За стеной фильтров. Что Интернет скрывает от вас?

Весной 1963 года Женева кишела дипломатами. Делегации из 18 стран прибыли на обсуждение договора о запрете ядерных испытаний, и в десятках кабинетов по всей швейцарской столице проходили совещания. После одной из дискуссий между американскими и российскими делегатами молодой сотрудник КГБ обратился к 40-летнему американскому дипломату по имени Дэвид Марк. «Я новичок в советской делегации и хотел бы с вами поговорить, — прошептал он Марку по-русски. — Но я не хочу говорить здесь. Хочу пообедать с вами»[159]. Доложив о контакте коллегам из ЦРУ, Марк согласился, и мужчины назначили встречу в местном ресторанчике на следующий день[160].

В ресторане сотрудник КГБ, Юрий Носенко, объяснил, что попал в передрягу. В первую свою ночь в Женеве он выпил лишнего и привел в номер проститутку. Проснувшись, он, к своему ужасу, обнаружил, что его неприкосновенный запас — примерно 900 долларов в швейцарских франках — исчез. В 1963 году это была немаленькая сумма. «Мне нужно возместить эти деньги, — сказал Носенко. — Я могу поделиться с вами информацией, которая будет очень интересна ЦРУ. Я хочу лишь вернуть свои деньги»[161]. Они устроили вторую встречу, на которую Носенко явился в явно нетрезвом состоянии. «Меня облапошили, — признавал потом Носенко, — и я был вдребезги пьян»[162].

В обмен на деньги Носенко пообещал шпионить для ЦРУ в Москве, и в январе 1964 года он встретился напрямую со своими кураторами из ЦРУ, чтобы обсудить свои находки. На сей раз у него были важные новости: он утверждал, что нашел досье КГБ на Ли Харви Освальда и что в нем нет никаких намеков на то, что СССР заранее знал об убийстве Кеннеди. Это могло поставить крест на версии, что в убийстве замешаны советские спецслужбы. Носенко был готов поделиться более подробной информацией из этого досье, если ему позволят бежать в США и поселиться там[163].

Предложение быстро передали в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли. Казалось, это может стать колоссальным прорывом: прошло лишь несколько месяцев с момента убийства Кеннеди, и установление организаторов было одним из главных приоритетов управления. Но как узнать, говорит ли Носенко правду? Джеймс Энглтон, один из ведущих агентов, работавших с Носенко, был настроен скептически[164]. История могла быть ловушкой или даже частью глобального плана, позволяющего сбить ЦРУ со следа. После долгих дискуссий агенты согласились, чтобы Носенко бежал в США: если он врет, то это покажет, что СССР действительно знал что-то об Освальде, а если он говорит правду, то сможет быть полезен контрразведке.

Выяснилось, что они ошибались дважды. Носенко прибыл в США в 1964 году, и ЦРУ составило развернутое, подробное досье о своей новой добыче. Но практически с самого начала, как он стал давать показания, возникли нестыковки. Носенко заявлял, что закончил школу КГБ в 1949 году, но по документам ЦРУ выходило иное[165]. Он утверждал, что у него нет доступа к ряду документов, к которым сотрудники КГБ его уровня должны были иметь допуск. И почему же этот человек сбежал из России, но оставил дома жену и ребенка?

У Энглтона стали появляться новые подозрения, особенно после того, как выяснилось, что приятель Юрия Ким Филби, с которым они не раз выпивали, — советский шпион. Ему стало ясно, что Носенко — это приманка, которая должна снизить ценность данных, полученных управлением от другого советского перебежчика. Показания стали снимать более интенсивно. Носенко отправили в одиночное заключение, где его несколько лет подвергали суровым допросам с целью сломать его и выудить признание. За одну неделю Носенко проходил тесты на полиграфе в течение 28,5 часа[166]. Но сломать его не удавалось.

Но не все в ЦРУ считали, что Носенко — подсадная утка. И по мере выяснения новых подробностей его биографии становилось все более вероятно, что этот человек — никакой не профессиональный шпион. Отец Носенко был министром судостроения и кандидатом в члены ЦК КПСС, и в СССР существовали здания, названные в его честь. Когда юный Юрий попался на воровстве, будучи студентом военно-морского училища, и его избили однокашники, его мать жаловалась самому Сталину; некоторых из его обидчиков отправили в наказание на фронт[167]. Казалось, что Юрий — испорченный сынок высокопоставленного руководителя и несколько глуповат. Стала ясна и причина расхождения в дате окончания школы КГБ: Носенко провел лишний год в школе, провалив экзамен по марксизму-ленинизму, и стыдился этого.

В 1968 году большинство ведущих агентов ЦРУ пришли к заключению, что управление пытает невинного человека. Они выдали ему 80 тысяч долларов и устроили его под новым именем где-то на юге Америки[168]. Но эмоциональные дебаты по поводу его правдивости преследовали ЦРУ еще десятилетия — теоретики заговора сцеплялись с теми, кто верил Носенко. В общей сложности по его делу было проведено шесть разных расследований. Когда он скончался в 2008 году, новость о его смерти сообщил газете New York Times «высокопоставленный руководитель разведки», имя которого упомянуто не было[169].

Возможно, серьезнее всего эти внутренние дебаты затронули аналитика по имени Ричарде Хойер. Он поступил на работу в ЦРУ еще во время войны в Корее, однако всегда интересовался философией, особенно эпистемологией — изучением системы знаний. Хотя Хойер напрямую не был привлечен к делу Носенко, ему требовалось узнать о нем подробнее для другой работы, которую он вел в то время. Сначала он увлекся гипотезой о заговоре. Много лет спустя он взялся проанализировать работу аналитиков — выяснить, из-за каких же ошибок Носенко на годы застрял в тюрьме ЦРУ. Результатом его трудов стала тоненькая книжка под названием Psychology of Intelligence Analysis («Психология разведывательного анализа»), в предисловии которой полно хвалебных комментариев со стороны коллег и начальников Хойера[170]. Это своего рода «Психология и эпистемология для чайников», адресованная будущим секретным агентам.

Хойеру был ясен главный урок дела Носенко: «Аналитики разведки должны критически относиться к процессу рассуждений. Им следует задумываться о том, как они выносят суждения и как приходят к своим выводам, а не только о содержании этих суждений и выводов»[171].

