За стеной фильтров. Что Интернет скрывает от вас?

Здание № 1 компании Microsoft в Маунтин-Вью, Калифорния, представляет собой низкий длинный серый ангар. Находясь рядом с ним, вы практически слышите подвывание ультразвуковой системы безопасности; мешают этому лишь проносящиеся по шоссе 101 автомобили. В одну из суббот 2010-го на большой парковке перед зданием можно было заметить несколько десятков BMW и Volvo…

Внутри, в коридорах с бетонными полами, кишмя кишели руководители компаний. Одетые в джинсы и водолазки, они обменивались за кофе визитками и историями о сделках. Большинству не пришлось ехать далеко: их стартапы базировались поблизости. Над тарелкой с плавленым сыром зависла группа менеджеров из фирм по обработке данных вроде Acxiom и Ехрепап. Они прилетели из Арканзаса и Нью-Йорка накануне вечером. «Симпозиум по социальным графам» насчитывал меньше сотни человек, но на нем тем не менее присутствовали все основные лидеры и корифеи рынка таргетированной рекламы.

Раздался звонок, участники встречи разбежались по аудиториям, где одна из дискуссий быстро превратилась в ожесточенный спор о «монетизации контента». Картина, по общему мнению присутствующих, выглядела не слишком радужно для печатных СМИ.

Общие контуры ситуации прорисовывались для любого внимательного человека: Интернет нанес ряд опаснейших ударов по бизнес-модели газет, и любой из них мог оказаться смертельным. Craigslist начал бесплатно публиковать частные объявления, и 18-миллиардный рынок вылетел в трубу. Онлайн-реклама не компенсировала падения доходов. Вспомните знаменитую фразу одного из первопроходцев рекламы: «Половина денег, что я трачу на рекламу, уходит впустую, — только я не знаю, какая именно»[98]. Но Интернет перевернул эту логику с ног на голову: руководствуясь CTR[99] и другими показателями, компании внезапно смогли выяснить, какую именно половину рекламных денег они выбрасывают на ветер. А когда оказалось, что реклама работает не так здорово, как обещали представители отрасли, рекламные бюджеты были урезаны. В то же время блогеры и журналисты-фрилансеры начали упаковывать и производить новостной контент бесплатно, что побуждало газеты делать то же самое в онлайне.

Но больше всего интересовало собравшихся то, что меняется сам исходный посыл, на котором строился бизнес по производству новостей, а издатели не уделяют этим переменам никакого внимания. Газета New York Times традиционно могла выставлять высокие цены на рекламу, поскольку рекламодатели знали, что она привлекает элитарную аудиторию: это состоятельные и влиятельные люди из Нью-Йорка и других городов. По сути, издатель добился практически полной монополии на контакт с этой группой, — очень немногие СМИ давали прямой доступ в их дома (и карманы).

Теперь все менялось. Один топ-менеджер на секции по маркетингу[100] говорил особенно откровенно. «Издатели терпят поражение, — сказал он, — и они проиграют, потому что просто не врубаются».

Вместо размещения дорогостоящей рекламы в New York Times теперь стало возможно завоевать этих элитарных космополитов с помощью данных Acxiom или BlueKai. Это, мягко говоря, меняло правила игры в медиабизнесе. Рекламодателям уже не надо было платить New York Times, чтобы выйти на контакт с читателями газеты: они научились отслеживать этих читателей, как только они появлялись в онлайне. То есть эпоха, когда для завоевания элитной аудитории нужно было производить первосортный контент, подходила к концу.

Цифры весьма красноречивы. В 2003 году издатели, публикующие статьи и видео в онлайне, получали большую часть средств рекламодателей. В 2010 году они зарабатывали всего 20 центов с каждого доллара[101]. Разница же шла в карман людям, владеющим данными, — и многие из них приехали на конференцию в Маунтин-Вью. PowerPoint-презентация, циркулировавшая среди профессионалов рынка, кратко описывала важность этих перемен. В ней рассказывалось, как «элитные издатели теряют ключевое преимущество», потому что рекламодатели теперь могут «засекать» элитарных клиентов на «других, более дешевых площадках». В сухом остатке была простая мысль: теперь в центре внимания — не сайты, а пользователи[102].

И если газеты не смогут осознать, что они должны стать компаниями по производству поведенческих данных и поставить на поток производство информации о предпочтениях своих читателей, если они не смогут адаптироваться к жизни за стеной фильтров — они в пролете.

Новости формируют наше восприятие мира, наше понимание того, что важно, масштаба, окраски и характера наших проблем. А главное, они обеспечивают фундамент для обмена опытом и знаниями — залога демократии. Если мы не осознаем громадные проблемы, стоящие перед нашим обществом, мы не сможем совместно их решить. Отец современной журналистики Уолтер Липпман[103] сформулировал это более изящно: «Все, что утверждали самые жестокие критики демократии, станет правдой, если мы лишимся стабильных источников надежных новостей. Некомпетентность и бесцельность действий, коррупция и вероломство, паника и в конечном счете катастрофа — такова судьба любого народа, которому не обеспечен доступ к фактам»[104].

Если новости важны, то важны и газеты, потому что именно их сотрудники пишут большую часть новостей. Большинство американцев узнают новости из программ местных и национальных телеканалов, однако основная репортерская работа и сочинение историй происходят в редакциях газет. Именно они главные генераторы экономики новостей. Даже в 2010 году блоги очень во многом зависели от газет: согласно данным проекта Pew Research Center, посвященного журналистскому мастерству, 99 процентов новостей, ссылки на которые приводятся в интернет-журналах, имеют источником газеты и эфирное вещание, причем почти 50 процентов приходит всего из двух газет — New York Times и Washington Post[105]. Хотя интернет-СМИ набирают влияние и становятся более значимыми, им по большей части еще не хватает ресурсов, позволяющих определять общественную жизнь так, как это делают упомянутые газеты и еще некоторые медиа, например ВВС и CNN.

