За стеной фильтров. Что Интернет скрывает от вас?

Здравствуй, мир!

Вот первый фрагмент кода в учебниках по программированию и то, чему с самого начала учится любой будущий программист. На языке программирования С++ он выглядит так:

void main()

{

 cout << "Hello world!" << endl;

}

Хотя сам код на разных языках выглядит по-разному, результат один и тот же: одна строчка текста на совершенно чистом экране:

Hello, World![336]

Приветствие, которое Бог посылает своему творению — или, может быть, творение посылает своему Богу. Вы испытываете бурный восторг: ток творения бежит по вашим пальцам, через клавиатуру и внутрь машины, а потом снова во внешний мир. Оно живое!

То, что карьера любого программиста начинается со «Здравствуй, мир!», не совпадение. Программирование часто притягивает людей именно этим могуществом, возможностью творить новые Вселенные. Введите несколько строчек — или несколько тысяч строчек — кода, нажмите клавишу, и что-то оживет на вашем экране — развернется новое пространство, заведется новый двигатель. Если вы достаточно умны, вы можете создать все, что способны представить, и управлять им.

«Мы подобны богам, — написал футуролог Стюарт Бренд на обложке своего "Каталога всего мира"[337] в 1968 году, — и мы можем добиться тут такого же успеха»[338]. Каталог Бренда, возникший благодаря движению за возвращение к корням, был весьма популярен среди зарождающегося класса программистов и компьютерных энтузиастов Калифорнии. По мнению Бренда, инструменты и технологии превращали людей, обычно отданных на милость своей среды обитания, в богов, контролирующих ее. И компьютер — это инструмент, способный стать любым мыслимым инструментом.

Влияние Бренда на культуру Кремниевой долины и компьютерных фанатов трудно переоценить. Он не был программистом, однако его концепция сформировала господствующие в Кремниевой долине взгляды. Как пишет Фред Тернер в увлекательной книге From Counterculture to Cyberculture («От контркультуры к киберкультуре»), Бренд и другие независимые футуристы были недовольными хиппи, революционе рами, чувствовавшими себя некомфортно в коммунах, процветавших в Хейт-Эшбери[339]. Вместо того чтобы перестраивать мир и добиваться политических перемен, что было невозможно без муторных компромиссов и коллективного принятия решений, они вознамерились создать свой собственный мир.

Стивен Леви в своей книге Hackers («Хакеры») — новаторской истории восхождения инженерной культуры — отмечает, что этот идеал распространялся от программистов к пользователям «каждый раз, когда пользователь включал машину, и экран оживал, и на нем начинали появляться слова, мысли, изображения, а иногда там создавались целые миры, которые строились из ничего, и эти компьютерные программы давали возможность любому человеку почувствовать себя богом»[340]. (В эпоху, описываемую Леви, слово «хакер» не ассоциировалось с нарушением закона — эти коннотации оно приобрело позже.)

Желание стать богом лежит в основе многих творческих профессий: художники вызывают к жизни цветистые ландшафты, романисты выстраивают на бумаге целые общества. Но всегда ясно, что это именно творения: картина не отвечает вам. А программа может дать ответ, и иллюзия жизни подчас очень сильна. «Элиза», одна из первых и самых примитивных программ искусственного интеллекта, была запрограммирована задавать набор вопросов от лица несуществующего психотерапевта и пользоваться базовыми контекстуальными подсказками. Студенты часами разговаривали с ней о своих самых сокровенных проблемах. «У меня неприятности в семье», — писал студент, и «Элиза» тут же отвечала: «Расскажи мне о своей семье»[341].

Людей, подвергавшихся остракизму из-за своих причуд, интеллекта или из-за и того, и другого, возможность строить новые миры притягивала вдвойне. Когда человеку тяжело приходится в жизни, эскапизм оказывается вполне разумной реакцией; и, наверное, неудивительно, что ролевые игры, фантастическая литература и программирование зачастую перекликаются.

Бесконечно расширяемая вселенная кода дает и еще одно преимущество: полная власть над вашей сферой влияния. «Мы все фантазируем о том, чтобы жить, не подчиняясь правилам, — говорит Шива Вайдхьянатан. — Мы представляем себя в фильме с Адамом Сэндлером[342], где можно бегать и срывать с людей одежду. Если взаимность не кажется вам одним из самых красивых и достойных аспектов человеческого существования, то вы мечтаете о месте или способе, позволяющем действовать без каких-либо последствий»[343]. Если школьные правила кажутся надуманными и репрессивными, то вас тянет писать собственные законы.

Этот подход неплох, пока вы единственный обитатель созданного вами мира. Но как и Богу в Книге Бытия, программистам быстро становится одиноко. Они открывают порталы в свои домотканые миры, позволяя другим войти в них. И тут же возникают сложности: с одной стороны, чем больше жителей в вашем мире, тем больше власти у вас. Но с другой стороны, новые граждане могут оказаться слишком бесцеремонными. «Программист хочет определить правила игры или системы, чтобы затем она работала без какого-либо вмешательства, — говорит Дуглас Рашкофф, один из первых поборников кибермиров, затем превратившийся в их осторожного критика. — Если вашей программе требуется контролер, помогающий ей работать, то это ведь не очень хорошая программа, правда? Она должна просто работать»[344].