Как писал Хойер, мы склонны верить, что мир таков, каким кажется, невзирая на доказательства противоположного. Дети со временем узнают, что печенье, исчезнувшее из их поля зрения, не исчезает из Вселенной; но даже по мере взросления мы все еще склонны путать то, что видим, с тем, в чем убеждены. Философы называют этот подход наивным реализмом, и он столь же соблазнителен, сколь опасен. Нам кажется, что мы располагаем всеми нужными фактами и что паттерны, которые мы видим в них, тоже представляют собой факты. (Энглтон, сторонник теории заговора, был уверен: череда фактических ошибок Носенко доказывает, что он что-то скрывает и сломается под давлением.)

Так что же должен делать аналитик разведки или просто человек, желающий получить точную картину мира? Прежде всего, по мнению Хойера, нам нужно осознать, что наши представления о реальности зачастую основаны на искаженной информации — отредактированной, обработанной и отфильтрованной СМИ, другими людьми и множеством аспектов человеческого мышления[172].

История Носенко пестрила такими фактами, и ненадежность основного источника была лишь самым очевидным из них. Какой бы внушительный массив данных ЦРУ ни накопило на Носенко, он был неполон с точки зрения ряда важных аспектов: управление многое знало о его ранге и статусе, но очень мало — о его личном опыте и личной жизни. Это привело к основному, не подвергавшемуся сомнению предположению: «КГБ ни за что бы не позволило растяпе работать на такой важной должности; следовательно, он обманывает нас».

«Чтобы получить максимально четкий образ мира, — пишет Хойер, — аналитикам нужна не только информация… Они также должны понимать, сквозь какую призму она проходит»[173]. Некоторые источники искажений находятся вне нас. Однобокий подбор данных, как и нерепрезентативная выборка в экспериментальном исследовании, может произвести ложное впечатление: по ряду структурных и исторических причин досье ЦРУ на Носенко было удручающе неадекватным в части его личной истории. Другие источники искажений — когнитивные процессы мозга: например, мы склонны преобразовывать «огромное количество страниц с данными» в «вероятно, правда». Когда несколько таких факторов действуют одновременно, довольно сложно понять, что на самом деле происходит, — это кривое зеркало, отражающее кривое зеркало, отражающее реальность.

Искажение — одна из тех проблем, что создают персонализированные фильтры. Они незримо преобразуют мир, который мы воспринимаем, контролируя то, что мы видим и чего не видим. Они вмешиваются во взаимодействие между нашими мыслительными процессами и окружающей средой. В некоторых случаях они могут действовать как увеличительное стекло, помогая нам расширить представление о какой-то небольшой области знаний. Но в то же время персонализированные фильтры ограничивают те факторы, воздействию которых мы подвергаемся, а следовательно, и наши процессы мышления и познания нового. Они способны расстроить деликатный когнитивный баланс, который помогает нам принимать правильные решения и выдвигать новые идеи. А поскольку креативность — часть этого взаимодействия между мозгом и средой, фильтры могут встать на пути инноваций. Если мы хотим знать, как мир выглядит на самом деле, мы должны понять, как фильтры формируют и искажают наш взгляд на него.

Точный баланс

Стало уже модно исследовать тему человеческого мозга. Мы «предсказуемо иррациональны», если пользоваться выражением экономиста и автора бестселлеров Дэна Ариели[174]. Автор книги Stambling on Happiness[175] Дэн Гилберт приводит уйму данных, демонстрирующих, как плохо мы понимаем, что же делает нас счастливыми[176]. Мы как аудитория на представлении фокусника: нас легко обмануть, нами легко манипулировать, нас легко направить по ложному пути.

Все это верно. Однако, как замечает автор книги Being Wrong («Ошибаться») Кэтрин Шульц, это лишь одна сторона проблемы[177]. Люди — это ходячий набор погрешностей, противоречий и иррационального поведения, но мы устроены так не случайно: те же когнитивные процессы, которые ведут нас по дороге ошибок и трагедий, лежат в основании нашего интеллекта и способности выживать в меняющемся мире. Мы обращаем внимание на наши мыслительные процессы, когда они подводят нас; но не замечаем, что большую часть времени наш мозг работает удивительно хорошо.

В основе этого — механизм когнитивного баланса. Наши мозги, даже не задумываясь об этом, ходят по тонким канатам между риском слишком многому учиться у прошлого и риском слишком активно пользоваться текущей информацией. Способность идти по этой тонкой линии — подстраиваться под особенности разных сред и моделей — одна из самых поразительных черт человеческого познания. Искусственный интеллект пока и близко к этому не подобрался.

Персонализированные фильтры могут расстроить когнитивный баланс между утверждением существующих идей и получением новых, причем в двух аспектах. Во-первых, стена фильтров окружает нас идеями, с которыми мы уже знакомы (и уже согласны), вследствие чего возникает чрезмерная уверенность в правильности своих мыслей. Во-вторых, она устраняет из нашего окружения некоторые важнейшие зацепки, побуждающие нас к освоению нового. Чтобы выяснить, как это происходит, нам нужно вникнуть в сам процесс балансирования и понять, как мы получаем и храним информацию.

Фильтрация — не новый феномен. Она окружает нас миллионы лет и существовала, когда еще и людей-то не было. Даже у животных с примитивными чувствами практически вся информация, проходящая через органы чувств, бессмысленна, и лишь крохотная ее щепотка важна и порой позволяет сохранить жизнь. Одна из главных функций мозга — найти эту щепотку и сообразить, что с ней делать.

У людей один из первых шагов в этой ситуации — серьезная компрессия данных. Как говорит Нассим Николас Талеб[178], «информация хочет, чтобы ее сжали»[179], — и каждую секунду мы сжимаем массу данных, превращая большую часть того, что видят наши глаза и слышат уши, в концепции, отражающие самую суть. Психологи называют их схемами, и сейчас уже можно выделять конкретные нейроны или их совокупности, которые коррелируют с этими схемами — например, возбуждаются, когда вы узнаете некий предмет. Благодаря схемам мы не воспринимаем мир как совершенно новый для нас: как только мы узнали в неком предмете кресло, мы уже понимаем, как им пользоваться.

