За стеной фильтров. Что Интернет скрывает от вас?

Теоретически нет и не было системы, более способствующей ответственному подходу к пониманию и управлению нашим миром, чем Интернет. Но на практике он развивается в другом направлении. Создатель Всемирной сети сэр Тим Бернерс-Ли недавно отразил всю серьезность этой угрозы в своем призыве, опубликованном на страницах Scientific American под заголовком Long Live the Web («Да здравствует Сеть»)[421]. «Интернет, каким мы его знаем, — писал он, — в опасности… Некоторые из его самых успешных обитателей стали избавляться от принципов. Крупные социальные сети отгораживают информацию, опубликованную их пользователями, от остального Интернета… Правительства — как тоталитарные, так и демократические — ведут мониторинг онлайновых привычек, ставя под угрозу важнейшие права человека. Если мы, пользователи, позволим этим и другим трендам бесконтрольно распространяться, то Сеть может разбиться на мелкие островки».

В этой книге я постарался доказать, что взлет всепроникающей, встроенной в процесс потребления фильтрации меняет наше восприятие Интернета, а в конечном итоге и всего мира. В центре этой трансформации — тот факт, что впервые в истории среда способна понять, кто вы, что вам нравится и чего вы хотите. Даже если персонализирующий программный код не всегда попадает в точку, он работает достаточно четко, чтобы приносить прибыль — за счет не только доставки более эффективных рекламных сообщений, но и подстройки самой сути того, что мы читаем, видим и слышим.

В результате, хотя Интернет дает доступ к поразительному многообразию источников и вариантов выбора, за стеной фильтров мы многие из них упускаем. Он предоставляет новые возможности для личностного роста и экспериментов, но экономика персонализации выдвигает вперед статическую концепцию личности. У Интернета есть потенциал для децентрализации знания и контроля, а на практике он сосредоточивает контроль над тем, что мы видим, и возможностями, которые нам предлагаются, в руках все меньшего числа людей.

Естественно, развитие персонализированного Интернета имеет и ряд преимуществ. Я радуюсь возможности пользоваться Pandora, Netflix и Facebook так же, как и любой другой. Я очень ценю те возможности срезать путь в информационных джунглях, которые предоставляет Google (и без них не смог бы написать эту книгу). Но в этом движении к персонализации тревожит то, что оно по большей части невидимо и неподконтрольно пользователям. Мы даже не знаем, что видим все более противоречивый образ Интернета. Возможно, он знает, кто мы, однако мы сами не знаем, кем он нас считает и как использует эту информацию. Технология, призванная дать нам больше контроля над нашей жизнью, на самом деле отнимает у нас этот контроль.

В конечном счете, как сказал мне основатель Sun Microsystems Билл Джой, об эффективности информационных систем нужно судить по их общественным последствиям. «Если Интернет распространяет огромное количество информации, хорошо, но к чему это приводит? — задается он вопросом. — Если Интернет не помогает нам решать действительно серьезные проблемы, то какой от него толк? Нам нужно взяться за ключевые проблемы: климатические изменения, политическая нестабильность в Азии и на Ближнем Востоке, демографические проблемы и упадок среднего класса. С учетом проблем такого масштаба хочется надеяться, что возникнет новый класс заинтересованных в их решении лиц, однако есть наслоения, которые нас отвлекают: мнимые проблемы, развлечения, игры. Если наша система — при всей свободе выбора, которую она дает, — не уделяет им внимания, значит, что-то не так»[422].

И действительно, с нашими медиа не все в порядке. Однако Интернет вовсе не обречен, и тому есть одна простая причина: эта новая среда необычайно пластична. Ее великая сила состоит именно в способности меняться. И мы все еще можем изменить курс своими действиями, опираясь на корпоративную ответственность и государственное регулирование.

«Мы творим Сеть, — писал Тим Бернерс-Ли. — Мы выбираем, какие качества должны быть ей присущи, а какие нет. Ни в коем случае нельзя считать ее законченной (и уж тем более мертвой)». Мы все еще можем создать информационные системы, снабжающие нас новыми идеями, побуждающие нас мыслить по-новому. У нас есть шанс разработать медиа, которые будут показывать нам то, чего мы не знаем, а не отражать то, что мы делаем. Мы все еще можем соорудить системы, не запирающие нас в бесконечной петле самообольщения и не закрывающие простор для исследований в областях, не входящих в сферу наших интересов.

Но прежде нам нужна стратегия — понимание, к чему стремиться.

Мозаика

В 1975 году архитектор Кристофер Александер и группа его коллег начали выпускать серию книг, изменивших облик городского планирования, дизайна и программирования. Самая известная из них, «Язык шаблонов», — руководство, которое читается практически как религиозный текст. Оно полно цитат и набросков, сделанных от руки; это настольная книга, преподающая энтузиастам этого дела новый способ мышления о мире.

Вопрос, занимавший Александера и его команду в течение восьми лет исследований: почему одни места пышно росли и «работали», а другие — нет; почему одни города, районы, дома ждал расцвет, а другие оставались мрачными и заброшенными. Ключ ко всему, доказывал Александер, — это соответствие дизайна его жизненному и культурному контексту. И надежнее всего служит этой цели использование «языка шаблонов», набора дизайнерских спецификаций для устройства жизненного пространства.

Эта книга увлечет даже тех, кто не относит себя к архитекторам. В ней есть шаблон идеального детского уголка (например, потолок должен быть высотой от двух метров). Другой шаблон описывает высоты, «откуда можно посмотреть вниз и оглядеть ваш мир»[423]. «В каждом живом и целостном обществе, — писал Александер, — будет свой уникальный и особенный язык шаблонов»[424].

