Заговор против человеческой расы: Замысел ужаса

1

Рождение человеческого сознания, изображенное в этом параграфе, может рассматриваться как:

(А) метафора «утраты невинности» человечества и отчуждение от «естественного» способа бытия в мире;

(Б) спекулятивное эпизод с приблизительной опорой в эволюционной психологии.

2

«„Последний Мессия“, Мудрость в Открытом Воздухе: Норвежские корни Глубинной Экологии» (1993), под ред. Peter Reed и David Rothenberg (переводчик Sigmund Kvaløy и Peter Reed); Философия сегодня, март-апрель 2004 (переводчик Gisle R. Tangenes). К сожалению, философский шедевр Цапффе, «К трагедии» (1941) так и не появился ни на одном из других языков к моменту написания этой книги. Но как бы там ни было, краткое изложение содержания, а так же отрывки из этого трактата и других трудов Цапффе, переведенные на английский язык Tangenes, свидетельствуют о том, что на протяжении всей своей долгой жизни он не оставлял и не ослаблял пессимистических принципов «К Трагедии», как-то они были кратко изложены в миниатюре «Последний Мессия». Хотя может показаться странным и даже нелепым, что в данной книге столь много внимания уделяется дискурсу о коротком эссе, написанном малоизвестным европейским философом в начале 1930-х годов, тем не менее, нужно же с чего-то начинать.

3

Соединяясь под обозначением «конструктивизм», философы, социологи, и другие авторитеты из разных областей, каждый по своему обсуждали сфабрикованный характер нашей жизни. Примеры: P. L. Berger и T. Luckman, «Социальная конструкция реальности», 1966; Paul Watzlawick, ed., «Изобретая Реальность: Как мы знаем то, что мы полагаем, мы знаем?», 1984; Ernst von Glasefeld (Эрнст фон Глазерсфельд), «Радикальный конструктивизм: Путь познания», 1996. Для читающих интеллектуалов это лишь одна из идей, что занимают их дни. И хотя эта идея не столь часто проникает в массы для обсуждения, иногда она доходит и до масс. Например, в кинематографе сфабрикованность основ нашей жизни всплывает в заключительной сцене «Героя» (1992), когда протагонист, в титрах именуемый Бернард Ле Плант, воссоединившись с сыном, кратко делится с ним своей мудростью: «Помнишь, сынок, я обещал рассказать про жизнь?», говорит он. «Так вот, жизнь странная штука. Люди постоянно говорят о правде, все хотят знать правду, словно это нечто вроде рулонов туалетной бумаги, которые хранятся в шкафу. Но постепенно узнаешь, что правды никакой и нету. А все что есть, это бред и чушь, прошу простить мой французский. Слои и слои чуши и бреда, которые наслаиваются один на другой. И все что ты делаешь, когда повзрослеешь, это выбираешь для себя свой слой чуши, который тебе нравится, и эта чушь становится твоей чушью. Понял?» Несмотря на цинизм Ле Планта, он искренне желает наладить отношения с сыном. (Голливуд всегда с охотой инвестирует в сюжеты о «восстановлении» семейных уз.) И эти узы, основанные на объяснениях о сути чуши, сами обращаются в чушь — поскольку у нас нет объективных причин предпочитать один слой чуши другому, если только мы сами уже не полны чуши к тому моменту — и эту операцию проделывает сентенция Ле Планта о том, что «Все, что есть, есть чушь», пусть и даже без его понимания о том, как эта чушь работает. И хотя этот совершенно не тот месседж, который киношники желали донести до массовой аудитории при помощи фильма и философствований Героя, этот месседж все равно случился.