Так происходит не только с предметами, но и с идеями. Дорис Грабер, исследовавшая, как люди читают новости, выяснила, что истории довольно быстро преобразуются в схемы для более эффективного запоминания[180]. «Подробности, которые не кажутся ключевыми в данный момент, и большая часть контекста новости просто отсекаются, — пишет она в книге Processing the News ("Как мы обрабатываем новости"). — Такое выравнивание и увеличение резкости предполагает конденсацию всех элементов рассказа»[181]. Зрители телевизионного сюжета о ребенке, убитом шальной пулей, могут запомнить внешность малыша и трагический контекст этой истории, но не озвученный факт, что в целом уровень преступности снижается.

Схемы могут негативно повлиять на нашу способность непосредственно наблюдать происходящее. В 1981 году исследователь Клаудиа Коэн дала участникам эксперимента задание просмотреть видеозапись, как женщина отмечает свой день рождения[182]. Одним сказали, что она официантка, а другим — что библиотекарь. После этого обе группы попросили воссоздать увиденную сцену. Люди, которым говорили, что женщина официантка, запомнили, что она пила пиво; те же, кому сказали, что она библиотекарь, запомнили, что она носит очки и слушает классическую музыку (на видео было показано и то, и другое, и третье). Информация, которая не сочеталась с ее профессией, чаще забывалась. В некоторых случаях схемы настолько сильны, что даже могут привести к фабрикации фактов: Дорис Грабер обнаружила, что около трети из 48 участников ее экспериментов добавляли собственные детали к своим воспоминаниям о 12 телевизионных сюжетах, которые им показывали. Детали эти основывались на схемах, активированных сюжетами[183].

Мы нарабатываем схемы и запрограммированы укреплять их. Психологи называют это «предвзятостью подтверждения» — склонностью верить в то, что подтверждает наши взгляды, видеть то, что мы хотим видеть.

Одно из первых и лучших исследований этой проблемы связано с матчем футбольных команд Принстонского университета и Дартмутского колледжа в конце университетского футбольного сезона 1951 года[184]. Команда из Принстона за весь сезон не проиграла ни одного матча. Ее нападающий, Дик Казмайер, только что попал на обложку журнала Time. Игра с самого начала шла грубо и стала по-настоящему грязной, когда во втором периоде Казмайера удалили с поля со сломанным носом. В дальнейшей бойне одному игроку дартмутской команды сломали ногу.

Принстон победил, однако после матча газеты обоих университетов опубликовали обвинения в адрес соперников. Принстонские студенты обвиняли дартмутских в ударах ниже пояса; в Дартмуте же считали, будто принстонцы затаили обиду из-за того, что пострадал их нападающий. К счастью, поблизости оказались психологи, способные осмыслить противоречивые рассказы о тех событиях.

Они попросили студентов из обоих университетов, не видевших игру, посмотреть ее запись и подсчитать количество нарушений с каждой стороны. Студенты Принстона в среднем обнаружили по 9,8 нарушений со стороны Дартмута. Студенты же Дартмута увидели у своей команды в среднем лишь 4,3 нарушения. Один из выпускников Дартмута, посмотревший запись, пожаловался, что в его версии, должно быть, что-то изъято: он не увидел никаких проявлений грубого поведения, о котором так много говорили. Поклонники каждой команды видели то, что хотели видеть, а не то, что действительно было в записи.

Политолог Филип Тетлок обнаружил нечто похожее, когда пригласил в свой офис группу ученых и экспертов и попросил их дать несколько прогнозов будущего, касающихся их области знаний. Распадется ли СССР в следующие 10 лет? В каком году экономика США снова начнет расти? Тетлок повторял этот опрос в течение 10 лет. Он задавал вопросы не только экспертам, но и людям, которых встречал на улице: сантехникам, учителям, не подкованным в области истории и политики. Когда Тетлок наконец обобщил результаты опросов, то и сам удивился. Прогнозы обычных людей оказались не просто лучше, но значительно точнее, чем у экспертов[185].

Почему? Эксперты многое вложили в те теории, которые разработали для объяснения мира. И, работая над ними по несколько лет, начинали видеть их повсюду. Например, оптимистичные аналитики фондового рынка, делавшие ставку на радужные финансовые сценарии, не смогли распознать признаки «пузыря недвижимости», чуть не обанкротившего экономику, — хотя тренды эти были вполне ясны любому наблюдателю. И эксперты не просто склонны к предвзятости подтверждения — они сильно предрасположены к ней.

Изолированных схем не существует: идеи в наших головах соединяются в сети и иерархии. Концепция «ключа» не представляет никакой пользы без концепции «замка», «двери» и еще нескольких дополнительных идей. Если мы слишком быстро станем менять эти концепции — модифицировать нашу концепцию «двери», не корректируя концепцию «замка», — то в итоге можем устранить или изменить идеи, на которых основаны другие идеи, и вся система рухнет. Предвзятость подтверждения — это консервативная мыслительная сила, спасающая наши схемы от эрозии.

Таким образом, обучение — это балансирование. Жан Пиаже, один из самых выдающихся специалистов в области возрастной психологии, описывает его как процесс ассимиляции и аккомодации[186]. Ассимиляция происходит, когда дети адаптируют понимание предметов применительно к уже существующим когнитивным структурам — скажем, младенец воспринимает любой объект, положенный в колыбельку, как то, что можно пососать. Аккомодация происходит, когда мы корректируем свои схемы применительно к новой информации: «Ага, это не нужно сосать, этим можно погреметь!» Мы модифицируем наши схемы, чтобы они соответствовали миру, и наш мир — чтобы он соответствовал нашим схемам. Именно за счет правильного баланса между этими процессами происходит рост и возникает знание.

Стена фильтров усиливает предвзятость подтверждения — в каком-то смысле для этого она и возводится. Потреблять информацию, соответствующую нашим представлениям о мире, легко и приятно, а побуждающую мыслить по-новому и подвергать сомнению наши представления — трудно, удручающе. Вот почему люди одинаковых политических убеждений не склонны читать СМИ, продвигающие другие взгляды. В результате информационная среда, основанная на «клик-сигналах», будет отдавать предпочтение контенту, подкрепляющему наши концепции мира, и игнорировать тот, который позволяет их оспорить.

Например, во время президентских выборов 2008 года упорно распространялись слухи, что Барак Обама, верный христианин, на самом деле исповедует ислам. Миллионами рассылались электронные письма, содержащие псевдодоказательства «истинной» религиозной принадлежности Обамы и напоминающие, что он какое-то время жил в Индонезии, а его второе имя — Хусейн. Сторонники Обамы давали отпор этим слухам на телевидении и призывали их распространителей опираться на факты. Но даже скандал с пастором-христианином Иеремией Райтом[187], попавший на первые страницы газет, не смог разрушить возникший миф. Пятнадцать процентов американцев упорно верили, что Обама — мусульманин[188].