Есть в книге и весьма занимательные разделы, посвященные шаблонам успешных городов. Александер говорит о двух метрополисах — «гетерогенном городе», где вместе живут люди с разными жизненными стилями и прошлым опытом, и «городке гетто», где люди жестко группируются по категориям[425]. Гетерогенный город, в представлении Александера, «выглядит богатым, однако на самом деле подавляет все сколько-нибудь значимое разнообразие и блокирует большинство возможностей дифференциации»[426]. Невзирая на смешение людей и культур, все части города разнообразны в равной мере. Куда бы вы ни попали, город кажется одинаковым и выстроенным на основе базовых и простейших культурных черт.

В то же время в городе гетто некоторые люди оказываются в ловушке крохотного мира единственной субкультуры, совсем не отражающей их истинную сущность. При отсутствии связей и пересечений между разными сообществами субкультуры, составляющие город, не развиваются. В результате гетто порождают стагнацию и нетерпимость.

Впрочем, Александер говорит и о третьей возможности: это благополучная среда где-то посередине между закрытыми гетто и недифференцированной массой гетерогенного города. Он называет ее мозаикой субкультур. Чтобы создан, такой город, по его мнению, проектировщики должны стимулировать появление районов со своим культурным характером, «но, хотя эти субкультуры особенные и отделены друг от друга, они не должны быть закрытыми; они должны быть легкодоступны, чтобы человек мог без труда перемещаться и поселиться в той, которая подходит ему лучше всего»[427]. Мозаика Александера основана на двух соображениях о человеческой жизни. Во-первых, человек может в полной мере стать собой только там, где «получает поддержку своей уникальности благодаря людям и ценностям, которые его окружают»[428]. И во-вторых, как подсказывает цитата, вынесенная в эпиграф этой главы, нужно иметь возможность рассмотреть массу разных образов жизни, чтобы выбрать для себя самый подходящий. Так и функционируют лучшие в мире города: они культивируют динамичное разнообразие культур и позволяют своим жителям найти путь к тем районам и традициям, где они в большей степени чувствуют себя как дома.

Александер писал о городах, но в «Языке шаблонов» прекрасно то, что его можно применить к любому пространству, где собираются и живут люди, включая Интернет. Онлайновые сообщества и ниши чрезвычайно важны. Там формируются и проверяются на практике новые идеи, стили, темы и языки. Там мы чувствуем себя как дома. Интернет, построенный по модели описанного Александером гетерогенного города, будет не самым приятным местом: клубящийся хаос фактов, идей и коммуникаций. Но в то же время никто не захочет жить в городе гетто — а именно туда заведет нас персонализация, если она окажется слишком тщательной. В худшем случае стена фильтров запрет нас в информационном гетто, где мы не сможем ни видеть, ни исследовать огромный мир других возможностей. Нужно, чтобы наши онлайновые градостроители нашли баланс между релевантностью и серендипностью, комфортом от посиделок с друзьями и оживлением от встречи с незнакомцами, уютными нишами и обширными открытыми пространствами.

Что могут отдельные люди

Исследователь социальных медиа Дана Бойд справедливо предупреждала, что нам грозит «психологический эквивалент ожирения»[429]. Создание здоровой информационной диеты требует определенных действий со стороны компаний, обеспечивающих поставки пищи, но ничего не выйдет, если мы сами не изменим свои привычки. Поставщики сладкого сиропа едва ли откажутся от привычной практики, пока покупатели не продемонстрируют, что ждут чего-то другого.

И вот с чего надо начать: перестаньте быть мышью.

В одном из эпизодов радиопередачи This American Life («Американская жизнь»)[430] ведущий Айра Гласс выясняет, как создать более эффективную мышеловку[431]. Он беседует с Энди Вулвортом — сотрудником крупнейшей в мире компании по производству мышеловок, который ищет идеи для новых моделей этих устройств. Предлагаемые идеи варьируются от совсем непрактичных (мышь попадает в антифриз, после чего раствор нужно выносить в ведре) до довольно жутких (убийство грызунов с помощью ядовитого газа).

Но фокус в том, что во всех этих идеях нет нужды. У Вулворта легкая работа, потому что существующие мышеловки очень дешевы и эффективны в 88 процентах случаев. Они работают, потому что мыши при поиске еды обычно следуют одному и тому же маршруту, пролегающему в пределах трех метров от места, где они живут, и пробегают по нему до 30 раз в день. Поместите мышеловку неподалеку — и шанс, что мышь попадется, будет очень высоким[432].

Большинство из нас потребляют информацию подобно мышам. Видимо, я тоже: есть 3–4 сайта, на которые я часто захожу каждый день, и я редко меняю что-то или добавляю в меню новые страницы. «Неважно, где мы живем — в Калькутте или Сан-Франциско, — говорил мне Мэтт Колер, — большую часть времени мы все делаем примерно одно и то же, снова и снова. Выпрыгнуть из этой петли непросто»[433]. Привычки трудно изменить. Но подобно тому, как вы узнаете больше о месте, где живете, отправляясь на работу новым маршрутом, изменение своих маршрутов в онлайне кардинально повышает вероятность наткнуться на новые идеи и новых людей.

Просто расширяя свои интересы и обозначая новые их направления, вы даете персонализирующим программам больше пространства для работы. Человека, обозначившего интерес к опере, комиксам, политике в ЮАР и Тому Крузу, труднее втиснуть в некие рамки, чем того, кто указал в своих интересах лишь одну из этих тем. И если вы будете постоянно смещать фокус внимания к периферии своих знаний, ваши представления о мире расширятся.

