю Алешка. — Уж сегодня-то Тимка да Мишка на нас отыграются.

Возвратились на пасеку нарочно позднее. Однако ни Сережи, ни старшеклассников возле дома не оказалось. У печки, одиноко гремя кастрюлями, возилась Тамарка Череватенко (в этот день она подменяла Веру).

— Явились? — недружелюбно осведомилась она. Но, увидев, что ребята невеселы, тут же смягчилась: — Чего носы повесили? Боитесь получить нагоняй?.. Не бойтесь. Никакого нагоняя не будет.

— А что случилось, Тома? — спросила Вера. — Куда девались ребята?

— Куда ж им деваться? Ночуют под копнами. Чтоб завтра не тратить время на дорогу. Примчался Тимка, уволок с печки котел с кашей, и поминай, как звали. Готовь тут для вас отдельно…

Случай выручил карапузиков вторично. А потом из Кедровки примчался с новостями Митька, и дела завертелись так, что о временных неудачах звена никто уже и не заикался.