Это не сказать чтобы удивительно — американцы никогда не были хорошо информированы о своих политиках. Но вот что озадачивает: после выборов доля американцев, верящих в это, почти удвоилась, и больше всего она выросла, по данным Pew Charitable Trusts, среди людей с университетским дипломом. В некоторых случаях люди, закончившие вуз, с большей вероятностью верили в эти россказни, чем не имевшие диплома. Странная история.

Почему так вышло? Как считает репортер New Republic Джон Чейт, все дело в медиа: «Люди определенных политических взглядов с большей вероятностью станут пользоваться такими источниками новостей, которые подтверждают их убеждения. Люди более образованные с большей вероятностью станут следить за политическими новостями. Таким образом, более образованные люди могут стать на самом деле необразованными»[189]. И хотя такое бывало всегда, стена фильтров автоматизирует этот процесс. За стеной доля контента, подтверждающего ваши взгляды, резко возрастает.

Стена фильтров создает и еще один барьер для обучения. Она может заблокировать то, что ученый Трэвис Прулкс называет «значимыми угрозами»: приводящими в замешательство, неудобными ситуациями, которые стимулируют наше желание понимать новое и усваивать новые идеи.

Ученые из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре попросили участников эксперимента прочесть две модифицированные версии «Сельского врача» — странного, похожего на сон рассказа Франца Кафки[190]. «В деревне за десять миль ждал меня тяжелобольной, — так начинается рассказ. — На всем пространстве между ним и мною мела непроглядная вьюга»[191].[192] У доктора нет лошади, но, когда он добирается до конюшни, там тепло и пахнет лошадьми. Из свиного хлева вылезает воинственный конюх и предлагает доктору помощь. Он подзывает двух лошадей и пытается изнасиловать служанку доктора, пока тот мчится к дому пациента сквозь метель. И это только начало — дальше идут странности за странностями. Рассказ завершается серией нелогичных рассуждений и загадочным заключением: «Послушался ложной тревоги моего ночного колокольчика — и дела уже не поправишь!»[193]

Задуманная Кафкой версия этого рассказа содержит «значимые угрозы» — непонятные события, которые подрывают ожидания читателей о мире и уверенность в своей способности что-то понимать. Но ученые также подготовили другую версию рассказа, выстроенную в гораздо более традиционном духе, со счастливым концом и соответствующими мультяшными картинками. Загадки и странные события получали в ней объяснение. После прочтения той или иной версии рассказа участникам эксперимента давали другую задачу: попытаться угадать закономерность в последовательности чисел. Те испытуемые, которые прочли адаптированную (а не полностью переработанную) версию рассказа, добились почти вдвое больших успехов. Это поразительное расширение способности опознавать и вырабатывать новые схемы. «Суть нашего исследования в том, что участники были изумлены серией необъяснимых событий и не могли придать им осмысленность, — писал Прулкс. — Поэтому они попытались извлечь смысл из чего-то еще»[194].

По схожим причинам отфильтрованная среда может оказать серьезное влияние на наше любопытство. Как утверждает психолог Джордж Ловенстейн, оно возникает, когда мы сталкиваемся с «информационным разрывом»[195]. Это ощущение депривации: упаковка подарка не дает нам узнать, что внутри, и нас разбирает любопытство: так что же там? Но чтобы его чувствовать, мы должны осознавать, что нечто спрятано от нас. Поскольку стена фильтров незаметно скрывает «лишнее», мы не будем испытывать стимула узнать что-то, чего не знаем.

Как пишет профессор Университета Вирджинии и эксперт по Google Шива Вайдхьянатан в книге The Googlization of Everything («Гуглизация всего»): «Обучение — это по определению столкновение с тем, чего вы не знаете, о чем вы не думали, чего не могли постичь, что вы никогда не понимали или не рассматривали как возможное. Это столкновение с чем-то иным — или даже с инаковостью как таковой. Фильтр Google между человеком и результатами запросов ограждает пользователя от таких радикальных ситуаций»[196]. Персонализация — это построение среды, полностью состоящей из «близкого неизвестного»: мелких фактов из спортивной жизни или политических знаков препинания, которые на самом деле не потрясают до основания наши схемы, а лишь ощущаются как новая информация. Персонализированная среда очень успешно отвечает на вопросы, которые у нас возникают, но она не очень-то эффективна, если речь идет о постановке новых вопросов или выявлении проблем, находящихся вне поля нашего зрения. В памяти всплывает знаменитая фраза Пабло Пикассо: «Компьютеры бесполезны. Они умеют только давать ответы»[197].

Идеально отфильтрованный мир лишен удивления, которое приносят неожиданные события и ассоциации; а значит, в нем у нас гораздо меньше стимулов к обучению. В нашем мышлении есть и другой баланс, страдающий от персонализации: между сосредоточенностью и открытостью новому, наделяющий нас способностью творить.

Общество амфетамина

Медицинский препарат аддералл[198] представляет собой смесь различных амфетаминов. Его прописывают при синдроме дефицита внимания (СДВ), и он стал чуть ли не панацеей для многих тысяч перегруженных студентов, страдающих от недосыпа, поскольку позволяет им надолго сосредоточиваться на своем заумном докладе или сложной лабораторной работе.

На людей, не страдающих СДВ, аддералл оказывает поразительный эффект. На сайте Erowid — онлайн-форуме для тех, кто эпизодически употребляет наркотики для развлечения, и «хакеров мозга» — появляются тонны сообщений, в которых описывается способность этого средства увеличивать сосредоточенность. «Та часть моего мозга, которой любопытно, есть ли в моем почтовом ящике новые письма, похоже, выключилась, — писал Джош Фоер в онлайн-журнале Slate. — Обычно я могу таращиться на экран компьютера примерно 20 минут подряд. Приняв аддералл, я смог работать по часу без перерыва»[199].

В мире, где нас постоянно прерывают, а работы становится все больше, аддералл — весьма привлекательное коммерческое предложение. Кто же откажется от небольшого когнитивного бонуса? Если верить громогласным поборникам нейроусовершенствований, этот и подобные ему препараты могут открыть перед нами светлое экономическое будущее. «Если вы 55-летний мужчина из Бостона, вам сегодня приходится соревноваться с 26-летним парнем из Мумбаи, и такого рода побуждения [к использованию стимуляторов] непременно будут усиливаться», — сказал журналу New Yorker Зак Линч из нейротехнологической консалтинговой фирмы Neurolnsights[200].