4

Не стала препятствием и посмертная репутация Вейнингера — покончившего с собой выстрелом в сердце в возрасте двадцати трех лет — еврея-антисемита, обратившегося в христианство, жизненное решение которого хорошо смотрелось в резюме перед Второй Мировой войной, и которое всегда будет хорошо выглядеть в глазах среднего евангелиста, до самого Судного Дня. (Естественно, работы Вейнингера были повсеместно переведены и критически изучены.) Клеветнический профиль евреев в «Секс и характер» вполне мог наполнить кого-то вроде Адольфа Гитлера самодовольным чувством по поводу того, что он настоящий человек, а не еврей, пусть даже крещёный. Что же касается собственной репутации фюрера, той что у нас есть — то это биография бракодела, чья геноцидная предрасположенность не привела к тому, что образ жизни его целевой группы сколько-нибудь дрогнул. Это совершенно противоположно опыту правительства США в сокращении числа коренных народов из числа интернированных на их собственной территории, и беспрепятственном требовании их земель. То, кем они были, ушло навсегда. И чтобы помешать противным мнениям, план здесь состоит не в сочувствии любому человеку или людям, а лишь в обыгрывании наиболее ярких и памятных исторических фактов о происшедших жертвах, которые должны быть затушеваны в сознании исполнителей с тем, чтобы последние могли сохранить хорошее мнение о себе, своем боге, нации, семьях, и человеческой расе, или той части человеческой рода, с которой, по их мнению, они считают себя разделяющими судьбу. Подобные факты о жизни и смерти — просто факты. В той мере, в какой они представлены в качестве обвинительного заключения человечеству, была совершена ошибка. Область, которую можно назвать «бесчеловечность человека к человеку», не должна погружать нас в успокоительную мизантропию о том, что наш вид подходит к своему концу. Подобные рассуждения есть еще одна ошибка, подобная ошибочному мнению о том, что залогом нашего выживания может явиться широкое распространение того, что именуется «гуманное» поведение. «Бесчеловечные», и «гуманные» телодвижения нашего вида не имеют никакого отношения к предмету. Никто из нас не находится у руля любого из этих движений. Мы полагаем себя хозяевами своих действий — и это тоже ошибка. Мы считаем себя за тех, кем мы не являемся — и в этом суть ошибки. Исправление этих ошибок, а вовсе не попытки исправить наше неисправимое естество, станет естественным возможным исправлением нашего проступка, всеобщего заговора тайны о страданиях будущих поколений. То, что мы были естественным или божественным образом созданы для соучастия в страданиях, наших собственных и нашего потомства — это ошибка. Спросите Адама и Еву, символов самой пагубной ошибки, которую мы каждый день повторяем.

5

Для описания и исследования идеи о том, что благополучие субъективного существования примерно на 50 % определяется генетической лотереей и пятьюдесятью процентами жизненного опыта, а вовсе не тем, по поводу средств достижения чего человеку даёт объяснения и указания некая книга о саморазвитии, см. «Счастье как стохастическое явление», David Lykken и Auke Tellegen, Миннесотский Университет Психологических Исследований, 1996. Равные проценты генетических и эмпирических факторов в исследовании Lykken и Tellegen позволяют сделать вывод о том, что счастье это «случайность», а не генетически определяемый феномен. Полный генетический детерминизм счастья и любой другой нашей черты известен как «марионеточный детерминизм», хотя представляется любопытным вопрос о том, почему генетика должна быть одиноким кукловодом, а не руководить чьим-то существованием в паре с событиями, не оставляющими ничего из того, что мы есть, на волю случая.

(Подробнее о детерминизме см. в разделе Актеры главы «Кто идет?»)

6

Принципы философии Майндлендера в этой главе базируются в нескольких источниках: Thomas Whittaker «Эссе и заметки по философии и психологии», 1895; Е. П. Блаватская, «ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЗЛА», октябрь 1897, журнал Люцифер; Рудольф Штайнер, «Загадки философии», 1914, и «Зло: Избранные лекции», 1918; Радослав Цанов, «Природа зла», 1931; Francesca Arundale’s «Идея Перерождения», 1942; Александр Самарин, «Загадка Бессмертия», май 2005 (http://www.thebigview.com); Johann Joachim Gestering «Немецкий пессимизм и индийская философия: Герменевтические чтения», 1986; и Henry Sheldon, «Неверие в девятнадцатом веке», 2005. Более основательная философская проработка идеи о том, почему продолжение человеческой расы должно быть прекращено, содержится в разделе «Уничтожение III» этой главы.

7

Мнение Цапффе об игривом отношении природы к человеческой расе может показаться последним пристанищем пессимизма. С своей «Философии Бессознательного» (1869), немецкий философ Эдуард фон Гартман развивает это положение: «Что воспоследует в результате вымирания человеческой расы в следствии сексуального воздержания? То, что мир продолжит существовать». Подобная выносливость органического вещества позволит резистивным силам жизни создать «нового человека или подобного типа, и все страдания начнутся снова» (выделено Гартманом).

По Гартману, борьба за освобождение не закончится, пока некая сверхмогущественная сила не уничтожит все до единого проблески Творения. В то время как идея Гартмана — безумие, не меньшее безумие и идея о том, что человечество никогда не перестанет воспроизводиться. Выбирая между парой вопиющих безумий, почему мы должны полагать одно более безумным чем другое?