Но сдвиги происходят. Силы, которые Интернет выпустил на волю, несут радикальные перемены и в составе производителей новостей, и в самом процессе производства. Если раньше, чтобы почитать новости спорта, приходилось покупать целую газету, то сегодня можно зайти на специализированный сайт, где контента каждый день производится столько, что хватит на десять газет. Если раньше заполучить миллионную аудиторию были способны лишь те, кто мог цистернами закупать типографскую краску, то сейчас это доступно любому человеку, у которого есть ноутбук и свежая идея.

Если присмотреться внимательно, то можно уже сейчас спрогнозировать контуры новой, зарождающейся модели рынка. Вот что мы уже знаем:

— Цена производства и распространения медиаконтента любого рода — текста, изображений, видео- и аудиопотоков — будет стабильно стремиться к нулю.

— В результате нам на выбор будет предложено очень много вариантов, так что мы и дальше будем страдать от «кризиса внимания». Поэтому роль кураторов контента становится чрезвычайно важной. Мы будем во многом полагаться на людей и программы, которые редактируют наш выбор и помогают понять, какие новости следует потреблять.

— Профессиональные редакторы стоят дорого, а программный код — дешево. В выборе материалов для чтения и просмотра, мест для посещения мы все больше будем полагаться на сочетание непрофессиональных редакторов (наших друзей и коллег) и программного кода. Этот код будет во многом основываться на мощи персонализации и заменять людей — профессиональных редакторов.

Многие из тех, кто следит за положением дел в Интернете (в том числе я), с восторгом приветствовали появление «народных новостей» — более демократичной, активной формы культурного повествования. Но будущее может оказаться в гораздо большей степени «машинным», чем «народным». И многие поборники «народной» позиции скорее говорят о нашей текущей, переходной реальности, чем о будущем. Классический пример проблемы — история, известная как «Ратергейт».

За два с небольшим месяца до президентских выборов 2004 года телеканал CBS News сообщил, что у него есть документы, доказывающие сомнительное поведение президента Буша в армии. Тогда казалось, что это может стать поворотным пунктом для кампании Джона Керри, который, согласно опросам, отставал от Буша. В среду программа 60 Minutes («60 минут»), которую вел Ратер, собрала огромную аудиторию. «Сегодня в нашем распоряжении имеются новые документы и новая информация о том, как президент служил в армии, и первое в истории интервью с человеком, утверждающим, что это он повлиял на то, чтобы устроить молодого Джорджа Буша в Национальную воздушную гвардию Техаса», — сказал мрачно Дэн Ратер, излагая факты.

Тем вечером, когда New York Times готовила передовицу, посвященную этой теме, юрист и правый активист Гарри Макдугалд написал сообщение на форуме консерваторов Freerepublic.com. Внимательно изучив шрифт документов, Макдугалд пришел к выводу, что история сомнительная. Он не стал ходить вокруг да около. «Я утверждаю, что эти документы — подделки, пятнадцать раз пропущенные через ксерокс, чтобы сделать их похожими на старые бумаги, — писал он. — Это нужно агрессивно доказывать»[106].

Сообщение Макдугалда быстро привлекло внимание, и дискуссия о подделках перетекла в два других онлайн-сообщества, Powerline и Little Green Footballs, читатели которых быстро обнаружили в бумагах и другие анахронизмы. На следующий день вопрос о достоверности документов подняли журналисты авторитетного издания Drudge Report. А на следующий день, 10 сентября, агентство Associated Press, New York Times, Washington Post и другие СМИ опубликовали новость: сенсация CBS может оказаться ложной. 20 сентября президент CBS News опубликовал заявление: «Исходя из того, что мы знаем теперь, CBS News не может подтвердить достоверность документов… Нам не следовало использовать их»[107]. Хотя вся правда о военных заслугах Буша так и не была раскрыта, Ратер, один из самых выдающихся мировых журналистов, на следующий год с позором ушел в отставку.

«Ратергейт» стал частью легенды о том, как блоги и Интернет изменили правила игры в журналистике. Вне зависимости от вашего взгляда на эти политические события рассказанная история должна воодушевлять: активист Макдугалд с помощью домашнего компьютера раскрыл правду, выбил из игры одну из крупнейших фигур в журналистике и изменил ход избирательной кампании.

Но здесь упущен один важнейший момент.

За 12 дней между выпуском репортажа CBS и публичным признанием канала, что документы, вероятно, поддельные, другие вещательные СМИ выдали горы материалов. Associated Press и USA Today наняли профессиональных экспертов по документам, которые с лупой изучили каждую точку и каждую букву. Кабельные каналы выдавали новости по теме без перерыва. 65 процентов американцев — поразительный показатель — и почти 100 процентов политиков и журналистов уделили внимание этой истории[108].

И CBS не мог позволить себе проигнорировать историю только потому, что этими источниками новостей пользовались многие из тех, кто смотрит CBS News. Макдугалд и его сторонники, возможно, и пустили первую искру, но понадобилось участие печатных и электронных СМИ, чтобы раздуть из этого огонька бушующий пожар, в котором сгорела карьера Ратера.

Иными словами, «Ратергейт» — это отличный пример того, как могут взаимодействовать онлайновые и эфирные медиа. Но эта история мало что, а то и вовсе ничего не говорит нам о том, как будут поставляться новости, когда эфирная эпоха совсем закончится, — а мы стремительно движемся к этому моменту. Нам следует задаться вопросами: как будут выглядеть новости в постэфирном мире? как они будут распространяться? какой эффект они будут иметь?

Если могуществом, позволяющим формировать новости, обладают не редакторы-профессионалы, а кусочки программного кода, то готов ли он к этой задаче? Если бы новостная среда была столь фрагментированной и открытие Макдугалда не смогло достичь широкой аудитории, то случился бы вообще «Ратергейт»?

До того как мы ответим на эти вопросы, стоит кратко вспомнить, откуда вообще взялась нынешняя система производства новостей.