Программистов порой обуревает стремление стать богами, а иногда и совершить революцию. Но они почти никогда не стремятся быть политиками. «Программирование рассматривается как прозрачная, нейтральная, весьма контролируемая среда… где произволеню приводит к немедленному удовлетворению и появлению чего-то полезного, — пишет антрополог из Нью-Йоркского университета Габриэлла Коулман, — тогда как политику программисты рассматривают как испорченную, несамостоятельную, замутненную идеологией и прогнившую сферу, где невозможно создать что-то нужное»[345]. Эта точка зрения, конечно, не лишена оснований. Но то, что программисты игнорируют политику, — проблема. Когда люди собираются вместе, неизбежно возникают дебаты, и самые серьезные из них потребуют суда и управления.

Прежде чем мы займемся влиянием этого слепого пятна на нашу жизнь, стоит внимательнее присмотреться к тому, как мыслят инженеры.

Империя умных

Представьте, что вы умный старшеклассник, находящийся в самом низу социальной иерархии. Вы чувствуете отчуждение но отношению не только ко взрослым представителям власти, но и, в отличие от большинства подростков, к структурам власти, возникающим на уровне одноклассников. Вам кажется, что вы одиноки и выброшены на обочину. Системы и уравнения интуитивно понятны, в отличие от людей: социальные сигналы запутаны и беспорядочны, они с трудом поддаются интерпретации.

Затем вы открываете для себя программирование. Может, вы и бессильны за обедом в школьной столовой, но код дает вам власть над бесконечно податливым миром и открывает двери к совершенно ясной и упорядоченной символической системе. Соперничество за статус сходит на нет. Занудные родительские голоса исчезают. Остается лишь чистый белый лист, возможность создать лучший мир, новый дом с нуля.

Неудивительно, что вы такой фанат компьютеров.

Я не хочу сказать, что компьютерные фанаты и программисты не имеют друзей или социально неадекватны. Но в программировании есть скрытое обещание: освойтесь в символических системах, тщательно изучите правила, управляющие ими, и вы сможете ими манипулировать. Чем бессильнее вы себя ощущаете, тем более увлекательной выглядит такая перспектива. «Хакерство, — пишет Стивен Леви, — дает вам не только понимание работы системы, но и весьма притягательную возможность управления системой, а также иллюзию того, что стоит добавить еще пару-другую свойств в систему — и будет получен полный контроль»[346].

По словам антрополога Коулман, компьютерных культур множество, и они не ограничиваются знакомыми всем «ботаниками». Есть и активисты движения за открытый код, в том числе знаменитый создатель Linux Линус Торвальдс; они тратят многие часы на совместную разработку бесплатных программных инструментов для масс. Есть предприниматели из Кремниевой долины. Есть борцы со спамом, которые организуют онлайновые патрули, чтобы обнаружить и вырубить распространителя виагры. Есть и враждебные им группы: спамеры; «тролли», развлекающиеся издевательствами над другими с помощью новых технологий; «фрикеры», которых заводит идея проникновения в общественные системы телекоммуникаций; и хакеры, взламывающие государственные сети просто с целью доказать, что это возможно.

Попытки обобщить все эти разнообразные ниши и сообщества несут риск оказаться стереотипными и зачастую мало что дают. Но в основе этих субкультур лежит обший метод изучения мира и утверждения власти в нем, который влияет и на то, как и почему создается онлайновое ПО.

Красной нитью тут проходит мысль о систематизации. Фактически все компьютерные культуры — империи умных, где правит гениальность, а не харизма. Эффективность важнее, чем внешний вид. Все здесь помешаны на данных и укоренены в реальности, они ставят суть выше стиля. Важнейшую роль играет юмор: как отмечает Коулман, шутки демонстрируют способность играть языком точно так же, как элегантное решение программной проблемы демонстрирует мастерство обращения с кодом. (Несомненно, отчасти их притягательность объясняется тем, что юмор помогает разоблачить смехотворное благочестие власть предержащих.)

Систематизация привлекательна и потому, что она дает власть не только в виртуальном пространстве. Это также способ понимания и управления социальными ситуациями. Я убедился в этом на собственном опыте, когда, будучи неловким 17-летним парнем со всеми атрибутами «ботаника» (книжки по фэнтези, интроверсия, одержимость HTML и форумами), полетел через всю страну, чтобы поступить на негодную работу.

Я, как и многие первокурсники, паниковал и подавал заявки на все вакансии, которые мне попадались. Одна организация за ядерное разоружение из Сан-Франциско откликнулась, и я, даже не вникнув в суть, согласился. Лишь оказавшись у них в офисе, я осознал, что взялся собирать пожертвования. При всем желании я не мог бы придумать худшей работы для себя, но, поскольку других перспектив не было вовсе, я решил задержаться хотя бы на время обучения.