8

Эта мысль о том, что человеческие существа представляю собой парадоксальную ситуацию, не затрагивающую других живых на земле, отражена и в книге Джона Грея, «Соломенные псы: Мысли о людях и других животных» (2002). В заключительной части работы автор вторит концепции Цапффе о человечестве: «Остальные животные не нуждаются в смысле жизни. Противореча самому себе, человеческое животное не может жить без смысла.» Отмечая подобное противоречие, вместе с тем Грей нигде не пишет о том, что подобную парадоксальную ситуацию человеческого существования сможет разрешить лишь только полное уничтожение человечества. Несмотря на то, что Грей видит насильственное уничтожение человечества как весьма вероятное скорое события, он по-прежнему остается открытым для решений, связанных с налаживанием сотрудничества среди людей. Несмотря на то, что Грей видит наше невольное исчезновение как скорое и вероятное событие, он по-прежнему открыт для решений, не связанных с прекращением кооперации внутри человеческого рода. Например, одно из решений, из предлагаемых им, повсеместное существование которого он почему-то не замечает, связано с тем, что человечество должно продолжать свое существование в мире, погрузившись в состояние невозвратной галлюцинации. Следом за предыдущей цитатой из «Соломенных Псов», идет заключительная: «Можем ли мы перестать думать о смысле жизни как о чем-то простом?» Этот вопрос основан на предпосылке, то для человеческого рода есть лучший способ существования, и мы могли бы существовать так, если бы захотели. Несмотря на оптимистические выводы в заключительной части, «Соломенные Псы» Грея относятся многими к анналам пессимизма. Без сомнения, эта противоречивая работа освежает для обычного читателя некоторые из базовых и забытых проблем человеческой жизни. Но называть этот труд пессимистическим это чрезмерность со стороны тех, кто в действительности являются не более чем дилетантами.

9

Более подробно о вне-логических оправданиях верующих, представленных Джеймсом, см. Suckiel, Ellen Kappy, «Уильям Джеймс, познание через чувства, религиозный Пессимизм, и смысл Жизни». The Journal of Speculative Philosophy, 2004.

10

Среди подобных работ стоит отметить: Herbert Fingarette’s Self-Deception, (Самообман) (2000), Alfred R. Mele’s Self-Deception Unmasked, (Самообман без прикрас) (2001); Eviatar Zerubavel’s The Elephant in the Room: Silence and Denial in Everyday Life, (Умалчивание и отрицание в повседневной жизни) (2006); Perspectives on Self-Deception, (Перспективы самообмана) (1988), Brian P. McLaughlin and Amelie Oksenburg Rorty, eds.; Denial: A Clarification of Concepts and Research, (Отрицание: Исследование и анализ концепции) (1989), E. L. Edelstein, D. L. Nathanson, and A. M. Stone, eds.; and Lying and Deception in Everyday Life, (Ложь и отрицание в повседневной жизни) (1993), Michael Lewis and Carolyn Saarni, eds.

11

Galen Strawson объясняет подобное переживание аналогичным образом: Для большинства людей «их личность есть нечто, что они не замечают, и в результате, не могут единомоментно определить. Они словно смотрят сквозь свои личности, или смотрят из своих личностей; сквозь глобальное и незримое условие своего существования, подобное воздуху, но не объекту опыта» («Чувство Себя» в От Души к Я, под редакций M. James C. Crabbe, 1999).

12

Человеческое «чувство поиска смысла» действует в автоматическом режиме, включаясь только когда-то что-то начинает барахлить, а не тогда когда все работает нормально и как по маслу. Эта система шатунов и шестеренок нашего психологического механизма лучше всего может представлена как набор уставок, запрограммированных в виде чувств или эмоций. Когда одна из этих уставок превышается кем-то или чем-то, наша система поиска смысла пробуждается и предстает лицом к лицу с неприятелем. Однако после того как проблема решена, система снова уходит в режим автоматического ожидания. Только малый процент человеческих сознаний фиксируется на поиске смысла без болезненных внешних побуждений. Если для большинства представителей нашей расы смысл происходит из справочников, в которых поиск происходит по главам и абзацам, — «Бог существует», «Человек обладает сознанием», «Моя страна самая лучшая в мире» — то для малого процента людей смысл вытекает из одного особого источника: чувства таинственного.

В своем эссе «Стена и книга», аргентинский писатель 20-го века Луис Борхес сказал: «Музыка, ощущение счастья, мифология, лица, на которых время оставило след, порой — сумерки или пейзажи хотят нам сказать или говорят нечто, что мы не должны потерять; они затем и существуют; возможно эта близость откровения и представляет собой эстетическое событие.» (выделено мной). Лавкрафт начал «Заметки о написании фантастических историй» со следующей фразы: «Причиной, побуждающей меня писать, является желание испытать чувство удовлетворения, связанного с четкой, проработанной, стойкой визуализацией тех смутных, неуловимых, отрывочных впечатлений от чуда, красоты и предвкушения риска, которые передаются мне определенными зрительными явлениями (сценическими, архитектурными, атмосферными и т. д.), идеями, происшествиями и образами, с которыми я встречаюсь в искусстве и литературе.» (выделено мной). Это ощущение тайны, невозможное к выражению языком обычного знания, тем не менее всегда составляет сущность ожидания, объясняющего привлекательность историй о сверхъестественном («Ивы», Блэквуда, «Цвет из иных миров», Лавкрафта, «Падение дома Ашеров», По). Для Борхеса и Лавкрафта опыт, который готово им сообщить осмысление тайны, рождается из созерцания произведений искусства или эстетики образов мира.