Взлет и падение широкой аудитории

В 1920 году Липпман написал, что «кризис западной демократии — это кризис журналистики»[109]. Они неразрывно связаны, и, чтобы понять будущее их взаимоотношений, нужно проникнуть в их прошлое.

Трудно представить себе, что было время, когда «общественного мнения» просто не существовало. Однако вплоть до середины XVIII века политика была уделом придворных. Газеты посвящали свои страницы деловым и иностранным новостям: заметку со сторожевого корабля из Брюсселя и письмо дворянина из Вены пускали в набор и продавали торговому сословию Лондона. Лишь когда возникло современное, сложное, централизованное государство, в котором жили граждане достаточно богатые, чтобы ссужать деньги королю, дальновидные чиновники осознали, что мнение людей, живущих за дворцовыми стенами, тоже имеет значение.

Возвышение публичного пространства — и новостей как средства его существования — отчасти произошло благодаря появлению новых, сложных социальных проблем: от транспортировки воды до угроз, стоявших перед империями. Эти проблемы выходили за пределы ограниченного индивидуального опыта. Свою роль сыграли и технологические перемены. В конце концов, способ передачи новостей глубоко затрагивает их содержание.

Устная речь всегда обращена к конкретной аудитории, но письменная речь и особенно печатное слово меняют все. Они сделали существование широкой аудитории действительно возможным. Способность обращаться к обширной, анонимной группе людей дала толчок эпохе Просвещения, а благодаря изобретению печатного станка ученые смогли абсолютно точно распространять сложные идеи и транслировать их аудитории, находящейся на огромном расстоянии. Поскольку страница одинакова для всех, начались активные дискуссии между людьми из разных стран, что было бы невероятно трудоемко в более раннюю эпоху господства рукописного текста.

В американских колониях печатная отрасль развивалась неистовыми темпами — во времена Войны за независимость в мире не было места с большей плотностью и с большим разнообразием газет, чем в Америке. Они ориентировались исключительно на запросы белых землевладельцев-мужчин, но все же могли говорить так, чтобы их аргументы воспринимали и инакомыслящие. Политический манифест Томаса Пейна Common Sense («Здравый смысл») помог дать разным колониям ощущение наличия общих интересов и солидарности.

Первые газеты давали предпринимателям информацию о рынке: о ценах и общей ситуации. Их выживание зависело от подписки и рекламных поступлений. Лишь в 30-е годы XIX века появилась «бульварная пресса» — газеты, каждый номер которых продавался по отдельности на улицах, — и только тогда обычные граждане США стали главной аудиторией новостей. Именно в этот момент газеты начали печатать то, что мы считаем новостями сегодня[110].

Небольшая группа аристократов стала превращаться в широкую аудиторию. Средний класс рос, и, поскольку его представители не только интересовались жизнью народа, но имели время и деньги, которые можно было потратить на развлечения, они жаждали новостей и зрелищ. Тиражи газет взлетели до небес. А по мере того как рос уровень образования, все больше людей понимали, насколько тесно взаимосвязано современное общество. Если то, что происходит в России, может повлиять на цены в Нью-Йорке, то за новостями из России стоит последить.

Но хотя демократия и газеты становились все более взаимосвязанными, их отношения были непростыми. После Первой мировой войны разгорелись бурные споры о том, какую роль должны играть газеты. Этот вопрос стал поводом для жаркой дискуссии между двумя светилами того времени — Уолтером Липпманом и Джоном Дьюи.

Липпман с отвращением взирал на газеты, которые, по сути, присоединились к системе военной пропаганды. В сборнике эссе Liberty and the News («Свобода и новости»), опубликованном в 1921 году, он гневно атаковал военную отрасль. Он цитировал редактора, написавшего, что из-за войны «правительства призвали на службу общественное мнение… Они заставили его заниматься шагистикой. Они научили его стоять смирно и отдавать честь»[111].

Липпман писал, что, пока существуют газеты и пока они, опираясь на сугубо частные и неизученные стандарты, сколь угодно возвышенные, определяют «то, что будет знать средний гражданин и, следовательно, во что он поверит, никто не сможет сказать, что суть демократического правления надежно защищена»[112].

За следующие 10 лет Липпман развил свою мысль. Общественное мнение, с его точки зрения, слишком податливо — людьми легко манипулировать с помощью ложной информации. В 1925 году он написал The Phantom Public («Призрачная общественность») — это была попытка раз и навсегда развеять иллюзию о рациональном, информированном населении. Липпман спорил с главенствующим демократическим мифом, будто информированные граждане осознанно принимают решения по важнейшим вопросам текущего дня. «Всемогущих граждан», необходимых для существования такой системы, в принципе нет. В лучшем случае обычные граждане в состоянии проголосовать против правящей партии, если она работает слишком плохо. Липпман доказывал, что реальная управленческая работа должна быть доверена внутренним экспертам, имеющим необходимые образование и опыт, чтобы понять происходящее.

Джон Дьюи, один из великих философов демократии, не мог упустить возможность поспорить. В серии лекций Public and Its Problems[113], которая стала его ответом на книгу Липпмана, он признавал, что многие критические замечания последнего нельзя назвать необоснованными. СМИ действительно могут легко манипулировать мнением граждан. Граждане едва ли достаточно информированы, чтобы править надлежащим образом.

Однако, по утверждению Дьюи, согласиться с Липпманом означало отказаться от надежды на демократию — от идеала, пока не в полной мере реализованного, но еще имеющего шанс на реализацию. «Учиться быть человеком, — рассуждал Дьюи, — значит развивать посредством компромиссного общения действительное осознание себя как индивидуально особенного члена общества»[114]. Институты 20-х годов XX века, с его точки зрения, были герметичными: они не призывали к демократическому участию. Однако журналисты и газеты могли бы сыграть ключевую роль в этом процессе, обнажив в людях граждан — напомнив им об их заинтересованности в делах государства.