Сбор пожертвований, как объяснил тренер, — это в равной мере и наука, и искусство. И в этом процессе действуют весьма авторитетные законы. Смотрите прямо в глаза. Объясняйте, почему для вас важен этот вопрос. А после того как попросите о пожертвовании, дождитесь, пока ваша цель не скажет что-то сама. Я был заинтригован: просить деньги у людей страшно, но тренер утверждал, что в этом деле есть скрытая логика. Я запомнил все правила.

Когда я впервые шел по лужайке в Пало-Альто, сердце мое уходило в пятки. Я стоял на пороге дома совершенно незнакомого человека и должен был попросить 50 долларов. Дверь открылась, и выглянула утомленная женщина с длинными седыми волосами. Я сделал глубокий вдох и взялся за дело. Я попросил. Я подождал. И затем она кивнула и отправилась за чековой книжкой.

Эйфория, которую я испытывал, была вызвана вовсе не тем, что я получил 50 долларов. Дело было в чем-то большем — в понимании, что хаос общественной жизни может быть сведен к правилам, которые я способен понять, которым могу следовать и которыми могу овладеть. Разговоры с незнакомцами для меня всегда были в тягость — я не знал, о чем говорить. Но скрытая логика, побудившая женщину, совершенно мне не знакомую, доверить мне 50 долларов, вероятно, была лишь верхушкой айсберга. К концу лета, болтаясь по дворам округов Пало Альто и Марин, я стал мастером по сбору пожертвований.

Систематизация — отличный метод создания функционального программного обеспечения. И количественный, научный подход к социальным феноменам во многом помог нам понять человеческое поведение. Дэн Ариели[347] изучает «предсказуемо иррациональные» решения, которые мы принимаем каждый день. Его выводы помогают нам принимать более правильные решения. Блог на OKCupid.com — сайте знакомств, в основе работы которого лежит ряд формул, — рассказывает о типичных выражениях в переписке, чтобы научить людей эффективнее налаживать отношения («Приветик!» в начале письма звучит лучше, чем «Здравствуй»[348]).

Но если вы заходите слишком далеко, возникает опасность. Как я говорил в предыдущей главе, самые человечные действии зачастую и самые непредсказуемые. Поскольку в большинстве случаев систематизация работает без сбоев, нетрудно поверить, что, минимизировав правила игры и навязав их понимание, можно контролировать систему. А будучи властелином собственноручно созданной вселенной, легко увидеть в людях лишь средства достижении цели, переменные, которыми ты манипулируешь в мысленной таблице, а не живых мыслящих существ. Трудно одновременно и систематизировать, и апеллировать к полноте человеческой жизни — ее непредсказуемости, эмоциональности и поразительным причудам.

Дэвид Гелентер из Йельского университета едва выжил после получения посылки с бомбой, отправленной «Унабомбером»[349]; он заработал проблемы со зрением и серьезную травму правой руки. Однако его едва ли назовешь технологическим утопистом, каким считал его Тед Качинский.

«Когда вы совершаете некий поступок в публичной сфере, — сказал Гелентер журналисту, — он побуждает узнать что-то о том, какова же она. Как наша страна стала такой? Какова истории взаимоотношений между публикой и технологиями? Какова история политического взаимодействия? Проблема в том, что хакеры обычно ничего этого не знают. И вот почему мне тревожно, когда такие люди начинают отвечать за государственную политику. Дело не в том, что они плохие. Просто они необразованные»[350].

Знание правил, управляющих беспорядочным, сложным миром, делает его понятным и управляемым. Но систематизация неизбежно оказывается компромиссом: правила дают вам некоторый контроль, однако теряются нюансы и детали, ощущение более тесной связи. А когда строгая, рациональная систематизация полностью задает социальное пространство (так часто бывает в онлайне), результат далеко не всегда симпатичен.

Новые архитекторы

Политическое могущество дизайна давно известно тем, кто занимается городским планированием. Если вы отправитесь по шоссе Ванта из Уэстбери в Джонс-Бич на Лонг-Айленде, периодически вы будете проезжать под низкими, увитыми виноградными лозами эстакадами. Некоторые из них меньше трех метров в высоту. По этой дороге запрещено движение грузовиков — они просто не проедут под мостом. И это отнюдь не недальновидность архитектора, как может показаться.

Таких низких мостов в окрестностях Нью-Йорка около 200. Это часть грандиозного плана, разработанного Робертом Мозесом. Он был великим специалистом по заключению сделок, дружил со многими знаменитыми политиками своего времени и был совершенно беззастенчивым сторонником элитизма. По словам его биографа Роберта Кейро, Мозес представлял себе Джонс-Бич как место отдыха для белых семей, представителей среднего класса. Он спроектировал низкие мосты, чтобы небогатым (и в основном черным) жителям Нью-Йорка было труднее добраться до пляжа: муниципальные автобусы — самый распространенный вид транспорта для горожан не могли проехать под этими эстакадами.