Однако у аддералла есть серьезные побочные эффекты. Он резко повышает кровяное давление, вызывает привыкание. И, возможно, самое главное: он, судя по всему, ухудшает ассоциативное творческое мышление. Фоер, использовавший аддералл в течение недели, был впечатлен его мощью: он выдавал на-гора страницы текста и легко читал напичканные терминами научные статьи. Однако, по его словам, у него будто были шоры на глазах. «Под этим препаратом, — писал один экспериментатор на Erowid, — я стал расчетливым и консервативным. По словам одного друга, я мыслю "стереотипно"»[201]. Директор центра когнитивной нейрологии Пенсильванского университета Марта Фара беспокоится и о более серьезных вещах: «Меня немного тревожит, что у нас растет поколение чрезвычайно сосредоточенных бухгалтеров»[202].

Мы пока еще мало знаем о том, почему аддералл (как и многие другие психоактивные препараты) так действует — да и вообще не представляем себе полный перечень его эффектов. Отчасти его действие обусловлено повышением уровня нейромедиатора норэпинефрина, а последствия применения весьма примечательны: прежде всего, снижение чувствительности к новым стимулам. Пациенты с синдромом дефицита внимания и гиперактивностью[203] называют проблему «гиперсосредоточенностью». Это состояние, подобное трансу, «зависанию»: способность сосредоточиться на чем-то одном, исключая из поля зрения все остальное.

Персонализированные фильтры в Интернете способны привести к такой же интенсивной, узкой сосредоточенности, какая возникает под действием препаратов типа аддералла. Если вас интересует йога, вы получите больше информации и новостей о йоге и мало что узнаете о наблюдении за птицами или бейсболе.

По сути дела, стремление к идеальной релевантности и способность к интуитивным открытиям, основа творческой деятельности — это два противоположных феномена. Принцип «если вам нравится то-то, значит, понравится и то-то» может быть полезен, но это ни в коем роде не источник креативных и гениальных озарений. Изобретательные решения возникают благодаря пересечению идей, далеких друг от друга, а релевантность, напротив, обеспечивается за счет поиска схожих идей. Иными словами, персонализация может затянуть нас в «общество амфетамина», где гиперсосредоточенность замещает общие знания и синтез.

Персонализация может встать на пути творчества и инноваций. Во-первых, стена фильтров искусственно ограничивает наш «горизонт решений» — мыслительное пространство, где мы ищем ответы. Во-вторых, информационная среда человека, живущего за стеной фильтров, лишена некоторых важнейших характеристик, способствующих творческому мышлению. Креативность зависит от контекста: в одной среде мы с большей вероятностью выдвигаем новые идеи, чем в другой, и контекст, создаваемый фильтрами, не слишком-то помогает. Наконец, за стеной фильтров люди более пассивно добывают информацию, а это открытиям вовсе не способствует. Когда масса яркого контента лежит у вас на пороге, нет особого смысла путешествовать куда-то еще.

Артур Кестлер в своей основополагающей книге The Act of Creation («Акт творения») описывает креативность как «бисоциацию», пересечение двух «матриц» мысли: «Открытие — это аналогия, которой никто прежде не замечал»[204]. К Фридриху Кекуле озарение — представление о структуре молекулы бензола — пришло после грез о змее, кусающей себя за хвост. Аналогичный пример — находка Ларри Пейджа, его идея применить академические индексы цитирования в поиске. «Открытие зачастую означает просто раскрытие чего-то, что существовало всегда, но было спрятано от наших глаз шорами привычки», — писал Кестлер. Креативность «раскрывает, проводит отбор, реорганизует, комбинирует, синтезирует уже существующие факты, идеи, умения и навыки»[205].

Хотя мы по-прежнему слабо представляем себе, где физически в мозге размещаются разные слова, идеи и ассоциации, ученые уже могут разметить эту территорию на абстрактном уровне. Они выяснили, что, когда вы чувствуете, будто слово вертится на кончике языка, примерно так и есть. И они утверждают, что есть концепции, находящиеся на большом расстоянии друг от друга: если не на уровне физического пространства в мозге, то на уровне нейронных связей. Ученый Ганс Айзенк нашел подтверждения, что особенности этого процесса — увязывания концепций вместе — открывают дорогу к творческому мышлению[206].

В модели Айзенка креативность — это поиск подходящих идей, которые необходимо соединить. В центре пространства мысленного поиска находятся концепции, напрямую относящиеся к решаемой проблеме; и по мере того, как вы двигаетесь из центра наружу, вы прикасаетесь к идеям, связанным более косвенно. Горизонт решений — это та линия, за которой мы перестаем искать. Иногда нас призывают «мыслить нестереотипно». Стереотип — это и есть горизонт решений, граница концептуальной территории, на которой мы действуем[207]. (Конечно, слишком широкий горизонт решений — тоже проблема, поскольку чем больше идей, тем больше и их комбинаций.)

Специалисты, работающие над компьютерными шахматными программами, на своих ошибках убедились, насколько важен горизонт решений. Сперва они пытались научить компьютер рассматривать любые возможные комбинации ходов. Это вызвало бурный рост числа возможных вариантов, но даже самые мощные компьютеры могли заглядывать лишь на несколько ходов вперед. Только когда программисты открыли эвристические модели, позволявшие компьютерам отбрасывать некоторые варианты, программы стали достаточно мощными, чтобы победить гроссмейстера-человека. Иными словами, решением проблемы стало сужение горизонта решений.

Стена фильтров — это в каком-то смысле протез горизонта решений: она обеспечивает информационную среду, чрезвычайно релевантную той задаче, над которой вы работаете. Часто это полезно: когда вы ищете «ресторан», вероятно, вы заинтересованы также в близких по смыслу словах «кафе» или «закусочная». Но когда решение вашей проблемы требует бисоциации идей, не связанных напрямую, — как у Пейджа, который применил логику академических индексов цитирования к проблеме веб-поиска, — стена фильтров может слишком сильно ограничить ваше поле зрения.

Существенно и то, что многие важнейшие творческие прорывы совершаются в результате проникновения в сознание человека совершенно случайных идей, — а персонализированные фильтры настроены таковые исключать.