Хотя Дьюи и Липпман расходились во мнениях относительно решения проблемы, на фундаментальном уровне они были согласны, что производство новостей — политическое и этическое предприятие и что издатели должны нести бремя ответственности весьма осмотрительно. И поскольку газеты того времени гребли деньги лопатой, они могли позволить себе прислушаться к этому. Вняв призыву Липпмана, более уважаемые издания выстроили стену между бизнес-подразделениями и редакциями. Они начали отстаивать объективность и осуждать искажение фактов. Именно эта этическая модель — в которой газеты несут ответственность и за нейтральное информирование, и за воспитание общественности — была основополагающей для журналистских начинаний последних 50 лет.

Конечно, новостные агентства зачастую нарушали эти обязательства — и не всегда ясно, стремятся ли они их вообще выполнять. Зрелищность и погоня за прибылью часто берут верх над добросовестной журналистской работой; медиамагнаты вмешиваются в деятельность редакций, чтобы задобрить рекламодателей; и далеко не каждое издание, характеризующее свои материалы как «справедливые и сбалансированные», действительно соблюдает эти критерии.

Но благодаря Липпману и другим критикам вроде него в нынешней системе существуют понятия этики и ответственности, пусть и не абсолютные. В какой-то мере она выполняет свою прежнюю роль. В отличие от стены фильтров.

Новый посредник

Критик Джон Парелес из New York Times называет «нулевые» десятилетием освобождения от посредников[115]. Именно это «Интернет обеспечивает каждому бизнесу, направлению искусства и профессии, связанным с обобщением и приданием товарного вида», — писал протоблогер Дэйв Уайнер в 2005 году[116]. «Великое достоинство Интернета заключается в том, что он размывает власть, — говорит одна из первопроходцев Всемирной паутины Эстер Дайсон. — Он высасывает власть из центра и отдает ее на периферию, размывает власть институтов над людьми и дает индивидам возможность самим управлять своей жизнью»[117].

История об избавлении от посредников повторялась сотни раз в блогах, научных статьях и ток-шоу. Вот распространенная версия: давным-давно редакторы газет просыпались, отправлялись на работу и решали, о чем именно нам всем следует думать. В итоге это стало для них главенствующим принципом: их отеческий долг как издателей газет состоит в том, чтобы организовать для граждан здоровую новостную диету.

Многие из них стремились творить добро. Но они работали в Нью-Йорке и Вашингтоне и попались в ловушки, расставленные властью. Они стали измерять свой успех количеством вечеринок «для своих», на которые их приглашали, и это же определяло работу редакций. Редакторы и журналисты стали частью культуры, которую они должны были освещать. В результате могущественные люди «соскочили с крючка», и интересы медиа склонились в сторону интересов простых людей, отданных на их милость.

Потом появился Интернет, и он устранил посредников в сфере новостей. Нам уже не нужно полагаться на то, как Washington Post интерпретирует брифинг в Белом доме: пожалуйста, читайте стенограмму сами. Посредники отпали — не только в журналистике, но и в музыке (в журнале Rolling Stone совсем нет нужды — вы можете узнать о новостях из жизни вашей любимой группы сами), и в торговле (следите за твитами магазина на соседней улице), и вообще практически везде. В нашем будущем мы прямо идем туда, куда нужно. Это гимн эффективности и демократии. Устранение злобного посредника, усевшегося между нами и тем, чего мы желаем. Звучит неплохо. В каком-то смысле избавление от посредников — это избавление от идеи медиа как таковой. Ведь само слово происходит от латинского media — «средний слой»[118]. Они стоят между нами и миром. Суть сделки в том, что они дают нам связь с реальностью, однако лишают нас непосредственного опыта. Теперь, выходит, мы можем получить и то и другое.

В этом, конечно, есть доля истины. Но хотя ловушка посредничества — это реальная проблема, избавление от посредников — во многом миф. В результате появляются новые посредники, новые цензоры — уже невидимые. «Многие вырывают власть у немногих»[119], — объявил журнал Time, признав, что человек года — это «вы». Однако, по утверждению профессора права и автора книги The Master Switch («Главный переключатель»)[120] Тима By, «развитие сетей не устранило посредников, а скорее изменило их»[121]. Хотя власть склонилась в сторону потребителей — сейчас у нас на порядок больше возможностей выбрать медиа, — она все же не отдана им полностью.

Люди, снимающие и сдающие в аренду квартиры, не обходятся без посредников — они отправляются к новому посреднику в лице Craigslist. Читатели пользуются Amazon.com. Пользователи Интернета заходят в Google. Друзья пользуются Facebook. И эти платформы располагают колоссальной властью — во многих отношениях такой же, как редакторы газет, звукозаписывающие компании и другие посредники прошлого. И хотя мы нападали на редакторов New York Times и продюсеров CNN за пропущенные важные темы и обслуживаемые узкие интересы, мы едва ли анализировали те интересы, которым служат новые кураторы контента.

В июле 2010 года сервис Google News запустил персонализированную версию. Google, понимая тревогу насчет обмена опытом, специально выделил «главные новости», представляющие интерес для широкой публики. Но если заглянуть подальше, то вы увидите лишь новости, релевантные именно для вас, исходя из вашего местоположения, ваших интересов, уже зафиксированных Google, и статей, которые вы читали прежде. Глава Google прямо заявляет, к чему все это ведет. «Большинство людей будут читать персонализированные новости на мобильных устройствах, которые в основном заменят традиционные газеты, — рассказал он интервьюеру. — И это будет очень личный, очень точно нацеленный тип потребления новостей. Поставщики информации будут помнить то, что вы уже знаете. Они будут подсказывать вам то, что вы, возможно, хотите узнать. В новостях будет реклама. Верно? И это будет столь же удобно и интересно, как читать традиционную газету или журнал»[122].