Однако для других людей переживание поиска смысла через ощущение тайны не происходит, может быть из-за грубости их характера, или по причине их текущих обстоятельств, убивающих ощущение тайны, таких как депрессия, болезнь, или крушение всего значимого для человека. Но когда ощущение тайны возникает, оно существует лишь на пороге возможности осуществления. Стоит только тайне проявиться, как она съеживается, рассыпается, и опадает сухой листвой. После этого наступает пора изучения, исследований, записок, теорий и сюжетов, которые описывают суть объекта таинственности как перечень данных. Заявление о существовании некоего бога есть оживление тайны его бытия. Но привнесение бога в область существования в виду того, что он соответствует неким критериям божественности, есть убийство бога путем сведения его к дешевому заводному идолу, с командой теологов и пиарщиков за его деревянной спиной. Это объясняет, почему так много богов — в сущности, почти все они — рухнули или находятся в процессе распада: любой бог теряет свою тайну потому, что постепенно становится переквалифицированным для своей работы. После того как тайна бога ушла, начинаются споры о реальности этого бога. Логика отводит бога в реанимацию, в которой его целебная таинственность истекает кровью досуха. И в итоге, еще один «живой бог» следует в морг ученых.

13

В своём эссе «Доктрина Циклов» Борхес одновременно цитирует и развивает несколько катастрофических опровержений древней теории вечного возвращения всех существ и событий снова и снова, вечно и бесконечно. По словам аргентинского ученого книжника «вечное возвращение всего» есть «самая чудовищная в мире мысль».

14

Бесконечно тщетна риторика оскорбительного высокомерия в устах неверующих. Лишь богохульства верующих, которые порой чувствуют себя обманутыми богом, несут музыку ненависти, которую не по силам сыграть атеистам.

Возьмите Книгу Иова. Будь ее героем подлинный человек, а не ходячий урок ужасающей покорности, Ветхий Завет мог бы дать нам пример симфонии злобы, выше которой ранее не слышал мир. Однако Иов демонстрирует законопослушность, а не оскорбления; он желает объясниться, поведать, почему должен быть избавлен от своих адовых испытаний. Ничего хорошего из этого не выходит. Любой спор может длиться бесконечно …или пока одна из сторон не уступит, что и делает Иов, ведь Бог не из тех, кто спорит и обсуждает, но будучи всемогущим, говорит и делает что Ему угодно без всяких просьб.

Одним из предметов, которые рассказ об Иове преподает верующим на протяжении веков — является обязательное упражнение в рационализации, известное как теодицея — жанр христианской апологетики, которая стремится примирить всезнающего, всемогущего, и вселюбящего Бога, со злом и язвами бытия.

Вспомните Честертона, и, соединив хорошего Творца с плохими творениями, получите проблему, которую верующие не смогут разрешить с логикой или без.

И любой, кто поверит, что эта проблема исчезнет, поверит во что угодно.

15

Здесь полезно привести некоторые цитаты из У. Г. Сходство между высказываниями У. Г. и Цапффе, а также других авторов, упомянутых выше и далее в данной работе, довольно вопиюще. По причине этих концептуальных сходств, представляется желательным скептическое отношение к опыту и идеям У.Г. и других подобных деятелей из данного раздела, поскольку любые взлелеянные прозрения, которые мы желаем обратить в слова, всегда оставляют смущающую свободу для действий.

Но как сказал по этому поводу когда-то У.Г.: «Все озарения, какими бы замечательными они ни были, ничего не стоят. Ты можешь создать потрясающую структуру мысли на своем открытии, которое ты назовешь озарением. Но это озарение — не что иное, как результат твоего собственного мышления, перестановок и комбинаций мысли. На самом деле у тебя нет никакой возможности создать что-то новое.»

Следующая подборка взята из сборника интервью У.Г. под названием «Выхода нет» (1991).

Проблема вот в чем: природа собрала все эти виды на планете. Человеческий вид ничуть не важнее, чем любой другой вид на Земле. По какой то причине человек предоставил сам себе высшее место в плане бытия. Он думает, что создан для какой то более великой цели, чем, если позволите мне привести грубый пример, комар, который сосет его кровь. За это отвечает система ценностей, которую мы создали. А система ценностей возникла из религиозного мышления человека. Человек создал религию, потому что она дает ему прикрытие. Эта потребность в «я» реализации, в поисках чего то там, стала обязательной из за этого «я» сознания, которое возникло в вас где то по ходу эволюции. Человек отделил себя от целостности природы.