Фрагмент книги Кейро The Power Broker («Брокер власти»), описывающей эту логику, привлек внимание Лэнгдона Уин пера — журналиста Rolling Stone, музыканта, профессора и философа высоких технологий. В поворотной статье 1989 года под названием Do Artifacts Have Politics? («Есть ли у артефактов политика?») Уиннер рассуждал о том, как задуманные Мозесом «монументальные структуры из бетона и стали воплотили систематическое общественное неравенство. Этот способ проектирования отношений между людьми со временем стал лишь еще одним элементом ландшафта»[351].

На первый взгляд мост — это просто мост. Но часто, как отмечает Уиннер, архитектурные и дизайнерские решения продиктованы политикой в той же мере, что и эстетикой. Мы как золотые рыбки, которые растут, пока им удобно в аквариуме; наше поведение отчасти диктуется формой среды, в которой мы живем. Устройте игровую площадку в парке, и вы будете стимулировать один тип поведения; постройте мемориал — и поведение будет совсем иным.

Поскольку мы проводим все больше времени в киберпространстве — и все меньше в реальном мире, который компьютерщики иногда называют «физическим», — о мостах Мозеса не стоит забывать. Алгоритмы Google и Facebook, может, и не сделаны из бетона и стали, но они регулируют наше поведение столь же эффективно. Именно это Ларри Лессиг, профессор-юрист и один из первых теоретиков киберпространства, хотел сказать своей знаменитой фразой: «Код — это закон»[352].

Если код — это закон, то пишут его программисты и компьютерщики. И он забавен в силу того, что создан в отсутствие какой-либо судебной системы или законодателей, но при этом исполняется практически идеально и мгновенно. Хотя у нас и есть законы против вандализма, в физическом мире все равно можно бросить камень в витрину магазина, который вам не нравится. И даже выйти сухим из воды. Но если вандализм в онлайновом мире не предусмотрен, он просто невозможен. Бросьте камень в витрину виртуального магазина — компьютер просто выдаст ошибку.

В 1980 году Уиннер писал: «Сознательно или подсознательно, произвольно или нет, общества выбирают для технологий такую структуру, которая еще долгое время будет влиять на то, как люди ходят на работу, общаются, путешествуют, потребляют и так далее»[353]. Речь, конечно, не о том, что сегодняшние разработчики исходят из каких-то зловредных побуждений, и даже не о том, что они непременно пытаются навести в обществе свои порядки. Однако они способны на это — и они неизбежно задают ход развития тех миров, которые строят.

Если перефразировать высказывание создателя Человека-паука Стэна Ли, большая власть подразумевает и большую ответственность. Но программисты, давшие нам Интернет, а теперь строящие стену фильтров, далеко не всегда готовы брать ее на себя. Jargon File («Досье хакера»), онлайн-хранилище компьютерной культуры, формулирует это так: «Хакеры гораздо более вероятно, чем не-хакеры, агрессивно аполитичны или придерживаются необычных и своеобразных политических идей»[354]. Топ-менеджеры Facebook, Google и других социально значимых компаний очень часто изображают застенчивость: когда им выгодно, они предстают революционерами, а когда нет — то аморальными бизнесменами, соблюдающими нейтралитет. Оба подхода неадекватны, и последствия этого весьма серьезны.

Притворные скромники

Когда я в первый раз позвонил в PR-службу Google, то попросил объ-яснить, что думает Google о своей колоссальной редакторской мощи. Каким этическим кодексом руководствуется Google, определяя, что и кому показывать? PR-менеджер на другом конце провода, казалось, был озадачен: «Вы имеете в виду правила конфиденциальности?» — «Нет, — сказал я, — мне хочется понять, что Google думает о своей редакторской власти». — «О, — ответил он, — мы просто пытаемся дать людям самую релевантную информацию». Он подразумевал, что речь об этике вовсе не идет, что в ней нет необходимости.

Я настаивал: если человек, считающий события 11 сентября 2001 года заговором спецслужб, вводит «9/11», то в чем задача Google? Показать ему статью в журнале Popular Mechanics, опровергающую его теорию, или фильм, подкрепляющий ее? Что будет более релевантным? «Я понимаю, к чему вы клоните, — сказал он. Это интересный вопрос». Но я так и не получил четкого ответа.

Чаще всего, как утверждает «Досье хакера», инженеры противятся мысли, что их работа вообще имеет моральные или политические последствия. Многие из них считают себя людьми, заинтересованными в эффективности и хорошем дизайне, создании чего-то классного, а не в мутных идеологических диспутах и невнятных ценностях. И действительно, если создание программы, обраба тывающей видео быстрее, и имеет какие-то политические последствия, они весьма туманны.

Но иногда это граничит с подходами вроде «людей убивают не ружья, а другие люди» — тогда вы просто закрываете глаза на то, как ваши проектные решения влияют на повседневную жизнь миллионов. То, что кнопка в Facebook называется «Мне нравится», расставляет приоритеты в нашей обработке информации. То, что Google перешел от PageRank — призванного показывать результаты, отражающие общественное мнение, — к сочетанию PageRank и механизмов персонализации, говорит о сдвиге в понимании релевантности и смысла.