После событий 11 сентября 2001 года Кришна Бхарат создал первый прототип Google News, чтобы вести мониторинг мировых новостей, и с тех пор этот сервис стал одним из ведущих глобальных новостных порталов. Каясдый месяц сайт посещают десятки миллионов людей — больше, чем смотрят ВВС. Выступая на конференции «Инновационная журналистика» в Стэнфорде перед толпой озадаченных профессиональных журналистов, Бхарат изложил свое видение будущего: «Журналистам следует побеспокоиться о создании контента, а технологическим специалистам — заняться его донесением до нужной группы — учитывая саму статью, набор подписчиков и т. д. И все эти проблемы может решить персонализация»[123].

Google News — это во многих отношениях еще гибридная модель, которой отчасти управляют суждения профессиональных редакторов. Когда редактор из Финляндии спросил Бхарата, чем определяются приоритеты в расстановке новостей, тот ответил, что редакторы газет по-прежнему сохраняют несоразмерно большую долю контроля: «Мы анализируем решения, принятые разными редакторами: о чем ваша газета решила сообщить, когда опубликовала эту новость, и где именно на первой странице вы ее разместили»[124]. Иными словами, главный редактор New York Times Билл Келлер по-прежнему обладает непропорционально большой властью и способен повлиять на размещение новости в сервисе Google News.

Баланса достичь непросто: с одной стороны, как сказал журналисту Бхарат, Google должен продвигать то, что читателю нравится. Но в то же время чрезмерная персонализация, в результате которой исключаются важные новости, была бы катастрофой. Бхарат, похоже, не совсем разрешил для себя эту дилемму. «Я думаю, людям есть дело до того, до чего есть дело другим, что интересно другим. Особенно если это их социальное окружение», — говорит он[125].

Задумка Бхарата состоит в том, чтобы переместить Google News с сайта Google на сайты других производителей контента. «Как только персонализация начнет работать для новостей, — рассказывал на конференции Бхарат, — мы сможем сделать эту технологию доступной для издателей, чтобы они могли соответственно преобразовать свои сайты», подстраиваясь под интересы каждого посетителя[126].

Ниша Кришны Бхарата — весьма привлекательная: хотя он уважительно относится к редакторам главных страниц газет, засыпающим его вопросами, и его алгоритм базируется на их опыте, все же Google News в случае успеха отправит многих редакторов на пенсию. Зачем ходить на сайт местной газеты, если персонализированный сайт Google уже извлек оттуда самое интересное?

Влияние Интернета на новости оказалось взрывным во многих отношениях. Он насильственно расширил пространство новостей, сметая старые предприятия со своего пути. Он размыл доверие, накопленное газетами и журналами. И он оставляет после себя фрагментированное и расколотое публичное пространство.

Никто не скрывает, что доверие к журналистам и новостям в последние годы резко упало. Но форма графика падения выглядит загадочно: согласно опросу Pew, с 2007 по 2010 год американцы потеряли больше веры в новостные агентства, чем за предшествовавшие 12 лет[127]. Даже фиаско в связи с оружием массового поражения в Ираке не нанесло журналистике такого ущерба, как то, что случилось в 2007 году.

Хотя у нас нет однозначных подтверждений, но похоже, что и это эффект Интернета. Один-единственный источник новостей не слишком привлекает ваше внимание к своим же ошибкам и упущениям. Поправки обычно приводятся крохотным шрифтом на одной из внутренних страниц. Но по мере того, как массы читателей стали выходить в Интернет и получать новости из разных источников, разница в их освещении становилась четче. Вы не услышите о проблемах New York Times от нее самой — но вы прочтете о них в политических блогах вроде Daily Kos и Little Green Footballs, а также на сайтах организаций с разных концов политического спектра, от MoveOn до RightMarch. Если голосов становится больше, то доверие к каждому из них снижается.

Как отмечал теоретик Интернета Клэй Ширки, возможно, этот новый, низкий уровень доверия и оправдан: не исключено, что в эпоху вещательных медиа доверие к СМИ было искусственно завышенным. Но в конечном счете для большинства из нас разница между сообщением в блоге и статьей в New Yorker с точки зрения их авторитетности оказалась гораздо меньше, чем можно было бы ожидать.

Редакторы Yahoo News — крупнейшего новостного сайта Интернета — видят эту тенденцию в действии. Когда Yahoo с его 85 миллионами посетителей в день ставит ссылки на статьи других сайтов — даже если это общенациональные газеты, — ему приходится заранее предупреждать техников, чтобы те успели справиться с этой нагрузкой. Одна такая ссылка может принести до 12 миллионов просмотров. Но, по словам одного из руководителей отдела новостей, для пользователей Yahoo не так уж важно, откуда взялась новость. Сочный заголовок привлечет больше внимания, чем скучно озаглавленная новость из более надежного источника. «Люди не делают особого различия между New York Times и каким-нибудь случайным блогером», — рассказал мне этот менеджер[128].

Таков мир интернет-новостей: каждая статья либо попадает в список самых цитируемых, либо умирает бесславно. В прежние времена читатели Rolling Stone получали журнал по почте и просматривали его целиком; теперь же популярные статьи циркулируют в онлайне независимо от журнала. Я читаю разоблачительную статью о генерале Стэнли Маккристале, но я понятия не имею, что темой номера в этот раз стала Леди Гага. Экономика внимания раздирает переплет журнала, и зачастую люди читают статьи только на самые актуальные, скандальные и «вирусные» темы.

И это коснулось не только печатных медиа. Хотя журналисты в основном заламывают руки по поводу судьбы газет, телеканалы столкнулись с той же дилеммой. Топ-менеджеры многих компаний, от Google до Microsoft и Comcast, вполне четко заявляют: то, что они называют конвергентностью, уже приближается. Каждый год около миллиона американцев отключают кабельное ТВ и переходят на онлайн-видео, и по мере роста сервисов вроде «кино по запросу» Netflix и Hulu в онлайн будет уходить все больше людей[129]. Когда телевидение станет полностью цифровым, каналы окажутся лишь брендами, а расписание программ, как и очередность статей, будет определяться интересами и вниманием зрителя, а не директором канала.