Природа заинтересована только в двух вещах — в выживании и воспроизводстве себя. Все, что вы накладываете поверх этого, все культурное вложение в ответе за человеческую скуку. Вот почему мы пробуем разные религии. Вы не удовлетворены своими религиозными учениями или играми, и вот привозите другие из Индии, Азии или Китая. Они оказываются интересней, потому что представляют собой что то новое. Вы хватаетесь за новый язык и пытаетесь на нем говорить, используете его, чтобы чувствовать себя более значительными. Но по сути своей это то же самое.

В какой то момент в человеческом сознании возникло «я» сознание. (Когда я говорю «я», я не имею в виду, что существует само «я», или некий центр.) Это сознание отделило человека от тотальности вещей. Вначале человек был испуганным существом. Он превратил все, что не поддавалось контролю, в божественное, или космическое, и стал поклоняться ему. В этом то умонастроении он и создал «Бога». Таким образом, культура в ответе за то, чем вы являетесь. Я утверждаю: все политические образования и идеологии, что мы имеем сегодня, произрастают из того же самого религиозного мышления человека. Духовные учителя в определенном смысле несут ответственность за трагедию человечества.

Твоя собственная смерть или смерть твоих близких — это нечто, чего ты не можешь испытать. На самом деле ты ощущаешь пустоту, возникшую из за исчезновения другого человека, и неудовлетворенную потребность поддерживать непрерывную связь с этим человеком мнимую вечность. Ареной продолжения всех этих «постоянных» отношений является завтра — небеса, следующая жизнь и т. д. Эти вещи изобретены умом, который заинтересован лишь в своей нерушимой, неизменной непрерывности в «я» генерированном, фиктивном будущем. Основной способ поддержания непрерывности состоит в беспрестанном повторении вопроса «Как? Как? Как?». «Как мне жить? Как я могу быть счастлив? Как я могу быть уверен, что буду счастлив завтра?» Это превратило нашу жизнь в неразрешимую дилемму. Мы хотим знать, и посредством этого знания мы надеемся навечно продлить наше печальное существование.

Я все же утверждаю, что не любовь, сострадание, гуманизм или братские чувства спасут человечество. Нет, совсем нет. Если что то и может спасти нас, так это исключительно страх вымирания.

Я сижу тут, как марионетка. И не только я; все мы марионетки.

Природа тянет за веревочки, а мы думаем, что это действуем мы. Если вы функционируете таким образом [как марионетки], тогда проблемы просты. Но мы наложили на это [идею о том, что есть] «личность», которая тянет за веревочки.

16

Приведем пример Чарльза Уитмена, оставившего письменное распоряжение о проведение аутопсии своего тела, что могло бы объяснить причину того, почему он решил подняться на башню техасского университета и открыть огонь на поражение по незнакомым людям с целью их убийства, в итоге чего сам был застрелен полицейскими. У Уитмена была обнаружена опухоль мозга, однако неврологи не смогли установить связь между этим заболеванием и его действиями, возможно потому, что Уитмен к тому времени был уже мертв. В записке, написанной 1 августа, 1996 года за несколько дней до дня стрельбы и убийств, Уитмен сообщает, что в марте того же года обращался за консультацией к доктору Jan Cochrum, которому жаловался на «необычные и иррациональные мысли», а так же «невыносимые побуждения к насилию». Cochrum прописал Уитмену валиум, и отправил к психиатру, доктору Maurice Dean Heatly. Во время одной из сессий с Heatly, Уитман сообщил, что его посещают настойчивые мысли «начать стрелять в людей из охотничьего ружья для косуль». Связь между опухолью в мозгу Уитмена и его кровавыми действиями не была установлена даже предположительно, однако если бы он был должным образом обследован, и опухоль была выявлена, возможно что его «выбор» не унес был столько жизней.

17

В этот период свой жизни Толстой почти истощил резервы четырех методов Цапффе по затуманиванию собственного сознания — изоляции, отвлечения, анкеровки, и поверх всего — сублимации через посредство своих художественных литературных трудов. Точно так же как Цапффе позаимствовал некоторые из собственных центральных положений из «Рождения Трагедии» Ницше, так же и мы можем многому научиться из «Исповеди» Толстого.

Описывая способы человеческого самообмана, сложно отыскать источники первоначальных идей. Размышления Цапффе в «Последнем Мессии», например, основываются на «общепринятых табу» и «запрещенных прописных истинах», о которых обычные смертные не желают слышать, но которые не могут ни оспорить, ни отвергнуть, когда услышат их.

18

В качестве кинематографического примера такого предательства можно привести фильм «Семь» (Se7en, 1995), определенно продукт темного видения, в котором темный хаос одерживает триумфальную победу над порядком, до тех пор, пока на последней минуте актер Морган Фримен на приносит свет с кратким закадровым замечанием: «Эрнст Хемингуэй когда-то написал: „Мир — хорошее место, и за него стоит драться…“ Со второй частью я согласен.»[21]

Эта цитата взята из повести Хемингуэя «По ком звонит колокол», 1940 года. Слова принадлежат герою книги, Роберту Джордану, готовому погибнуть на войне за правое, как ему кажется, дело. Ничуть не возражая пасть от пули неприятеля, Джордан так же предполагает покончить с собой для того, чтобы не попасть в плен.