Такая аморальность была бы логична для корпоративной политики, если бы ей не сопутствовали радикальные, революционные заявления тех же людей и организаций. Официальная миссия Google — организовать информацию всего мира и сделать ее доступной для всех — содержит четкий моральный и даже политический подтекст: это демократическое перераспределение знания от элиты, потребляющей его за закрытыми дверьми, к обычным людям. Устройства Apple тоже продвигаются под лозунгами социальных перемен и несут скрытое обещание, что они революционизируют не только вашу жизнь, но и все наше общество. (Знаменитая реклама на Суперкубке, анонсирующая выпуск компьютера Macintosh, заканчивается словами: «1984 год не будет похож на "1984"[355]».)

Facebook преподносит себя как «общественную коммунальную службу», как будто это телефонная компания XXI века[356]. Но когда пользователи протестуют против постоянно меняющейся и размывающейся политики Facebook в отношении приватности, Цукерберг зачастую отмахивается, говоря: если вы не хотите пользоваться Facebook, то вас никто и не заставляет. Трудно представить себе, что крупной телефонной компании сойдет с рук заявление: «Мы собираемся публиковать ваши телефонные разговоры, и если вам это не нравится, просто не пользуйтесь телефоном».

Google стремится более четко заявлять свою моральную позицию, упирая на лозунг «Не будь злым», тогда как неофициальный слоган Facebook — «Не будь отстойным». Тем не менее основатели Google порой пытаются разыграть карту «Освобождение из тюрьмы»[357]. «Одни говорят, что Google — это Бог. Другие считают, что Google Сатана, — говорит Сергей Брин. — Но если кому-то кажется, что Google слишком могуществен, то вспомните, что сменить поисковую систему, в отличие от обслуживающей компании, легко: требуется лишь один клик. Люди обращаются в Google по собственному выбору. Мы не обманываем их»[358].

Конечно, Брин прав: никто не обязан пользоваться Google, как никого не заставляют питаться в McDonald's. Но здесь звучат и тревожные нотки, ведь он минимизирует ответственность того же Брина перед миллиардами пользователей, полагающихся на услуги Google и, в свою очередь, приносящих компании миллиарды рекламных долларов.

Еще больше запутывает дело то, что, когда социальные последствия работы главных архитекторов виртуального мира начинают вызывать тревогу, эти специалисты зачастую скатываются к судьбоносной риторике технодетерминизма. Разработчики технологий, как отмечает Шива Вайдхьянатан, редко говорят, что нечто «может» или «должно» произойти — они говорят «произойдет». «Поисковик, и будущего станут персонализированными», — говорит вице-президент Google Марисса Майер[359].

Некоторые марксисты были убеждены, что экономические условия жизни общества неизбежно продвинут его вперед, к капитализму, а затем ко всемирному социалистическому режиму. Нетрудно найти инженеров и экспертов-технодетерминистов, уверенных, что технология идет правильным путем. Основатель Napster и первый президент Facebook Шон Паркер сказал журналу Vanity Fair, что хакерство увлекает его, потому что это «перепланировка общества. Именно технология, а не бизнес или правительство — реальная движущая сила масштабных социальных перемен»[360].

Основатель журнала Wired Кевин Келли написал, возможно, самую дерзкую книгу, обосновывающую технодетерминистские позиции — What Technology Wants («Чего хотят технологии»). В ней он утверждает, что технология — «седьмое царство жизни», своего рода метаорганизм со своими желаниями и склонностями[361]. Келли уверен, что «техниум», как он называет этот организм, более могуществен, чем любой из нас, простых смертных. В конечном счете технология — сила, которая «хочет» поглощать энергию и расширять горизонты выбора, — получит то, чего хочет, вне зависимости от наших желаний.

Технодетерминизм притягателен и удобен для внезапно ставших могущественными предпринимателей, поскольку снимает с них ответственность за их действия. Они как жрецы у алтаря — лишь сосуды высшей силы, сопротивляться которой бесполезно. Им не следует тревожить себя размышлениями об эффектах созданной ими системы. Однако технология сама по себе не решает всех проблем. Иначе миллионы людей не умирали бы каждый год, при том что в мире переизбыток пищи.

Не стоит удивляться, что интернет-предприниматели воспринимают свои социальные и политические обязательства не очень-то системно. Во многом это объясняется тем, что онлайн-бизнес по природе своей вынужден расширяться как можно быстрее. А когда мы вступили на путь массового успеха и богатства — особенно если мы совсем молодой программист, — у вас просто нет времени, чтобы м полной мере все это обдумать. Давление со стороны венчурных капиталистов, которые дышат вам в спину и требуют «монетизации», тоже ограничивает возможности для размышлений о социальной ответственности.

Песочный замок на 50 миллиардов долларов

Раз в год инкубатор стартапов Y Combinator проводит однодневную конференцию под названием «Школа старта нов», где успешные хайтек-предприниматели делятся мудростью с честолюбивыми слушателями — людьми с горящими глазами, получившими финансирование. В программе обычно числятся многие ведущие руководители Кремниевой долины, и в 2010 году на вершине списка стоял Марк Цукерберг. Цукерберг был настроен приветливо. Он сидел в своей черной футболке и явно наслаждался общением с дружелюбной толпой.