Сойти с протоптанной дорожки сперва страшно, но, находя новых людей, новые идеи и культуры, мы получаем весьма яркий опыт. Он помогает нам чувствовать себя людьми. Случайные озарения — кратчайший путь к радости.

Что касается проблемы «каскада идентичности», описанной в главе 4, то отчасти ее помогает устранить регулярное удаление cookie-файлов, которые ваш интернет-браузер использует для вашей идентификации. Сегодня в большинстве браузеров стереть cookie-файлы довольно просто: выберите «Опции» или «Настройки» и найдите в них пункт «Удалить cookie-файлы». Многие персонализированные рекламные сети дают потребителям возможность отключиться от них. Я публикую актуальный и подробный список адресов, позволяющих отключать персональные настройки, на сайте этой книги: www.thefilterbubble.com.

Но в целом персонализация неизбежна, так что для большинства из нас полное ее отключение — не лучший путь. Конечно, все свои действия в онлайне можно вести «инкогнито», делясь минимумом личной информации, но это непрактично: многие сервисы в таком случае просто неработоспособны. (Вот почему мне не кажется осмысленной стратегией введение списка людей, действия которых отслеживать нельзя (Do Not Track), — сейчас такую возможность рассматривает Федеральная торговая комиссия США.) И, естественно, Google модифицирует результаты запросов исходя из вашего интернет-адреса, местоположения и ряда других факторов, даже если вы нигде не вводили свой логин и зашли в Сеть с совершенно нового ноутбука.

Более правильный подход — пользоваться сайтами, дающими пользователям больше возможностей контроля и четко сообщающими, как работают их фильтры и как они используют ваши личные данные.

Возьмем, к примеру, Twitter и Facebook. Во многих отношениях эти сайты очень похожи. Оба дают возможность делиться информацией и ссылками на видео, новости и фотографии. Оба позволяют узнавать мнения людей, которые вам интересны, и не показывать тех, кто вас не интересует.

Однако вселенная Twitter базируется на нескольких очень простых и довольно прозрачных правилах, которые один поклонник назвал «тонким слоем регулирования». Если вы не пойдете на крайние меры и не закроете для людей свой аккаунт, все, что вы публикуете, будет доступно всем. Вы можете подписаться на чью угодно ленту новостей без их согласия, и в итоге вы получите хронологически выстроенный поток обновлений, включающий все публикации.

А вот законы информационной вселенной Facebook до безумия туманны и, кажется, меняются чуть ли не ежедневно. Если вы публикуете обновление своего статуса, ваши друзья могут его увидеть, а могут и не увидеть, как и вы — их обновления. (Это касается и «Последних новостей»: многие считают, что под этим заголовкам выводятся все обновления, а на самом деле нет.) Разные типы контента могут показываться с разной частотой: к примеру, если вы публикуете видео, его ваши друзья увидят с большей вероятностью, чем обновление статуса. Информация, которой вы делитесь с сайтом, сегодня может быть закрытой, а завтра публичной. Например, пользователям могут предложить обозначить страницы, на которые они подписаны, с условием, что эта информация будет доступна только их друзьям, а потом сделать ее открытой для всех. Но именно так поступил Facebook в 2009 году — и для этого поступка нет оправдания.

Поскольку Twitter действует на основе нескольких простых и очень понятных правил, он также менее подвержен тому, что венчурный капиталист Брэд Бернем (чья компания Union Square Ventures была главным инвестором Twitter на ранней стадии) называет «тиранией умолчания». Установление варианта «по умолчанию», когда у людей есть выбор, дает вам большую власть. Экономист Дэн Ариели иллюстрирует этот принцип с помощью диаграммы, показывающей активность доноров органов в разных европейских странах. В Англии, Нидерландах и Австрии доля людей, согласных пожертвовать свои органы после смерти, колеблется в районе 10–15 процентов, а во Франции, Германии и Бельгии заметно превышает 90 процентов[434]. Почему? Потому что в первой группе стран нужно подписать согласие на то, чтобы пожертвовать органы после смерти. Во второй же нужно специально оговорить, что вы не даете такого разрешения.

Если мы полагаемся на вариант «по умолчанию» при решении судьбы друзей, нуждающихся в новых легких и сердцах, то, конечно, мы позволим определять за нас и порядок доступа к информации. Не потому, что мы глупы. Дело в том, что мы весьма заняты, можем уделять ограниченное внимание принятию решений и полагаемся на то, что если все остальные поступают так или иначе, то и для нас это нормально. Однако такое доверие зачастую необоснованно. Facebook пользовался этой властью весьма целенаправленно, меняя установки конфиденциальности, чтобы побудить больше людей показывать свои сообщения всем. И поскольку разработчики программного обеспечения четко понимают власть «умолчания» и возможности ее использования для увеличения своей прибыли, их заявления, что пользователи могут отказаться от публикации своих личных данных, кажутся несколько лицемерными. Чем меньше правил и чем прозрачнее система, тем меньше возможностей устанавливать что-то по умолчанию.

PR-отдел Facebook так и не отреагировал на мои письма с просьбой об интервью (возможно, потому что критичное отношение MoveOn к практике конфиденциальности им широко известно). Но, вероятно, они ответили бы, что это дает пользователям больше выбора и возможностей контролировать использование сервиса, чем Twitter. И правда, в настройках Facebook можно обнаружить массу разнообразных параметров, которые пользователи могут поменять.