Но самоубийством он не кончает.

Отец Джордана покончил с собой (да и сам Хэмингуэй тоже), за что Джордан считает отца трусом. Считал ли себя трусом сам Хэмингуэй, когда готовился убить себя через десять лет после того, как написал «По ком звонит колокол?» Что за триумфальная победа хаоса над порядком произошла в тот момент, какой ужасный, но героический акт?

19

В 70-х Нуланд сам едва не оказался жертвой врачебной группы, которая намеревалась излечить глубокую депрессию, в которую он в тот период впал, при помощи префронтальной лоботомии (или лейкотомии).[22]

Если бы все шло как планировалось, Нуланд был бы превращен в лишенный эмоций объект с остаточным интеллектом, которого хватило бы ровно для мытья туалетов в том же госпитале, в котором доктор некогда служил хирургом. Но в последний момент в консилиум вмешался его друг. По мнению знакомого Нуланда, его лоботомия могла быть отложена, и на первом этапе стоило попытаться подвергнуть больного серии электрошоковой терапии. К счастью, электрошок хорошо помог, и Нуланд вернулся к хирургической практике.

Позднее Нуланд стал писателем, мистически поклоняющимся «человеческому духу» и Воле-к-жизни, хотя и не совсем в шопенгауровском смысле. В заключении «Как умереть», Нуланд пишет: «Искусство смерти есть искусство жизни». Что Нуланд не упомянул, так это то, что практике искусства жизни весьма помогает, если вы имеете знакомого врача, который избавит вас от ненужной лоботомии, или ненужного хирургического вмешательства.

20

Человеческие инстинкты, направленные на то, чтобы продлить собственный «образ жизни» долее других, забавно описаны в фильме Стенли Кубрика: «Доктор Стейнджлав, или как я перестал бояться и полюбил атомную бомбу».

Столкнувшись с вероятностью уничтожения всего человечества путем применения русскими оружия чудовищной разрушительной силы, приводимого в действие в ответ на начало любой ядерной атаки во стороны США, и поддавшись на уговоры бывшего нацистского ученого, доктора Стрейнджлава, американские политики и военачальники разрабатывают план выживания в глубинной шахте, в недрах которой можно существовать в течении сотни лет, после чего уцелевшие смогут выбраться наружу, и, по оценке доктора Стрейнджлава, вернуться к уровню текущего ВВП в течении, скажем, «двадцати последующих лет».

Обеспокоенный тем, что у русских может оказаться в запасе подобный же план, генерал Бак Тёрджидсон, провидец, вполне соответствующий своей должности, рассуждает следующим образом: «Полагаю, что мы должны взглянуть на это с военной точки зрения. Предположим, что русские одну бомбу припрятали, понимаете меня? И когда мы через сто лет выберемся наружу, они смогут нас прихлопнуть!»

Другой генерал вполне согласен с Тёрджидсоном, и добавляет, «Господин президент, с нашей стороны будет весьма наивным полагать, что наши современные разработки хоть как-то изменят советскую захватническую внешнюю политику. Я говорю о том, что мы должны быть настороже и помешать русским воспользоваться собственными средствами убежища под землей, чтобы размножиться там гораздо многочисленней нас, а потом одолеть нас большим числом после нашего выхода на поверхность!»

Вопиющее безумие этой сцены получило живой отклик аудитории, покатывающейся со смеху, поскольку фильм Кубрика был выпущен в 1964 году. Персонажи представляются нам смешными маленькими марионетками, поскольку выдумывают план выживания, успех или неудачу которого им не суждено увидеть. Все что они желают, это чтобы последующие поколения продолжали биться в той же сумасшедшей истерике, что и они сейчас. В терминологии Цапффе, «Доктор Стрейнджлав» является художественной сублимацией нашей обеспокоенности. Аудитория надрывает животики над сценами фильма, при этом продолжает беспокоиться о сохранении образа жизни, который фильм высмеивает. Если бы сценарий этого фильма осуществится, на поверхность из шахты выбрались бы толпы, завывающие в стиле не менее безумном, чем те, которые в шахты когда-то спустились.

Афоризм Джорджа Сантаяны, «Тот, кто не помнит своего прошлого, осужден на то, чтобы пережить его вновь» — это один большой вопль. Только повторяя свое прошлое вновь и вновь каждый день, люди еще способны выживать и размножаться. Но как увязать с этим факт того, что мало кто из нас желает быть обреченным на повторение своего прошлого. Или с тем, что никто из смертных просто не в состоянии из своего прошлого что-то запомнить и понять, и изменить свой «образ жизни». Таким будет сценарий конца времен, пролог к мелодраме, завершающейся явлением Последнего Мессии.