Но все-таки, когда интервьюер Джессика Ливингстон спросила о фильме «Социальная сеть», который принес ему массовую известность, на его лице отразились смешанные эмоции. «Любопытно, какие детали они решили воспроизвести в точности, — начал Цукерберг. — Каждая рубашка и кофта, которые показаны в фильме, — это действительно рубашки и кофты, которые я носил»[362].

Но, по словам Цукерберга, вопиющее расхождение между фактами и вымыслом касалось того, как режиссер изобразил его мотивацию. «Они представили все так, будто моим единственным мотивом при создании Facebook было желание заполучить девчонок или проникнуть в некие социальные институты. А правда, как скажут люди, которые меня знают, — в том, что я встречаюсь с одной девушкой еще с тех времен, когда никакого Facebook не было. Это просто нестыковка… Они просто поверить не могут, что кто-то способен создать что-то лишь из любви к творчеству».

Возможно, это был лишь остроумный элемент пиара Facebook. И нет сомнений, что 26-летнего миллиардера мотивирует строительство империи. Но мне этот комментарий запомнился как искренний: для программистов, как и для художников или ремесленников, создание чего-то зачастую оказывается лучшей наградой.

Изъяны Facebook и необдуманные взгляды его основателя насчет идентичности — вовсе не следствие антиобщественного или мстительного настроя. Скорее это естественные последствия странной ситуации, возникающей в успешных стартапах вроде Facebook: парень двадцати с небольшим лет за пять лет приобретает огромную власть над действиями 500 миллионов людей. Сегодня вы строите замки на песке, а завтра оказывается, что ваш замок стоит 50 миллиардов долларов, и каждому хочется заполучить его кусочек.

Конечно, в бизнес-мире есть и куда более неприятные персонажи, которым все же приходится доверить нашу общественную жизнь. В области регулирования компьютерщики обычно принципиальны: они тщательно обдумывают правила, которые устанавливают для себя, а потом придерживаются их даже под давлением общества. «У них довольно скептическое отношение к власти, — говорил стэнфордский профессор Терри Виноград о своих бывших студентах Пейдже и Брине. — Если они видят, что мир движется в одну сторону, а им кажется, что должен двигаться в другую, то они скорее скажут "весь мир ошибается", чем "может, нам стоит пересмотреть свои взгляды[363].

Однако черты, которыми отличаются основатели самых успешных стартапов: агрессия, некоторое высокомерие, интерес к созданию империй и, конечно, блестящие навыки систематизации, могут стать проблемой, когда они начинают править миром. Инженеры, создающие новые миры, как поп-звезды, вдруг выскочившие па мировую сцену: они не всегда готовы принять огромную ответственность, которая спаливается на них, когда их творения начинают жить своей жизнью. И нередко инженеры, не доверяющие власти в руках других, видят себя верховными рационалистами, на которых эта власть никак не действует.

Возможно, такая власть и не должна попадать и руки маленькой и однородной группы индивидов. Медиамагнатм, начинавшие свой путь с яростной приверженности истине, становятся доверенными лицами президентов и теряют свою резвость; предприятия, начинавшиеся как социальные проекты, сосредоточиваются лишь на создании стоимости для акционеров. В любом случае одно из последствий нынешней системы состоит в том, что мы в итоге можем вручить изрядную власть людям с весьма оторванными от жизни, непродуманными представлениями о политике. Возьмем Питера Тиля, одного из первых инвесторов и наставников Цукерберга.

У Тиля есть пентхаусы в Сан-Франциско и Ныо-Йорке, а также серебряный McLaren с дверями типа «крыло чайки» — самая быстрая машина в мире. Ему также принадлежит пять процентов акций Facebook. Его мальчишеское симпатичное лицо часто кажется озадаченным. В подростковом возрасте он был весьма успешным шахматистом, но немного не дотянул до титула гроссмейстера. «Если придавать шахматам слишком большое значение, они могут стать альтернативной реальностью, попав в которую, вы потеряете из виду реальный мир, — рассказал он журналисту Fortune. — Я практически достиг потолка. Чтобы добиться большего, мне пришлось бы расстаться с мыслью об успехе в других областях моей жизни»[364]. В школе он прочел «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына и «Властелина колец» Толкиена — в обеих книгах фигурируют образы разложившейся и тоталитарной власти. В Стэнфорде он начал выпускать либертарианскую газету Stanford, где проповедовал идеалы свободы.