И, естественно, это открывает двери для персонализации. «Телевизор, подключенный к Интернету, — такова будущая реальность. Это кардинальный сдвиг, который навсегда изменит рекламную отрасль. Реклама станет интерактивной и будет доставляться в конкретные телевизоры в зависимости от того, кто перед ними сидит», — говорил вице-президент Google по глобальным медиа Энрике де Кастро[130]. Иными словами, можно попрощаться с ежегодным ритуалом рекламы в трансляции матчей Super Bowl[131]: эти ролики не смогут создавать такую шумиху, как прежде, если для каждого зрителя они будут разными.

Если доверие к новостным агентствам падает, то в отношении новой сферы любительского и автоматического курирования оно как раз растет. На одном конце газеты и журналы раздирают на части, но на другом склеивают, и каждый раз по-новому. Facebook становится все более актуальным источником новостей именно поэтому: наши друзья и родственники с большей вероятностью узнают, что кажется важным и релевантным именно нам, а не какому-нибудь газетному редактору с Манхэттена.

Сторонники персонализации часто возражают против аргумента, что мы окажемся в узком, чрезмерно отфильтрованном мире, ссылаясь на механизмы социальных сетей: занесите в друзья в Facebook своего приятеля, с которым играете в софтбол, — и вам придется выслушивать его политические тирады, даже если вы с ними не согласны.

Поскольку мы доверяем людям, которых знаем, они действительно могут привлечь наше внимание к темам, лежащим за пределами нашего ограниченного кругозора. Но если вы планируете полностью положиться на сеть редакторов-любителей, возникнут две проблемы. Во-первых, публикации друзей среднестатистического пользователя Facebook будут ему гораздо ближе, чем СМИ «для широкой публики» — особенно потому, что наши сообщества в реальном мире тоже становятся все более гомогенными и мы обычно знакомы с людьми, которые живут рядом[132]. Ваш партнер по софтболу живет по соседству, а значит, ваши взгляды во многом могут совпадать. Снижается вероятность того, что мы сможем близко общаться (в онлайне или офлайне) с людьми, совсем не похожими на нас, — а значит, менее вероятен и наш контакт с носителями других точек зрения.

Во-вторых, фильтры персонализации будут все лучше «очищать» рекомендации пользователей. Вам нравятся сообщения вашего друга о футболе, но не его сомнительные рассуждения о сериале «CSI: Место преступления»? Фильтр, следящий за тем, с какими фрагментами контента вы взаимодействуете, способен обучаться и отделять одно от другого, подрывая и без того ограниченные возможности друзей и экспертов, на которых вы подписаны, направлять ваши действия. Google Reader, еще один продукт Google, помогающий управлять потоками сообщений из блогов, включил функцию «волшебная сортировка», именно для этого и предназначенную.

И вот последнее отличие будущих медиа от того, какими мы раньше их себе представляли. С самых первых дней Интернета его пророки доказывали, что это по определению активная среда. «Мы считаем, в сущности, что вы смотрите телевизор, чтобы отключить мозг, и работаете на компьютере, когда хотите его включить», — сказал основатель Apple Стив Джобе в интервью журналу Macworld в 2004 году[133].

Среди технарей эти две парадигмы стали известны как «доставка данных по запросу» и «принудительная доставка»[134]. Браузер — пример доставки по запросу: вы вводите адрес, и ваш компьютер запрашивает информацию с сервера. Телевидение и почта — технологии принудительной доставки: информация появляется у вас на экране или у порога, и вы ничего для этого не делаете. Интернет-энтузиастов очень вдохновлял переход от «принудительной доставки» к «доставке по запросу»: вместо того чтобы промывать массам мозги обезжиренным, предельно обобщенным контентом, «медиа по запросу» вручают пользователям контроль.

Однако проблема в том, что запросы требуют серьезной работы. Вы постоянно должны быть настороже, редактировать собственное потребление медиа. Это отнимает куда больше энергии, чем телевизор за те чудовищные 36 часов в неделю, что американцы уделяют просмотру передач[135].

В телевизионных кругах есть даже название для пассивного стиля, в рамках которого американцы принимают большую часть решений о просмотре: теория «минимально неприятных» программ. Пол Клейн, инноватор и изобретатель модели pay-per-view — при которой вы платите за каждую просмотренную передачу, — исследовал поведение телезрителей в 70-х и заметил, что люди перестают переключать каналы гораздо быстрее, чем можно было ожидать[136]. В течение этих пресловутых 36 часов в неделю, согласно теории, мы не ищем какие-то конкретные передачи. Мы просто подбираем развлечение, которое не вызывает у нас явного неприятия.

Отчасти поэтому телереклама стала золотой жилой для владельцев телеканалов. Поскольку люди смотрят ТВ пассивно, они с большой вероятностью продолжат его смотреть при появлении рекламы. А когда речь идет об убеждении, пассивность означает могущество.

Хотя эпоха эфирного ТВ, возможно, и подходит к концу, эпоха минимально неприятных программ, вероятно, нет — и персонализация делает сам процесс еще менее, гм, неприятным. Один из корпоративных приоритетов YouHibe — разработка продукта LeanBack, который склеивает несколько видео подряд, опираясь на принципы «принудительной доставки» и «доставки по запросу». Это похоже не столько на блуждание по Интернету, сколько на просмотр ТВ — персонализированный опыт, причем пользователь делает все меньше и меньше. Подписчики LeanBack, как и музыкального сервиса Pandora, могут легко пропускать ролики и давать обратную связь — одобрение или неодобрение, что повлияет на отбор следующих клипов. LeanBack будет учиться и со временем превратится в ваш личный телеканал, связывающий воедино контент, которым вы интересуетесь, при этом требуя все меньше вашего участия[137].

Декларация Стива Джобса, что компьютеры должны включать мозг, может оказаться слишком оптимистичной. На самом деле по мере усовершенствования персональной фильтрации мы будем тратить все меньше энергии на выбор того, что нам нравится.