21

Исследования сознания иногда привлекают внимание к феноменологической точке зрения о том, что во время нашей смерти умирает и весь наш мир, потому что вместе с нами умирает и имеющееся у нас в голове представление о мире — мир как солипсический фантазийный ландшафт нашей собственной жизни. Поэтому, солипсически у нас нет совершенно никакой возможности зафиксировать наш мир таким, как мы его знаем, или перенести его в будущее через уполномоченных лиц — например, при помощи полового размножения.

22

В своей книге «Соприкасаясь с огнём: маниакально-депрессивный психоз и художественный темперамент», 1995 года, Кей Редфилд Джеймисон цитирует подобные апокалиптические настроения из письма французского композитора Гектора Берлиоза, который отмечал, что в частые моменты депрессии чувствует, что без всякого колебания готов взорвать бомбу, которая испепелит мир.

Предшественниками работы Джеймисон являются: «Анатомия меланхолии» (The Anatomy of Melancholy (1621)), Robert Burton, «Рожденные под Сатурном: Артистические характеры и поведение: Документальная история от античности до французской революции», (Born under Saturn: The Character and Conduct of Artists: A Documented History from Antiquity to the French Revolution (1963)), Rudolf и Margot Wittkower, «Голоса Меланхолии: Исследования примеров лечения меланхолии в Англии в период Ренессанса» (Voices of Melancholy: Studies in Literary Treatments of Melancholy in Renaissance England (1971)), Bridget Gellert Lyons, и «Демоны Полудня: Тоска в западной литературе» (The Demon of Noontide: Ennui in Western Literature(1976)), Reinhard Kuhn.

23

Одно из наиболее законченных логических построенный, из когда-либо слышанных миром и предназначенных для успокоения страха смерти, представил римский философ Лукреций, последователь Эпикура. Логика Лукреция по устранению страха смерти, сводилась к следующему: Мы с великим апломбом принимаем свое несуществование до рождения; поэтому нет причин бояться несуществования после смерти. Но ни одна из частей этого утверждения не представляется нам верной. (Части этого заявления представлялись бы верными, если бы мы, люди, были совершенными рационалистами, однако это не так; если бы мы были рационалистами, приведенная выше рационализация нам бы не понадобилась). Возможно, что переживание страха в отношении перспективы несуществования не совсем обычно для нас, но, тем не менее, ничто не заставляет нас взирать на собственное несуществование со страхом, как ничего не заставляет нас взирать на собственное существование без страха. Мы можем взирать на что-то со страхом, или же без страха — подобно тому, как Паскаль страшился «безмерной бесконечности пространств», в то время как другие люди, в традициях Лавкрафта, не испытывают страха перед подобным — или же мы можем бояться некоторых вещей в определенные периоды, а в другие периоды не бояться. Что касается переживания страха в отношении перспективы несуществования, никто не может четко объяснить нам причин, по которым мы не должны испытывать подобного страха. Подобно иным эмоциям, страх иррационален; чувства не поддаются расчету и не могут быть введены в философские уравнения. Поэтому присутствие или отсутствие у людей страха смерти не имеет никакого отношения к тому, что некоторые философы считают рациональным или иррациональным. Эпикур искренне надеялся на то, что люди смогут привыкнуть к тому, «что смерть, не имеет к нам никакого отношения». Некоторые люди могут закоротить в своих головах собственные страхи и не говорить о них бесконечно на публике, или бесконечно попадать в ситуацию, требующую от них подобных разговоров, однако ни один смертный не может заставить себя избежать страха смерти тем или иным путем. (Это примечание не следует читать далее этого места, которое я специально отмечаю). Рациональность не имеет никакого отношения к тому, боимся ли мы чего-то или нет. Те, кто утверждает, что рациональность имеет или не имеет отношения к страху, просто не понимают, о чем говорят, потому что большая часть подобных разговоров касается страха смерти. Одна из причин этого страха заключается в том, что мы способны визуализировать то, что значит быть мертвым, потому что наверняка сталкивались с мертвецами в ситуации, когда вокруг рыдают родные, а прочие знакомые поглядывают на часы, потому что у них есть дела, по которым им нужно бежать, туда где их ждут люди, которых пока еще не собираются закапывать в землю. Это «бытие, как бытие к смерти», как называл это немецкий философ 20-го века Марин Хайдеггер, представляется малоприятной, пускай лишь только воображаемой, перспективой.