Однако чтобы люди действительно могли что-то контролировать, нужно совершенно четко обозначить, каковы варианты, ведь выбирать можно только из известного. С этой проблемой многие столкнулись, пытаясь запрограммировать свои видеомагнитофоны: в них есть уйма разных функций, но на то, чтобы сообразить, как сделать с их помощью хоть что-то, уйдет полдня и куча нервов. Когда дело касается важных вопросов вроде защиты конфиденциальности данных и настройки онлайновых фильтров, недостаточно сказать, что вы разберетесь, если внимательно изучите инструкцию.

Короче говоря, на данный момент Twitter позволяет довольно легко управлять вашими фильтрами и ясно дает понять, что и почему вы видите, тогда как в Facebook и того и другого практически невозможно добиться. При прочих равных, если вас волнует контроль над стеной фильтров, лучше пользоваться сервисами вроде Twitter, чем сайтами вроде Facebook.

Наше общество все больше зависит от алгоритмов, и наши общественные функции — от ведения полицейских баз данных до управления электросетями и школами — выполняются при поддержке компьютерных программ. Нам нужно понять, что общественные ценности в области справедливости, свободы и открытия новых возможностей должны быть встроены в процесс написания программного кода и влиять на задачи, ради которых он создается. Как только мы осознаем это, то сможем выяснять, до чего нам есть дело, и представлять, как бы мы решили задачу, если бы стремились к чему-то иному.

Например, активисты, пытающиеся решить проблему «джерри-мендеринга» — закулисного процесса нарезки избирательных округов, дающего преимущество той или иной партии[435], — давно предлагали заменить политиков, решающих этот вопрос, программами. Кажется, все здорово: введите базовые принципы разметки округов, статистику о населении — и получите новую политическую карту. Но это не обязательно решит ключевую проблему, поскольку само устройство алгоритма имеет политические последствия: например, группировка населения по городам, этнической принадлежности или естественным границам территорий может повлиять на то, какая партия сохранит места в парламенте, а какая — нет. И если публика не будет уделять должного внимания работе алгоритма, то эффект может получиться противоположным: та или инаи партия получит преимущество с одобрения «нейтрального» кода.

Иными словами, очень важно хотя бы на базовом уровне понимать принципы работы алгоритмов. Гражданам все чаще придется принимать решения о программах, которые влияют на общественную и государственную жизнь. И даже если вы недостаточно подкованны, чтобы вчитываться в тысячи строк программного кода, все-таки надо знать хотя бы основные моменты: как выделяются переменные, как устроены программные циклы, что хранится в памяти, — и быть в курсе того, как эти системы работают и где могут совершить ошибку.

Изучить основы программирования, может быть, даже практичнее, чем изучать иностранный язык, особенно на первых порах. Имея несколько часов времени и базовую платформу, вы можете освоить составление программы «Здравствуй, мир!» и увидеть, как ваши идеи оживают. Через несколько недель вы будете делиться ими со всей Сетью. Чтобы научиться мастерски программировать, надо гораздо больше времени (как и в любой другой профессии), однако даже знание основ приносит большую отдачу. Чтобы достичь уровня, позволяющего понять, что же делают отдельные фрагменты кода, много времени не нужно.

Изменение нашего поведения это часть процесса, позволяющего пробить стену фильтров. Но пользы будет немного, если компании, продвигающие персоналпаацпю, тоже не начнут действовать иначе.

Что могут компании

Вполне понятно, что стремительно взлетающие на вершину гуглы и фейсбуки нашего мира не успевают осознать свою ответственность. Но крайне важно, чтобы они в самом скором времени поняли, какова их ответственность перед обществом. Уже недостаточно заявлять, что персонализированный Интернет — лишь производная от работы механизмов, обеспечивающих релевантность.

Для начала компании могут сделать свои системы фильтрации более прозрачными для публики, чтобы можно было обсуждать, как они исполняют свои общественные обязательства.

Как говорит Ларри Лессиг, «политическая реакция возможна лишь тогда, когда регулирование прозрачно»[436]. И тот факт, что компании, чья официальная идеология вращается вокруг открытости и прозрачности, сами настолько непрозрачны, — вовсе не случайность.

Facebook, Google и другие игроки рынка фильтрации утверждают, что публикация любой информации об алгоритмах — это раскрытие их бизнес-секретов. Но эта линия обороны куда менее убедительна, чем кажется на первый взгляд. Главное преимущество обеих компаний — необычайно большое число людей, доверяющих им и пользующихся их услугами (помните, как это привязывает потребителя к поставщику?). Как пишет Дэнни Салливан в своем блоге Search Engine Land, поисковик Microsoft Bing выдает «весьма конкурентоспособные» результаты, однако число его пользователей крошечно по сравнению с аудиторией конкурента. Google остается впереди не благодаря своим формулам, а благодаря числу людей, пользующихся им каждый день. PageRank и другие важные элементы этой поисковой системы «на самом деле относятся к наименее тщательно хранимым секретам в мире», — говорит сотрудник Google Амит Сингал[437].

Представители Google также утверждали, что им нужно держать свой алгоритм в строгом секрете, поскольку если он станет известен, то его проще будет перехитрить. Однако открытые системы сложнее одурачить, чем закрытые, именно потому, что в их случае в устранении лазеек заинтересованы все. Скажем, операционная система Linux, чей код открыт, более безопасна и лучше сопротивляется проникновению хакеров, чем системы с закрытым кодом вроде Microsoft Windows или Apple OS X.

Не так уж важно, становятся ли программные продукты более надежными и эффективными от хранения их алгоритмов в секрете или нет. Важнее то, что эта секретность защищает компании от ответственности за принимаемые решения, поскольку в этом случае в суть их деятельности трудно проникнуть извне. Но даже если полная прозрачность невозможна, все же компании должны пролить свет на свои подходы к фильтрации и сортировке.