В 1998 году Тиль стал соучредителем компании, позже получившей известность как PayPal, которую в 2002 году продал eBay за 1,5 миллиарда долларов[365]. Сегодня он управляет хедж-фондом Clarium с многомиллиардными активами и венчурным фондом Founder's Fund, инвестирующим в производство ПО по всей Кремниевой долине. Тилю удалось найти весьма удачные объекты инвестиций, в их числе Facebook, в котором он стал первым внешним инвестором. (Были и весьма неудачные — за последние годы Clarium потерял несколько миллиардов.) Но для Тиля инвестирование — не просто работа. Это призвание. «Открывая новый интернет-бизнес, предприниматель может создать новый мир, — говорит он. — Интернет дает надежду, что эти новые миры повлияют на существующий общественный и политический порядок и навяжут перемены»[366].

Встает вопрос о том, о каких же переменах мечтает Тиль. Многие миллиардеры весьма осторожно рассказывают о своих политических взглядах, а Тиль выражал их довольно ясно, и можно уверенно сказать, что людей с такими необычными представлениями о мире немного. «Питер хочет отменить неизбежность смерти и налогов, — сказал журналу Wired его бывший коллега Патри Фридман (внук экономиста Милтона Фридмана). — То есть метит высоко!»[367]

В статье на сайте либертарианского Института Катона Тиль объяснил, почему уверен, что «свобода и демократия больше не совместимы». «С 1920 года, — пишет он, — масштабное расширение числа получателей социального обеспечения и предоставление избирательного права женщинам — эти две задачи всегда с трудом давались либертарианцам — превратили саму концепцию "капиталистической демократии" в оксюморон»[368]. Далее он обозначает свои надежды на будущее: исследование космоса, «систединг» (постоянное проживание в море), в том числе создание мобильных микрогосударств в открытом океане, и киберпространство. Тиль вложил миллионы в технологии секвенирования ДНК и продления жизни. Он так же активно готовится к «сингулярности» — моменту, который, по мнению некоторых футурологов, наступит через несколько десятков лет: когда люди и машины сольются в экстазе.

В интервью он доказывает, что если сингулярность наступит, то лучше всего быть на стороне машин: «Конечно, будем надеяться, что [компьютер, обладающий искусственным интеллектом], окажется дружелюбен к людям. В то же время не думаю, что вам захочется стать одним из тех, кто выступает против компьютеров п пытается выживать, будучи настроен против компьютеров»[369].

Звучит фантастично, но Тиля это не тревожит. Кто волнует долгосрочная перспектива. «Технологии — в центре того, что определит путь мира в XXI столетии, — говорит он. — У них есть прекрасные стороны, а есть ужасные, и человечеству не раз придется делать серьезный выбор: какие технологии развивать, а к каким относиться осторожнее»[370].

Питер Тиль, конечно, имеет право на свои взгляды, но на них стоит обратить внимание, потому что именно они все чаще определяют мир, в котором мы все живем. В совете директоров Facebook помимо Марка Цукерберга четыре человека; Тиль один из них, и Цукерберг открыто объявляет его своим наставником. «Он помог мне научиться думать о бизнесе», — говорил Цукерберг в интервью Bloomberg в 2006 году[371]. Тиль говорит, что нам предстоят очень серьезные решения по поводу технологий. А как же их принимать? «Не особо надеюсь, — пишет он, — что голосование поможет»[372].

«Какую игру вы ведете?»

Конечно, не все инженеры и компьютерщики придерживаются тех же взглядов на демократию и свободу, что и Питер Тиль: он определенно выбивается из общего ряда. Крейг Ньюмарк, основатель сайта бесплатных объявлений Craigslist, тратит массу времени на выступления за «гиковские ценности», включая ориентацию на сервис и публичность. Основатель «Википедии» Джимми Уэйлс и ее редакторы стремятся сделать знания человечества доступными каждому. Мастодонты мира фильтрации тоже приложили к этому руку: более широкий набор отношений, которыми Facebook позволяет управлять, и горы прежде труднодоступных научных статей и прочей публичной информации, которые высвободил Google, работают на создание демократического идеала: просвещенных, дееспособных граждан.

Но инженеры могут сделать значительно больше для укрепления гражданской сферы в Интернете. Чтобы понять, чтб нам предстоит, я поговорил со Скоттом Хейферманом[373].

Хейферман, основатель MeetUp.com, — мягкий человек со вкрадчивым голосом, характерный типаж для Среднего Запада. И он действительно вырос в Иллинойсе — в небольшом городе неподалеку от Чикаго. «Называть его пригородом было бы натяжкой», — говорит Хейферман. Его родители владели магазином красок.

Будучи подростком, Хейферман жадно поглощал новости о Стиве Джобсе. Особенно ему запомнилась история о том, как Джобе переманивал к себе топ-менеджера Pepsi, задав тому вопрос, хочет ли он изменить мир или продавать сладкую водичку. «Всю жизнь, — сказал он мне, — мои отношения с рекламой балансировали на грани между любовью и ненавистью». В начале 90-х годов прошлого века в Университете Айовы Хейферман изучал инженерные предметы и маркетинг, а по вечерам вел радиопередачу Advertorial Infotainment («Инфотейнмент на правах рекламы»), в которой переделывал и склеивал рекламные ролики, создавая нечто вроде произведений современного искусства. Готовые видео он выкладывал в Интернет и призывал людей посылать ему рекламу на переработку. Так он получил свою первую работу — управление сайтом Sony.com.