Персонализация меняет нашу модель потребления новостей. Но она меняет и экономическую основу их производства, а значит, механизм отбора тех новостей, которые будут произведены.

«Большая доска»

Офис восходящей империи блогов Gawker Media в Сохо[138] немного похож на редакционный офис New York Times, находящийся в нескольких километрах к северу. Но характерное отличие первого от второго — нависающая над залом плазменная панель.

Это «Большая доска», на которой выводится список статей и некоторая статистика. Последняя отражает число прочтений каждой статьи, и оно велико: сайты Gawker обычно просматриваются сотни миллионов раз в месяц. «Большая доска» фиксирует самые популярные сообщения на всех сайтах компании, посвященных чему угодно: от медиа (Gawker) до гаджетов (Gizmodo) и порно (Fleshbot). Напишете статью, которая окажется на «Большой доске», — вы вправе получить повышение. Слишком долго не будете попадать туда — возможно, вам придется искать новую работу[139].

В New York Times журналистам и блогерам не позволено смотреть, сколько людей кликнули на их статьи. Это не просто правило, это жизненная философия: смысл существования столь выдающейся газеты — обеспечивать читателей великолепными, продуманными редакторскими суждениями. «Мы не позволяем интернет-метрикам диктовать нам задания и писать за нас сценарий, — считает главный редактор New York Times Билл Келлер, — ведь мы уверены, что читатели приходят к нам за нашими суждениями, а не за суждениями толпы. Мы не American Idol[140]»[141]. Читатели могут голосовать ногами, подписавшись на другую газету, но Times не потворствует их вкусам. Более молодые журналисты, обеспокоенные этой проблемой, вынуждены чуть ли не давать взятки системным администраторам, чтобы поглядеть на свою статистику. (Руководство газеты при этом все же пользуется усредненной статистикой, чтобы понять, какие онлайн-разделы нужно расширять, а от каких отказываться.)

Нынешние структуры Интернета скорее фрагментированы и тяготеют к местной гомогенности, но есть одно исключение. Лучше предоставления релевантных статей конкретному человеку только предоставление статей, релевантных для всех. Слежка за трафиком — новое пристрастие блогеров и менеджеров, а поскольку все больше сайтов публикуют списки своих самых популярных материалов, читатели могут тоже поучаствовать в этой игре.

Конечно, журналистская погоня за трафиком — не то чтобы новый феномен: с начала XIX века газеты повышали свои тиражи с помощью сенсационных заметок. Джозеф Пулитцер, премия имени которого присуждается каждый год, был первопроходцем в использовании скандалов, секса, намеков и нагнетания страха для повышения продаж.

Однако Интернет выводит эту гонку на новый уровень изощренности и детализации. Теперь Huffington Post может опубликовать статью на первой странице и в считаные минуты понять, распространяется ли этот материал по «вирусной» модели. И если да, то редакторы могут продвигать статью более активно. Бриллиантом в короне всего предприятия считается панель, на которой можно следить за популярностью статей. Проект Associated Content[142] платит целой армии онлайн-сотрудников небольшие суммы за механический просмотр поисковых запросов и написание текстов, отвечающих на самые распространенные вопросы; те авторы, чьи страницы привлекают много трафика, получают определенную долю рекламных доходов. Сайты вроде Digg и Reddit пытаются превратить весь Интернет в хит-парад популярных материалов, позволяя пользователям голосовать за статьи с любых сайтов и помещать их тем самым на главную страницу. Reddit даже встроил в свой алгоритм своего рода «законы физики», чтобы статьи, не имеющие постоянной поддержки, постепенно сползали вниз. На главной странице сайта перемешаны статьи, которые группа участников проекта считает самыми важными, и статьи, подобранные с учетом ваших личных предпочтений и поведения: брачный союз стены фильтров и хит-парада.

Крупная чилийская газета Las Ultimas Noticias в 2004 году стала при написании статей обращать внимание на количество прочтений: статьи со множеством просмотров получали продолжение, а редко читаемые закрывались. Журналистам уже не надо окучивать свои регулярные источники — они просто пытаются раскручивать темы, собирающие много кликов[143].

Группа редакторов популярного новостного блога Upshot, выпускаемого Yahoo, прочесывает данные поисковых запросов, чтобы в реальном времени отслеживать ключевые слова, которые интересуют людей. Затем они пишут статьи, отвечающие на эти запросы. Если достаточно много людей вводят в Google «день рождения Обамы», Upshot в ответ публикует статью, и вскоре эти читатели оказываются на сайте Yahoo и видят рекламу, размещенную там. «Нам кажется, что это средство дифференциации; от множества конкурентов нас отличает способность собирать все эти данные, — сказал в интервью New York Times вице-президент Yahoo Media. — Эта идея производства контента в ответ на информацию и нужды аудитории — лишь один компонент нашей стратегии, но большой и важный»[144].

Так какие же темы возглавляют чарты трафика? Кровь продает — вот одна из немногих новостных максим, которые работают и в новую эпоху. Очевидно, востребованные темы разнятся в зависимости от аудитории: анализ самых популярных статей New York Times показал, что внимание читателей часто привлекали статьи, касающиеся иудаизма, — возможно, из-за состава аудитории газеты. Кроме того, выяснилось, что «более практичные, неожиданные, эмоционально нагруженные и позитивно окрашенные заметки с большей вероятностью входят в число статей, чаще всего пересылаемых по электронной почте, как и те, что провоцируют шок, гнев, тревогу и не вызывают грусти»[145].

На других сайтах список самых популярных статей может выглядеть более бульварным. Сайт Buzzfeed недавно привел «заголовок, в котором есть все» из британской газеты Evening Herald: «Женщина в костюме борца сумо напала на свою бывшую девушку в гей-баре после того, как та помахала человеку, одетому как батончик Snickers»[146]. В газете Seattle Times в течение нескольких недель в 2005 году самой популярной оставалась статья о мужчине, умершем после секса с лошадью[147]. Наиболее популярной статьей газеты Los Angeles Times в 2007 году оказалась заметка о самой уродливой в мире собаке[148].