Google, Facebook и другие гиганты мира новых медиа могут найти источник вдохновения в институте газетных омбудсменов, который стал важной темой для обсуждения в середине 60-х.

Филип Фойзи, топ-менеджер Washington Post, озвучил одно из самых ярких обоснований этой практики. «Недостаточно говорить, — писал он, — что наша газета каждое утро играет роль нашего собственного кредо, что в конечном счете мы сами себе омбудсмены. Практика доказала, что это не так и в принципе невозможно. Но даже если бы это и было возможно, то мы не смогли бы никого в этом убедить. Если мы просим читателя поверить, что способны честно и объективно относиться к самим себе, мы слишком многого от него ждем»[438]. Редакция газеты сочла его аргументы убедительными и в 1970 году назначила первого омбудсмена.

«Мы знаем, что медиа представляет собой великую дихотомию», — говорил Артур Науман, много лет работавший омбудсменом газеты Sacramento Bee, в своей речи в 1994 году. С одной стороны, СМИ должны быть успешным бизнесом, приносящим прибыль. «Но с другой стороны, речь идет о доверии общества, о своего рода общественных коммуникациях. Медиа — это институт, наделенный колоссальной властью над обществом, которая позволяет влиять на мысли и действия, освещая новости тем или иным образом. Эта власть может нанести ущерб обществу, а может пойти ему во благо»[439]. Было бы прекрасно, если бы представители новых медиа следовали этим принципам. Для начала — назначили независимых омбудсменов и дали больше информации о том, как работают их мощные алгоритмы фильтрации.

Прозрачность — это не только доступность нутра системы для общественности. Как демонстрирует противопоставление Twitter и Facebook, она также подразумевает, что отдельные пользователи интуитивно понимают, как работает система. Это необходимо, чтобы люди могли контролировать эти инструменты и пользоваться ими — а не чтобы инструменты контролировали нас и пользовались нами.

Прежде всего, мы должны лучше себе представлять, какими нас видят эти сайты. Google утверждает, что это позволяет «панель инструментов», где можно отслеживать все подобные данные и управлять ими. На деле она весьма запутанна и многослойна, и среднему пользователю практически невозможно разобраться в ней и пользоваться ею. Facebook, Amazon и другие компании не дают пользователям из США скачать полный комплект персональных данных, которыми эти компании пользуются, а в Европе законы требуют именно этого. Вполне резонно ожидать, что информация, которую мы передаем компаниям, будет нам доступна, и большинство американцев, по данным Калифорнийского университета в Беркли, разделяют это ожидание[440]. У нас должна быть возможность заявить: «Вы ошибаетесь. Может, я и был когда-то серфером, фанатом комиксов или демократов, но сейчас — уже нет».

Одного знания, какую именно информацию о нас хранят компании, недостаточно. Они также должны гораздо четче объяснить нам, как они ее используют: какая часть ее персонализирована, до какой степени и на каких основаниях. Посетитель персонализированного сайта новостей должен иметь возможность посмотреть, сколько людей видят разные статьи — возможно, даже увидеть цветную карту, показывающую области общего и особенного. Естественно, это предполагает признание того, что персонализации в принципе существует, — а в ряде случаев у компаний есть серьезные основания не признавать этого. Однако их резоны по большей части носят коммерческий, а не этический характер.

Бюро интерактивной рекламы (Interactive Advertising Bureau — IAB) уже работает над этим. IAB, отраслевая ассоциация онлайновых рекламных агентств, пришла к выводу, что, если сервисы персонализированной рекламы не расскажут пользователям, как именно происходит персонализация, потребители в конце концов разозлятся и потребуют от правительства урегулировать этот процесс. Поэтому ассоциация побуждает своих участников выводить с каждой рекламой кнопки, позволяющие узнать, на какие персональные данные она опирается, как изменить их или вовсе отключить их использование. Поставщики контента, которые используют схожие механизмы персонализации, также должны рассмотреть такую возможность.

Но и в этом случае прозрачность не решает проблемы, если компании не уделяют внимание нескольким параметрам: повышение вероятности случайных открытий, более гуманистичный и тонкий подход к идентичности, освещение общественных проблем и культивация гражданственности.

Пока компьютеры лишены сознательности, сочувствия и разума, в пропасти между нашими реальными личностями и сигналами, на основе которых создается персонализированная среда, многое будет теряться. И, как я писал в главе 4, алгоритмы персонализации могут провоцировать «замкнутый цикл идентичности»: то, что программа знает о вас, определяет вашу медийную среду, а медийная среда влияет на ваши будущие предпочтения. Этой проблемы можно избежать, но тогда алгоритмы должны обеспечивать приоритет принципа «фальсификации»: стремиться опровергнуть свое представление о вас. (Например, если Amazon решит, что вы поклонник криминальных романов, ему стоит активно предлагать вам книги других жанров, чтобы проверить свою первоначальную гипотезу.)

Компании, обладающие большой редакторской властью, также должны приложить больше усилий к развитию публичного пространства и гражданственности. Конечно, кое-что они уже предпринимают: те, кто зашел на Facebook 2 ноября 2010 года[441], увидели баннер с вопросом о том, проголосовали ли они. Проголосовавшие поделились этой новостью со своими друзьями, а поскольку некоторые голосуют под давлением окружения, вполне возможно, что Facebook увеличил число волеизъявившихся. Google много работал над тем, чтобы сделать информацию об участках для голосования более открытой и легкодоступной. Ссылки на этот инструмент выводились в тот день на главной странице Google. Неизвестно, стремились ли компании таким образом повысить свою прибыль (функция «найди свой участок», вероятно, была бы прекрасна для политической рекламы) или нет, однако оба проекта привлекли внимание пользователей к возможности политического участия и проявления гражданской позиции.