Слово «серендипность», способность к случайным озарениям, происходит из притчи «Три принца из Серендипа»[208]: герои последовательно пускаются в путь в поисках чего-то одного, а находят другое. С точки зрения эволюционной теории инноваций этот элемент случайности — не просто удача, а необходимость. Инновации невозможны без таких случайностей.

С 60-х годов прошлого века группа исследователей, в составе которой были Дональд Кэмпбелл и Дин Саймонтон, пытались доказать, что процесс выработки новых идей на культурном уровне очень похож на процесс формирования новых биологических видов. Суть эволюционного процесса можно суммировать в четырех словах: «Слепая вариативность, селективное запоминание». Слепая вариативность — это процесс изменения генетического кода благодаря мутациям и случайностям, и «слепым» его называют, потому что он хаотичен: вариации не знают, куда движутся. У них нет никакого намерения, это лишь случайная рекомбинация генов. Селективное запоминание — это процесс «сохранения» определенных результатов слепой вариативности, при этом прочие результаты уходят в небытие. Согласно этой логике, когда проблема становится острой для достаточного количества людей, случайная рекомбинация идей в миллионах голов способна выдать решение. И этот процесс может порождать одно и то же решение в разных головах одновременно.

Мы не всегда соединяем идеи «слепо»: как подсказывает нам концепция горизонта решений, мы не перебираем все идеи подряд в поисках ответа. Но когда дело касается совершенно новых идей, инновации действительно зачастую оказываются «слепыми». Историки науки Ахарон Канторович и Ювал Неман изучают смены парадигм, например сдвиг от ньютоновской к эйнштейновской физике. Они утверждают, что в «нормальной науке» — повседневном процессе экспериментирования и прогнозирования — решения редко возникают за счет слепых вариаций, поскольку ученые склонны списывать со счетов случайные комбинации и необычные данные.

Но в моменты фундаментальных перемен, когда наш взгляд на мир сдвигается в целом и пересматривается, зачастую в игру вступает именно серендипность. «Слепые открытия — необходимое условие научных революций», — пишут Канторович и Неман. Все просто: Эйнштейны, Коперники и Пастеры нашего мира зачастую и не представляют, что же ищут[209]. Самые важные прорывы — это порой то, чего мы ожидали меньше всего.

Стена фильтров, конечно, не исключает случайных открытий. Если вы интересуетесь футболом и местной политикой, то вам может попасться новость о матче, которая подскажет, как победить на выборах мэра. Но в целом случайных идей за этой стеной будет меньше — такова уж ее концепция. Математическая модель персонализированных фильтров практически не способна отделять полезные случайные и провокационные идеи от неадекватных и неуместных.

Вторая угроза, которую стена фильтров несет творческому мышлению, — это сокращение разнообразия, побуждающего нас мыслить по-новому и инновационно. В одном из стандартных тестов на креативность, разработанном Карлом Данкером в 1945 году, исследователь вручает испытуемому коробку кнопок, свечу и спички. Задача — разместить свечу на стене так, чтобы воск с нее не капал вниз[210] (и чтобы стена не загорелась). Обычно люди пытаются прибить свечу к стене, расплавить ее и приклеить или же выстраивают на стене сложные структуры из воска и кнопок. Однако решение (внимание, спойлер!) очень даже простое: прикрепите коробку к стене кнопками, а затем поставьте свечу в коробку.

Тест Данкера — проверка одного из важнейших препятствий для творческого процесса, которое известный исследователь креативности Джордж Катона охарактеризовал как неготовность «ломать систему восприятия»[211]. Когда вам вручают коробку кнопок, вы склонны рассматривать ее как контейнер. Нужен концептуальный рывок вперед, чтобы увидеть в ней платформу, и даже небольшое изменение условий теста заметно упрощает процесс: если испытуемые получают отдельно коробку и отдельно кнопки, они находят решение гораздо быстрее.

Процесс увязывания «штуки с кнопками внутри» и схемы «контейнер» называется кодированием; по-настоящему творческие создатели платформ для свечи — это те, кто способен кодировать предметы и идеи несколькими разными способами. Кодирование, естественно, очень полезно: оно подсказывает вам, что можно сделать с предметом. Как только вы решили обозначить что-то как «кресло», вам уже не нужно задумываться о том, можно ли в нем сидеть. Но когда оно сужает горизонты, то тормозит творчество.

Многие исследования показали, что творческие люди видят вещи с нескольких точек зрения и помещают их в «широкие категории» (термин Артура Кропли)[212]. В заметках к эксперименту 1974 года, участников которого попросили сформировать группы из похожих предметов, можно обнаружить забавный пример гипертрофированности этой черты: «Участник номер 30, писатель, отсортировал в целом 40 предметов… Увидев длинный леденец, он подобрал трубку, спички, сигару, яблоко и кубики сахара, объяснив, что все они связаны с потреблением. Когда ему показали яблоко, он выбрал только деревянный брусок с гвоздем, объяснив, что яблоко отражает здоровье и жизненную силу (или инь), а деревянный брусок — заколоченный гроб или смерть (ян). Другие варианты были в том же духе»[213].

Широкие категории используют не только художники и писатели. Как отмечает Кропли в книге Creativity in Education & Learning («Креативность в образовании и обучении»), физик Нильс Бор продемонстрировал этот тип творческой сноровки при сдаче экзамена в Копенгагенском университете в 1905 году. Требовалось объяснить, как можно использовать барометр (инструмент для измерения атмосферного давления) для определения высоты здания. Бор ясно понимал, чего хочет преподаватель: студенты должны были проверить атмосферное давление на крыше здания и на уровне земли и провести некоторые расчеты. Он предложил более оригинальный метод: привязать к барометру веревку, опустить его и измерить длину веревки — то есть воспользоваться инструментом как «предметом, имеющим вес»[214].

Преподаватель вовсе не был в восторге от решения и поставил Бору неудовлетворительную оценку: ведь его ответ не свидетельствовал о каких-либо особых познаниях в области физики. Бор подал апелляцию и предложил уже четыре решения: сбросить барометр с крыши здания и посчитать, сколько секунд пройдет до падения (барометр как предмет, обладающий массой); измерить длину барометра и длину его тени, а затем измерить тень здания и вычислить его высоту (барометр как предмет, обладающий длиной); привязать барометр к веревке и раскачать его на уровне земли и на крыше здания, чтобы определить разницу в гравитации (снова барометр как предмет с массой); или же его можно использовать, чтобы вычислить атмосферное давление. В итоге Бор сдал экзамен, и мораль истории проста: держитесь подальше от таких умников! Но этот эпизод также объясняет, почему Бор был столь блестящим новатором. Его способность видеть предметы и концепции со множества разных точек зрения упростила для него решение проблем.