Готовность реагировать на запросы аудитории кажется достойным качеством — и во многих случаях это действительно так. «Если мы считаем, что задача культурной продукции — дать нам предмет для разговора, — пишет журналист Wall Street Journal, изучивший феномен самых популярных статей, — то, возможно, самое главное — чтобы все имели перед глазами одно и то же, и уже не важно, что именно»[149]. Погоня за трафиком спускает медиапроизводство с олимпийских высот, возвращая журналистов и редакторов в ту же реальность, в которой находятся все остальные. Омбудсмен Washington Post рассказал о том, какой патерналистский подход журналисты часто применяют к читателям: «В прошлом доводить маркетинговую информацию до редакции Post особенно не требовалось. Прибыль была высокой. Тиражи — устойчивыми. Редакторы решали, что нужно читателям, пусть те и не обязательно хотели именно этого»[150].

Модель Gawker — полная противоположность этой. Если Washington Post играет роль отца, то новые медиакомпании — это скорее суетливые, беспокойные дети, с которыми нужно поиграть и которые жаждут внимания.

Когда я спросил Николаса Негропонте из MIT Media Lab о важных, но непопулярных новостях, тот улыбнулся. На одном конце спектра, сказал он, находится подхалимская персонализация — «Ты так прекрасен и чудесен, и я расскажу тебе именно то, что ты хочешь услышать». На другом — родительская опека: «Я расскажу тебе это, хочешь ты того или нет, потому что тебе надо это знать»[151]. Сейчас мы движемся в направлении подхалимства. «Нас ждет долгий период приспособления, — говорит профессор Майкл Шудсон. — Это как если бы мы свели на нет отделение церкви от государства. В умеренных дозах все это неплохо, но "Большая доска" Gawker — это пугающе экстремально, это капитуляция»[152].

Об Apple и Афганистане

Google News уделяет больше внимания политическим новостям, чем многие другие создатели фильтров. В конце концов, он во многом полагаются на мнение профессиональных редакторов. Но даже в Google News новости об Apple имеют более высокий рейтинг, чем сообщения о войне в Афганистане[153].

Я с удовольствием пользуюсь iPhone и iPad, но не возьмусь утверждать, будто эти предметы равны по значимости афганским событиям. И этот Аррlе-центричный рейтинг ясно показывает, что при применении критерия популярности совместно с распространенными методиками персональной фильтрации важные, но сложные темы окажутся вне игры. «Если трафик будет поставлен во главу угла при освещении событий, — пишет омбудсмен Washington Post, — то готова ли будет Post не писать о каких-то важных темах, потому что они "скучны"?»[154]

Многим ли из нас покажется крайне релевантной статья о нищих детях — если не считать ученых, занимающихся этой темой, и людей, которых проблема затрагивает напрямую? Наверное, нет, но все же важно знать об этом.

Левые критики часто доказывают, что ведущие национальные СМИ недостаточно пишут о войне. Но для многих из нас, в том числе и для меня, читать об Афганистане утомительно. Эта тема запутанная, сложная и мрачная.

Однако, по мнению редакторов New York Times, я должен знать об этом, и поскольку они настойчиво ставят новости об Афганистане на первую страницу (хотя трафик, вероятно, чудовищно низок), я продолжаю читать об этом. (Это не значит, что Times заставляет меня руководствоваться побуждениями своих редакторов. Она скорее поддерживает одно из моих побуждений — быть в курсе мировых событий, а не сиюминутное побуждение посмотреть то, что развлечет меня.) Иногда медиа, ставящие важность темы выше ее популярности или личной релевантности, оказываются полезны — и даже необходимы.

Клэй Ширки отмечает, что читатели газет всегда пропускали политические новости. Но для этого им надо было хотя бы бросить взгляд на первую страницу — и если там говорилось о большом политическом скандале, то многие люди узнали бы о нем и он повлиял бы на их голосование. «Вопрос, — говорит Ширки, — в том, как средний гражданин может игнорировать 99 процентов ежедневных новостей и в то же время регулярно обращать внимание на серьезные кризисы? Возможно ли угрожать бизнес-лидерам и гражданским лидерам тем, что, если система совсем прогниет, кто-то забьет тревогу?»[155] Раньше эту роль выполняли первые страницы газет — теперь же их можно полностью пропустить.

Это возвращает нас к рассуждениям Джона Дьюи. По его версии, именно эти проблемы — «непрямые, обширные, продолжительные и серьезные последствия взаимодействия» — подстегивали общественность[156]. Важные темы, которые косвенно касаются всех нас, однако простираются за пределы наших непосредственных шкурных интересов, — это краеугольный камень и сам смысл существования демократии. Шоу American Idol может объединять многих из нас вокруг одного и того же камина, однако оно не раскрывает в нас граждан. Редакторы прежних СМИ делали это. Хорошо ли это было или плохо? Я считаю, что хорошо.

Конечно, назад вернуться уже невозможно. Да и не стоит: у Интернета по-прежнему есть потенциал, позволяющий ему стать более удачной и эффективной средой для демократии, чем вещательные СМИ с односторонними потоками информации. Как заметил журналист А. Либлинг, свобода прессы касалась прежде всего собственников последней. Теперь мы все собственники.

Но в данный момент мы меняем систему с определенным и утвержденным чувством гражданской ответственности на систему, лишенную каких бы то ни было этических принципов. «Большая доска» стирает грань между редакторскими решениями и коммерческой стороной предприятия. Google и другие компании пытаются разобраться с последствиями этих изменений, однако большинство персонализированных фильтров не дают никакой возможности придать приоритет темам действительно важным, но собирающим меньше кликов. И в конечном счете лозунг «Дайте людям то, чего они хотят» оборачивается хрупкой и пустой гражданской философией.

Однако стена фильтров меняет не только наши подходы к обработке новостей. Она еще и влияет на наш образ мышления.