Ряд пишущих о новых технологиях программистов и журналистов, с которыми я общался, лишь поднимали брови на вопрос о том, могут ли персонализированные алгоритмы добиться чего-то большего на этом фронте. В конце концов, как заметил один из них, кто будет решать, что важно, а что нет? Со стороны разработчиков Google, по мнению другого, было бы неэтично придавать некоторым видам информации большее значение, чем другим. Хотя вообще-то именно этим они все время и занимаются.

Оговорюсь, что я вовсе не тоскую по прошлому, когда небольшая группа всемогущих редакторов в одностороннем порядке решала, что важно, а что нет. Очень многие по-настоящему важные темы (например, геноцид в Руанде) не прошли этот фильтр, тогда как многие не слишком существенные новости оказались на первых страницах газет. Но я также не думаю, что нам стоит совсем списывать со счетов этот подход. В Yahoo News считают, что возможен и промежуточный вариант: сочетание автоматической персонализации с традиционным редакторским руководством. Некоторые темы видны всем, поскольку они исключительно важны. Другие показываются только отдельным пользователям. И хотя команда редакторов Yahoo тратит массу времени на интерпретацию данных о кликах и изучение того, какие статьи пошли хорошо, а какие нет, они не слепо подчиняются этой методике. «Наши редакторы воспринимают аудиторию как людей со своими интересами, а не просто как поток данных о популярности новостей, — сказал мне один сотрудник Yahoo News. — Как бы мы ни ценили эти данные, их отфильтровывают люди, думающие о том, какого черта все это значит. Почему статья по этой теме, которую мы считаем важной для читателей, не так популярна? Как мы можем расширить ее аудиторию?»[442]

Возможны и чисто программные решения. Например, почему бы не взять за основу всеобщие представления о том, что важно? Представьте на секунду: что если бы рядом с каждой кнопкой «Мне нравится» на Facebook была и кнопка «Важно»? И все материалы можно помечать как одной из этих кнопок, так и обеими. И Facebook мог бы опираться на оба этих сигнала — что людям нравится и что они считают действительно важным, — чтобы насыщать вашу ленту новостей и делать ее более индивидуальной. Ясное дело, в таком случае в нее чаще будут попадать новости из Пакистана, даже учитывая, что у каждого человека весьма субъективное понимание важного. Коллаборативная фильтрация вовсе не обязательно приводит к импульсивному медиапотреблению: все дело в том, какие ценности фильтры стремятся вывести на первый план. Или же Google и Facebook могут установить над результатами поиска и новостной лентой бегунок от позиции «только то, что нравится мне» к позиции «то, что нравится другим людям, а я, вероятно, возненавижу». Это позволит пользователям находить личный баланс между жесткой персонализацией и более разнообразным информационным потоком. У такого подхода два преимущества: он покажет людям, что персонализация имеет место, и вручит контроль над ней самим пользователям.

У архитекторов стены фильтров есть и еще одна задача. Они могут заложить в систему возможность случайных озарений, чтобы их фильтры могли показывать людям темы, лежащие за пределами их обычного опыта. Зачастую это будет входить в противоречие с задачей оптимизации в краткосрочной перспективе: система персонализации, включающая элемент случайности, по определению принесет меньше кликов. Но по мере того как осведомленность о проблеме персонализации будет расти, в долгосрочной перспективе это окажется правильным шагом: потребители, возможно, станут выбирать именно те системы, которые грамотно представляют им новые темы. Возможно, нам нужна противоположность премии Netflix — «Серендипная премия» для систем, которые лучше всего удерживают внимание читателей, демонстрируя им новые темы и идеи.

Если такой сдвиг в сторону корпоративной ответственности кажется вам невероятным, имейте в виду, что подобные прецеденты уже имели место. В середине XIX века выпуск газеты не был солидным делом. Газеты четко придерживались своей партийной линии и были резко идеологизированными. Искажение фактов ради удовлетворения сиюминутных потребностей владельцев или же просто разнообразия было обычным делом. Именно на эту культуру оголтелой коммерциализации и манипуляций обрушился в свое время Уолтер Липпман.

Но когда газеты стали прибыльным бизнесом и важным институтом, они начали меняться. В нескольких крупных городах стало возможно выпускать газеты, гонящиеся не только за скандалами и сенсациями — отчасти потому, что их владельцы не могли себе этого позволить. Суды начали признавать, что журналистика представляет общественный интерес, и выносить соответствующие решения. Потребители стали требовать более скрупулезного и добросовестного редактирования.

Зародилась редакторская этика. Не все работники СМИ ее придерживались, а другие не всегда следовали ей так тщательно, как хотелось бы. Периодически она грубо нарушалась: доступ журналистов к власти подрывал правдивость их публикаций, а требования рекламодателей ставились выше потребностей читателей. Но в конечном итоге эта этическая система все-таки была нашим спутником в весьма бурном веке.

Теперь флаг передается новому поколению редакторов и кураторов, и важно, чтобы они подхватили его и несли с гордостью. Нам нужны программисты, встраивающие публичную жизнь и гражданственность в создаваемые ими миры. И нам нужны пользователи, призывающие к ответственности, когда стремление к монетизации уводит их в ином направлении.