Категорийная открытость, поддерживающая творчество, также коррелирует со своего рода удачливостью. Хотя ученые еще не доказали существование людей, к которым Вселенная благоволит, — предложите угадать случайно выбранное число, и все мы ответим примерно одинаково неудачно, — все же есть определенные черты, общие для людей, считающих себя удачливыми. Они более открыты новому опыту и новым людям. Их также проще отвлечь.

Ричард Уайзмен, исследователь удачи из английского Хартфордширского университета, предложил двум группам людей — считавшим себя удачливыми и неудачливыми — пролистать специально изготовленную газету и сосчитать количество фотографий в ней. На второй странице был помещен крупный заголовок: «Хватит считать — тут 43 картинки». На другой странице читателям, заметившим этот заголовок, предлагалась награда в 150 фунтов. Уайзмен описал результаты так: «По большей части неудачливые люди просто пролистывали эти страницы. Удачливые же листали, потом смеялись и говорили: "Здесь 43 фотографии. Тут же написано. Мне что, и дальше надо считать?" Мы говорили: "Да, продолжайте". Они листали дальше и затем говорили: "А 150 фунтов я получу?" Большинство неудачливых людей просто не замечали этого»[215].

Получается, что находиться в окружении людей, не похожих на вас, и идей, не похожих на ваши, — один из лучших способов развить открытость новому и способность мыслить широкими категориями. Психологи Чарлан Немет и Джулианна Кван открыли, что двуязычные люди более креативны, чем те, кто знает лишь один язык, — может быть, в силу понимания того, что вещи можно рассматривать по-разному[216]. Даже 45-минутное знакомство с другой культурой может подстегнуть творческое мышление: когда группе американских студентов показали слайд-шоу о Китае, их результаты в нескольких тестах креативности выросли (по сравнению с результатами после просмотра слайд-шоу про США). В корпоративной среде люди, которые взаимодействуют с несколькими разными подразделениями, активнее генерируют инновации, чем те, кто общается лишь с коллегами из своего отдела. Хотя никто точно не знает, чем вызван этот эффект, вероятно, что чуждые идеи помогают нам «вскрывать» категории, к которым мы привыкли[217].

Однако стена фильтров не пропускает все многообразие идей или людей. Она не настроена на то, чтобы знакомить нас с новыми культурами. И, живя за этой стеной, мы можем утратить гибкость мышления и открытость, приобретаемые благодаря контакту с чем-то иным.

А главная проблема, возможно, в том, что персонализированный Интернет вообще не стимулирует нас тратить время на открытие нового.

Эпоха открытий

В научно-популярной книге Where Good Ideas Come From («Откуда берутся хорошие идеи») писатель Стивен Джонсон описывает «естественную историю инноваций», каталогизирует и изящным образом иллюстрирует, как возникает креативность[218]. Творческая среда часто опирается на «текучие сети», где идеи могут сталкиваться в разных комбинациях. Они возникают благодаря случайным озарениям: мы ищем решение для одной проблемы, а находим для другой, — ив результате идеи часто рождаются там, где такое случайное столкновение более вероятно. «Инновационные среды, — пишет Джонсон, — эффективнее помогают своим обитателям исследовать область ближайшего возможного» — это зона, где существующие идеи соединяются, порождая новые, — «потому что они раскрывают обширный и разнообразный ассортимент запасных частей — механических или концептуальных — и стимулируют поиск новаторских способов их соединения»[219].

Его книга полна примеров этих сред: от первичного бульона до коралловых рифов и высокотехнологичных офисов. Однако Джонсон постоянно возвращается к двум из них: это город и Интернет. «В силу сложных исторических причин, — пишет он, — обе эти среды здорово приспособлены для творчества, рассеивания и внедрения хороших идей»[220].

Несомненно, Джонсон был прав: прежний, не персонализированный Интернет обеспечивал беспрецедентно богатую и разнообразную среду. «Откройте статью "серендипность" в "Википедии", — пишет он, — и вам остается лишь один клик до статей об ЛСД, тефлоне, болезни Паркинсона, Шри-Ланке, Исааке Ньютоне и еще по двумстам столь же разнообразным темам»[221].

Но стена фильтров кардинально меняет физику информации, определяющую, с какими идеями мы вступаем в контакт. Поэтому в эпоху персонализации Интернет, возможно, уже не так способствует творческим открытиям, как прежде.

В первые дни Всемирной сети, когда всем правил Yahoo, онлайновая территория казалась неизведанным, еще не нанесенным на карту континентом, и пользователи Интернета считали себя первооткрывателями и исследователями. Yahoo был деревенской таверной, где собирались моряки, чтобы обменяться историями о странных зверях и далеких землях, найденных ими за океаном. «Переключение от исследований и открытий к целенаправленному поиску нашего времени просто непостижимо, — сказал один из первых редакторов Yahoo журналисту Джону Баттеллу. — Теперь мы выходим в онлайн, ожидая найти там все, чего мы хотим. Это фундаментальный сдвиг»[222].

Этот сдвиг от Сети, ориентированной на открытия, к Сети, сосредоточенной на поиске и получении информации, связан с еще одним аспектом исследований креативности. Большинство экспертов по творческой активности считают, что этот процесс имеет как минимум две важные составляющие. Производство нового требует активного дивергентного и генеративного мышления — реорганизации и рекомбинации, о которых говорит Кестлер. Далее речь идет о процессе отсева, конвергентном мышлении: мы рассматриваем варианты, подбирая подходящий в нашей ситуации. Если Интернет поощряет восхваляемые Джонсоном озарения — позволяет легко перескакивать от статьи к статье в «Википедии», — то он благоприятствует дивергентному мышлению.

Однако возведение стены фильтров означает, что конвергентная, синтетическая часть процесса обычно уже проделана. Баттелл называет Google «базой данных намерений», где каждый запрос — это нечто, что кто-то хочет сделать, узнать или купить[223]. Во многих отношениях главная миссия сайта — это преобразование намерений в действия. Но чем лучше он это делает, тем меньше будет случайных озарений, которые, по сути, представляют собой «спотыкание о нежданное». Google прекрасно помогает найти нужное, когда мы знаем, чего хотим, но бесполезен, когда мы не знаем, чего хотим.