Проработав несколько лет первопроходцем корпорации Sony в области интерактивного маркетинга, Хейферман основал i-traffic, одну из первых крупных рекламных интернет-компаний. Вскоре в нее стали обращаться клиенты вроде Disney и British Airways. Но хотя компания быстро росла, Хейферман не был удовлетворен. На обороте его визитки значилась миссия компании: обеспечивать людям контакт с брендами, которые они полюбят. Однако он все больше сомневался, стоит ли оно того: возможно, он продавал ту самую сладкую водичку, о которой столь презрительно отозвался Джобе. В 2000 году он ушел из компании.

Оставшуюся часть года и начало 2001 года Хейферман провел в страхе. «У меня было что-то вроде депрессии», — говорит он. Услышав о нападении на Всемирный торговый центр 11 сентября, он выбежал на крышу своего дома на Манхэттене и в ужасе уставился на происходящее. «За следующие три дня я поговорил с большим числом незнакомцев, — говорит он, — чем за предыдущие пять лет жизни в Нью-Йорке».

Вскоре после терактов Хейферману попалось на глаза сообщение в блоге, изменившее его жизнь. Там доказывалось, что, сколь бы ни были ужасны эти теракты, они могут вернуть американцев к активной гражданской жизни, и упоминалась книга-бестселлер «Боулинг в одиночестве». Хейферман купил книгу и прочел ее от корки до корки. «Я был занят вопросом о том, можем ли мы использовать новые технологии, чтобы перестроить и укрепить наше сообщество», — говорит он. Ответом стал его сайт MeetUp.com, который помогает местным организациям устраивать личные встречи. Сегодня MeetUp обслуживает около 79 тысяч таких клиентов, среди которых поклонники боевых искусств из Орландо, проповедники городской духовности из Барселоны и одинокие черные люди из Хьюстона. А сам Хейферман стал счастливее.

«Работая в рекламном бизнесе, я усвоил, — говорит он, — что люди могут долгое время не задаваться вопросом, к чему же приложить свои таланты. Вы ведете игру и знаете, что цель — победа. Но что это за игра? Что именно вы оптимизируете? Если задача — добиться максимального числа загрузок вашего приложения, то вы, конечно, выпустите еще одну чертову успешную программу».

«Нам не нужно больше вещей. Люди куда чудеснее, чем iPad! Ваши отношения — это не медиа. Ваша дружба — это не медиа. Любовь — не медиа», — мягко накручивает себя Хейферман.

Проповедовать такой подход к технологиям — что они должны давать что-то осмысленное, позволяющее сделать нашу жизнь более полноценной и решить стоящие перед нами глобальные проблемы, — не так просто, как кажется. Помимо самого MeetUp Скотт организовал

«MeetUp нью-йоркских технарей» — группу из 10 тысяч программистов, которые собираются раз в месяц для обсуждения новых сайтов. На одной из последних встреч Скотт страстно призывал сосредоточиться на действительно важных проблемах: образовании, здравоохранении, экологии. Этот призыв не был встречен тепло: оратора чуть не освистали. «Мы просто хотим делать классные штуки, вот что им было важно, — рассказывал мне Скотт потом. — Не лезь к нам со своей политикой!»

Технодетерминисты любят доказывать, что технология по определению благо. Но что бы ни говорил Кевин Келли, новые технологии не более благосклонны к нам, чем тиски или отвертка. Они приносят добро лишь тогда, когда люди творят добро с их помощью и используют их во благо. Профессор Мелвин Кранцберг, изучающий историю технологий, прекрасно сформулировал это почти 30 лет назад, и его утверждение теперь известно как первый закон Кранцберга: «Технология не хороша, не плоха и не нейтральна»[374].

Программисты и инженеры заполучили поразительную власть над нашим будущим — и это факт, к которому можно относиться по-разному. Они могут задействовать ее, чтобы решить глобальные проблемы нашей эпохи: бедность, низкое качество образования, болезни, — а могут, как говорит Хейферман, выпускать программы, портящие воздух. Конечно, они вправе делать как то, так и другое. Но непорядочно делать и то и другое сразу: когда это выгодно, утверждать, что ваше предприятие несет великое благо, а когда нет — заявлять, что вы лишь скромно торгуете сладкой водичкой.

Вообще-то воспитание информированных и активных граждан — людей, владеющих инструментами, с помощью которых можно не только управлять собственной жизнью, но и менять жизнь своих сообществ и всего общества, — это одна из самых увлекательных и важных инженерных задач. Ее решение потребует как немалых технических навыков, так и гуманистического подхода. Это действительно сложно. Мы нуждаемся в программистах, способных заглянуть за знаменитый лозунг Google «Не будь злым». Мы нуждаемся в инженерах, которые будут творить добро.

И они понадобятся нам очень скоро: если персонализация будет и дальше двигаться по нынешней траектории, то самое ближайшее будущее может оказаться еще более причудливым и проблемным, чем мы ожидаем.