Что могут правительства и граждане

Компании, возводящие стену фильтров, способны сделать многое, чтобы смягчить негативные последствия персонализации. Идеи, изложенные выше, лишь первые шаги. Но некоторые из перечисленных проблем слишком важны, чтобы отдать их решение на откуп частным коммерческим компаниям. И вот здесь в игру вступают правительства.

Как сказал Эрик Шмидт Стивену Колберту, Google всего лишь компания[443]. Даже если и есть способы решения проблем, не отнимающие у компании прибыль — а они, вероятно, есть, — воплощение их в действительность не всегда будет главным приоритетом бизнеса. Так что, когда каждый из нас сделает все возможное, чтобы пробить стену фильтров, а компании пойдут на те шаги, на которые они готовы, наверняка появится потребность и в государственном надзоре, гарантирующем, что мы контролируем наши онл айн-инструменты, а не наоборот.

Касс Санстейн предложил в своей книге Republic.com своего рода «доктрину честности» для Интернета, согласно которой сборщики информации должны показывать аудитории две стороны медали[444]. Позже он изменил свое мнение, но изначально предлагал, чтобы по закону кураторы контента были обязаны ориентироваться на общественный интерес и демонстрировать читателям разные варианты аргументации. Я скептически отношусь к этому и согласен с аргументами, из-за которых сам Санстейн отказался от своей идеи: редактирование и кураторство — полная нюансов и динамичная задача, в равной мере искусство и наука, и трудно представить, каким образом можно урегулировать редакторскую этику, чтобы не повредить медийным экспериментам, стилистическому разнообразию и дальнейшему росту.

Сейчас Федеральная торговая комиссия США предлагает ввести список тех пользователей, отслеживать действия которых запрещено (Do Not Track). Эта концепция основана на весьма успешном опыте — внедрении списка телефонных номеров, которые долясны быть изъяты из рекламных баз (Do Not Call). На первый взгляд отличная идея: появится единая площадка, где можно отключить все инструменты онлайн-мониторинга, обеспечивающие персонализацию. Однако выбор, вероятно, будет совсем прост: или вы в игре, или нет, — и сервисы, которые зарабатывают за счет персонализации, могут просто закрыть свои услуги для людей из этого списка. Если они увидят, что большая часть сайтов закрыта для них, они быстро вычеркнут себя из списка, и в результате служба сыграет обратную роль: «докажет», что людям наплевать на отслеживание их данных, тогда как на самом деле большинству из нас нужен более тонкий и гибкий способ контроля.

Самое правильное, на мой взгляд, потребовать от компаний, чтобы они передали нам реальный контроль над нашими персональными данными. Как ни забавно, хотя онлайн-персонализация — довольно новый феномен, принципы такого контроля ясны уже несколько десятилетий. В 1973 году, при Никсоне, министерство жилья, образования и социального обеспечения рекомендовало ввести в законодательство правила о «добросовестной работе с информацией»: — Вы должны знать, кто располагает вашими персональными данными, какими именно и как они используются.

— У вас должна быть возможность предотвратить использование информации о вас не в тех целях, для которых она собиралась.

— У вас должна быть возможность исправить некорректную информацию о себе.

— Ваши данные должны быть надежно защищены.

Прошло почти 40 лет, а эти принципы в целом верны, и мы по-прежнему ждем их практической реализации. Но откладывать больше нельзя: в обществе, где становится все больше работников умственного труда, наши персональные данные и наш «личный бренд» стоят дороже, чем когда-либо. Ваши онлайновые «следы» — один из самых ценных ваших активов, особенно если вы блогер или журналист, снимаете смешные видео или записываете музыку, учите других или зарабатываете на жизнь консультированием. Но если изображение Брэда Питта запрещено использовать в рекламе часов без его разрешения, то Facebook почему-то спокойно может использовать ваше имя, чтобы продать что-нибудь вашим друзьям.

Операторы проталкивают эту концепцию в судах по всему миру: «всем будет лучше, если ваша онлайновая жизнь останется в наших руках». Они доказывают, что возможности и уровень контроля, которые получают потребители, пользуясь их онлайн-инструментами, перевешивают ценность их личных данных. Но потребители не имеют подходящих инструментов, чтобы проверить, верны ли эти рассуждения. Да, возможности контроля, которые вы получаете, очевидны; но тот контроль, который вы теряете (потому что, скажем, на основе ваших персональных данных вам в чем-то отказывают), невидим. И эта асимметрия в понимании огромна.

Что еще хуже, даже если вы тщательно изучили политику конфиденциальности компании и решили, что передать ей права на ваши персональные данные на таких условиях вполне оправданно, большинство компаний сохраняют за собой право менять правила игры в любой момент. Например, Facebook обещал пользователям, что если они установят какие-то отношения со «страницей» организации или музыканта, то эта информация будет доступна лишь их друзьям.

Но в 2010 году компания решила, что все эти данные будут публичными; оговорка в политике конфиденциальности (как и у многих других компаний) позволяет менять правила задним числом. По сути, это дает бизнесу практически неограниченную власть распоряжаться персональными данными так, как им кажется уместным.

Чтобы воплотить в жизнь принцип «добросовестной работы с информацией», нам нужно начать рассматривать персональные данные как вид частной собственности и защищать наши права на них. Персонализация основана на экономической транзакции, ставящей потребителей в неравные условия: Google может понимать, насколько для него выгодно знание вашей расы, но вы не в курсе дела. Выгоды очевидны (бесплатная электронная почта!), а вот недостатки (упущенные возможности и контент) невидимы. Отношение к личным данным как к форме собственности обеспечит ббльшую честность на этом рынке.