В какой-то степени сам объем доступной в Интернете информации нейтрализует этот эффект. В онлайне гораздо больше контента, чем было когда-либо даже в крупнейших библиотеках. Для предприимчивого исследователя информации это бесконечно широкая территория. Но цена персонализации еще и в том, что мы становимся более пассивными. Чем лучше она работает, тем меньше простора для исследований.

Дэвид Гелентер, профессор Йельского университета и один из первопроходцев в исследовании искусственного интеллекта, уверен, что компьютеры будут служить нам хорошо лишь тогда, когда смогут проникнуться логикой сна. «Одна из самых сложных и самых увлекательных проблем этого киберстолетия заключается в том, как добавить в сеть "дрейфа", — пишет он, — чтобы ваш взгляд мог иногда блуждать (как рассеянно блуждает разум в минуты усталости) по местам, где вы не планировали оказаться. Прикасаясь к машине, вы возвращаетесь на Землю. Иногда нам нужно помочь преодолеть нашу рациональность, позволить нашим мыслям странствовать самим по себе и претерпевать метаморфозы, как во сне»[224]. Возможно, алгоритмы должны быть больше похожи на размытую, нелинейную логику людей, которых они обслуживают. Тогда они нам помогут в процессе поиска.

Остров Калифорния

В 1510 году испанский писатель Гарей Родригес де Монтальво опубликовал залихватский роман в духе «Одиссеи» под названием «Деяния Эспландиана»[225], в котором присутствовало описание необъятного острова Калифорния.

По правую руку от Индий существует остров, именуемый Калифорния, в самой близи от Земного Рая; и населяли его черные женщины и ни единого мужчины, ибо были то амазонки. Имели они прекрасные и крепкие тела, были смелы и чрезвычайно сильны. Их остров с утесами и каменистыми побережьями был сильнейшим в Мире. Оружие их было из золота, и из него же были сбруи диких зверей, коих они смогли приручить и оседлать, ибо не было на острове другого металла, кроме золота[226].

Слухи о золоте спровоцировали распространение в Европе легенды об острове Калифорния, побуждая авантюристов со всего континента отправляться на его поиски. Эрнан Кортес, испанский конкистадор, руководивший колонизацией Америки, запросил денег у испанского короля, чтобы возглавить экспедицию. И когда в 1536 году он оказался в месте, ныне известном как Калифорнийский залив, он был уверен, что нашел тот самый остров. Лишь когда один из штурманов, Франциско де Уллоа, доплыл по заливу до устья реки Колорадо, Кортесу стало ясно: мифический остров он так и не нашел, и найдет ли золото — тоже неизвестно.

Но, несмотря на это, гипотеза, что Калифорния — остров, просуществовала еще несколько столетий. Другие исследователи открыли группу заливов Пьюджет-Саунд неподалеку от Ванкувера и были уверены, что они соединяются с Калифорнийским заливом. На голландских картах XVII века здесь регулярно возникала длинная полоса земли протяженностью в половину континента. Чтобы полностью развеять миф, миссионерам-иезуитам понадобилось в буквальном смысле промаршировать по «острову» и убедиться, что он сообщается с сушей.

Возможно, миф был столь живучим по одной простой причине: на картах не было никакого обозначения для «не знаю», и поэтому различие между географическими допущениями и реальной наблюдаемой местностью размылось. Остров Калифорния, одна из крупнейших картографических ошибок в истории, напоминает нам, что тяжелее всего для нас не то, чего мы не знаем, а то, о чем мы не знаем, что не знаем этого. Бывший министр обороны США Дональд Рамсфелд называл это неизвестным неизвестным.

Такова еще одна преграда на пути к правильному пониманию мира, которую создают персонализированные фильтры: они изменяют наше представление о карте. Что еще тревожнее, они часто удаляют белые пятна, преобразуя известное неизвестное в неизвестное.

Традиционные, неперсонализированные медиа часто дают надежду на репрезентативность. Редактор газеты выполняет свою задачу хорошо лишь тогда, когда газета в той или иной мере отражает новостную картину дня. Это один из способов преобразовать неизвестное неизвестное в известное неизвестное. Если вы пролистаете газету, пропустив большую часть статей и заглянув лишь в некоторые из них, вы, по крайней мере, будете знать, что есть новости или даже целые разделы, которые вы проигнорировали. Даже если вы не прочли статью о наводнении в Пакистане, вы хотя бы заметили заголовок и, может быть, вспомнили: да, есть такая страна — Пакистан.

За стеной фильтров все выглядит иначе. Вы не видите того, что вас совсем не интересует. Вы даже не можете представить себе, что пропускаете какие-то важные события и темы. И вы не можете оценить, насколько репрезентативны ссылки, поскольку не представляете, как выглядит среда, из которой они взяты. Как скажет любой специалист по статистике, невозможно понять, насколько смещена выборка, изучая только ее саму: нужно с чем-то ее сравнить.

В крайнем случае вы можете посмотреть на свою подборку ссылок и спросить себя: похожа ли она на репрезентативную выборку? Заметны ли в ней конфликтующие точки зрения? Присутствуют ли разные взгляды, размышления людей разного типа? Но и это тупиковая ситуация, потому что при тех объемах информации, которые сейчас имеются в Интернете, получается своего рода фрактальное[227] разнообразие: на каждом уровне, даже в рамках очень узкого информационного спектра (к примеру, готы-атеисты, играющие в боулинг), присутствует многоголосие и разнообразие взглядов.

Мы не способны воспринимать мир целиком и сразу. Но самые эффективные информационные инструменты дают нам представление о нашем месте в нем — в случае библиотеки буквально, а в случае первой страницы газеты в фигуральном смысле. В этом состояла одна из главных ошибок ЦРУ в деле Юрия Носенко. Управление собрало массив специализированной информации о нем, не понимая, насколько она специализирована. Поэтому, хотя над делом годами работали многие блестящие аналитики, ЦРУ упустило из виду то, что стало бы очевидным при взгляде на человека в целом.

В персонализированных фильтрах нет функции «отдалить изображение», и поэтому, пользуясь ими, очень легко утратить ориентиры и поверить, что мир — узкий остров. Хотя на самом деле это колоссальный и разнообразный континент.