Персональные данные — особый род собственности, поскольку вы заинтересованы в них еще долгое время после того, как они стали известны кому-то. Вероятно, не стоит разрешать потребителям продавать все свои данные навсегда. Образцом могут быть действующие во Франции «законы морали», по которым художники сохраняют некоторый контроль над тем, что происходит с их произведениями после продажи. (И если уж говорить о Франции, то, хотя европейские законы значительно ближе к принципам «добросовестной работы с информацией», во многих случаях они исполняются гораздо хуже — отчасти потому, что индивидам гораздо сложнее судиться с нарушителями закона.)

Исполнительный директор Информационного центра по электронной приватности Марк Ротенберг говорит: «Мы не должны исходить из предположения, что мы не можем получить бесплатные услуги без серьезного нарушения конфиденциальности»[445]. И дело не только в приватности. Дело еще и в том, как наши данные влияют на контент и возможности, которые мы видим или не видим. И еще в том, чтобы мы были способны отслеживать данные, отражающие нашу жизнь, и управлять ими с той же легкостью, с какой это делают компании вроде Acxiom и Facebook.

Технологи из Кремниевой долины иногда представляют это как битву, в которой невозможно одержать победу: люди уже потеряли контроль над своими личными данными, они никогда не вернут его, надо просто повзрослеть и научиться жить с этим. Но чтобы законы о персональной информации работали, они не обязательно должны быть идеальными: ведь законодательный запрет на воровство нельзя считать бесполезным лишь потому, что иногда люди воруют и выходят сухими из воды. Сила закона добавляет трения в процесс передачи определенных видов информации, и зачастую даже небольшое трение многое меняет.

К тому же и сейчас есть законы, реально защищающие личные данные. Например, закон о добросовестности кредитной отчетности (Fair Credit Reporting Act) требует, чтобы кредитные агентства раскрывали потребителям их истории и уведомляли их, когда они могут столкнуться с дискриминацией на основе этих историй. Это немного, но, учитывая, что раньше потребители даже не могли узнать, содержит ли их кредитная история ошибки (а по данным U. S. PIRG[446], в 70 процентах историй ошибки есть), все же шаг сделан в верном направлении[447].

Еще более важным шагом было бы учреждение ведомства, ведущего надзор за использованием персональных данных. В ЕС и многих других промышленно развитых странах такие органы есть, а вот США отстали от них: ответственность за защиту личной информации делится между Федеральной торговой комиссией, министерством торговли и другими ведомствами. Сейчас, когда начинается уже второе десятилетие XXI века, пришло время отнестись к этому серьезно.

Все это нелегко: личные данные — движущаяся мишень, так что баланс интересов потребителей и граждан, с одной стороны, и интересов компаний — с другой, потребует длительной тонкой настройки. Новые законы могут оказаться даже более тягостными, чем те практики, которые они должны предотвратить. Но это как раз аргумент в пользу того, чтобы сделать все правильно и быстро, пока компании, зарабатывающие на персональной информации, не получат еще более сильные стимулы заблокировать принятие таких законов.

Вряд ли так уж просто будет обеспечить сдвиг в регулировании — учитывая, какие деньги крутятся в этой сфере и какую власть они имеют над американской законодательной системой. Чтобы спасти цифровую среду от нее самой, понадобится новый тип избирателей — цифровые экологи, граждане нового онлайнового пространства, собирающиеся вместе, чтобы защитить все прекрасное, что там есть.

В следующие несколько лет будут написаны правила, которые станут управлять онлайновым миром еще десятилетие или даже дольше. И огромные интернет-корпорации выстраиваются в очередь, чтобы принять участие в их создании. Телекоммуникационные гиганты, которым принадлежит физическая инфраструктура Интернета, располагают огромным политическим влиянием. AT&T — один из четырех крупнейших корпоративных спонсоров в американской политике, он опережает по этому показателю нефтяные и фармацевтические компании. Посредники вроде Google также понимают, насколько важно политическое влияние: Эрик Шмидт часто посещает Белый дом, и такие компании, как Microsoft, Google и Yahoo, потратили миллионы на то, чтобы добиться влияния в Вашингтоне. Помните всю эту шумиху о том, как Web 2.0 расширяет возможности простых людей? И забавно, что старая пословица по-прежнему в силе: в битве за контроль над Интернетом участвуют все, кроме обычных людей[448].

Но это лишь потому, что большинство из нас еще не вступили в эту борьбу. Люди, использующие Интернет и пристально следящие за его будущим, своим числом многократно превосходят корпоративных лоббистов. Нас — тех, кто лично заинтересован в исходе этой битвы, — сотни миллионов. И существует множество более мелких онлайн-предприятий, которые кровно заинтересованы работать в демократической, публичной интернет-среде. Если они решат, что открытый, нацеленный на общественное благо Интернет — это действительно важно, и если мы заговорим об этом, если вступим в организации вроде Free Press[449], начнем звонить своим конгрессменам, задавать вопросы на городских собраниях и делать взносы в поддержку кампании тех политиков, которые выступают за это, — у лоббистов не останется ни единого шанса.

В Индии, Бразилии и Африке в онлайн выходят миллиарды, и Интернет превращается в глобальное пространство. Наша жизнь все активнее будет перемещаться именно туда. Но может оказаться, что небольшая группа американских компаний в одностороннем порядке начнет диктовать правила, по которым работают, играют, общаются и понимают мир миллиарды людей. Защита идеалов создателей Интернета — идей о связанности всего мира и о контроле пользователей над информацией — должна стать важнейшей для всех нас.