Еще одна отвратительная перспектива, из тех что неминуемо нас настигнут, это Как и Когда мы умрем. То, что философия бесполезна для анализа подобных вопросов, достаточный, хотя и не необходимый повод философией не заниматься… за исключением возможности сублимировать и отвлечь наше сознание от того Как и Когда мы умрем. Этот факт принимается без слов, поэтому мы обычно не говорим на такие темы. Если мы говорим на такие темы, то обычно отмечаем, что смерть есть часть жизни, и поэтому мы принимаем смерть. Как бы там ни было, ничего не говорит нам, что мы должны бояться смерти, или о том, что мы смерти бояться не должны. Дело в том, что есть очень и очень многое, о страхе перед чем нам ничего не говорит, и, тем не менее, есть множество людей, которые многих вещей бояться. Ничего не говорит нам о том, что мы должны бояться оказаться парализованными ниже шеи. Ничего не говорит нам о том, что мы должны бояться перспективы ампутации ног или какой-либо иной части тела, которая может оказаться повреждена в результате автомобильной аварии. Ничего не говорит нам о том, что перед сном мы должны бояться того, что нам присниться кошмар, или что мы проснемся утром со странным необъяснимым пятном в поле зрения одного из глаз. Ничего не говорит нам о том, что мы должны бояться сойти с ума или впасть в такую глубокую депрессию, что захотим покончить с собой. Ничего не говорит нам о том, что мы должны бояться, что наш ребенок родится с кистозным фиброзом или другим врожденным заболеванием. Ничего не говорит нам о том, что родители должны бояться того, что их ребенок может быть похищен психопатом и замучен до смерти, или что их ребенок сам может вырасти психопатом, который будет похищать и мучить для своего удовольствия детей, потому что его психика прикажет ему это делать. Мы отчетливо понимает, что нет ничего, что бы предупреждало нас бояться этих и миллионов других несчастий. Если бы что-нибудь действительно говорило нам бояться подобного, то стоило бы нам в таком случае продолжать жить? Ответ прост — если бы что-то говорило нам бояться подобных несчастий, мы все равно продолжали бы жить, потому… ну, просто потому что уже существуем. И коль скоро мы уже существуем, нас всегда будет окружать шумный выводок философов, горячо объясняющих нам причины того, почему нет ничего, что говорило бы нам бояться смерти, и почему все вокруг говорит о том, что нам стоит продолжать жить.

24

До сих пор ученые не дали удобоваримого объяснения тому, почему сексуальное размножение стало доминирующим, при том что оно, и сейчас и ранее, представляется обременительным и сложным, и потому малоэффективным. Теория удовольствия является здесь главной объяснительной, поскольку исходя из текущего положения вещей, научные теории в данном вопросе видятся экзистенциально недостаточно обоснованными. Вполне вероятно, что в будущем наиболее предпочтительной станет неорганическая беременность, например, из-за возможности получения лучшего результата, генетически выражаясь. Тем не менее, представляется, что в отдаленной перспективе сексуальная активность среди людей сохранит свое место, потому что в противном случае без подобной активности противоположному или одинаковому полу не останется причин для установления «любовных отношений». И это будет означать закат разновидностей.

25

Две точки зрения на данный вопрос, и так же для ознакомления с обширной библиографией в отношении боли, см. Roy F. Baumeister, Ellen Bratslavsky, et al., «Плохое лучше хорошего», «Bad Is Stronger than Good,» Review of General Psychology, 2001. Для ознакомления с расширяющимся универсумом дискуссии по поводу важного и не столь важного в данной тематике, см. все книги и эссе по социобиологии, эволюционной психологии и смежным исследованиям.

26

Противником позитивного образа, пропагандируемого обществом, является Дэниел Гилберт, автор бестселлера «Спотыкаясь о счастье»(2007) — в котором объясняется, что не смотря на то, насколько рациональные объяснения создают для себя будущие родители в пользу того, чтобы завести детей, в будущем они могут ожидать только одного — а именно, что новорожденные принесут в благополучие домашнего хозяйства больше хлопот, или в лучшем случае подобное воздействие окажется нулевым.

Складывается впечатление, что в жизни родителей есть только два счастливых дня — день рождения ребенка, и день, когда ребенок покидает родное гнездо. Не стоит сомневаться, что все родители мира будут отрицать подобное утверждение. Когда исследователи заявляют, что в действительности дети не являются источником счастья своих родителей, ответом им является скептицизм. Mutatis mutandis, (перефразируя), тоже самое можно сказать о владельцах прогулочных яхт, объектов известного анекдота, чье удовольствие от владения яхтой гораздо меньше, или в крайнем случае равно бесконечным и ни с чем несравнимым хлопотам по поддержанию яхты в судоходном состоянии. Читатели приглашаются к предложению других примеров увлечений, расходы на которые и связанные с ними проблемы значительно превышают получаемые удовольствия. Что касается деторождения, то никто в здравом уме не станет возражать, что это единственная человеческая деятельность, лишенная очевидной ценностной мотивации. В подобной ситуации, те, кто производит потомство, не должны чувствовать себя несправедливо обвиненными как худшие заговорщики против человеческой расы. Мы все виновны в том, что заговор жив и процветает, и для большей части людей это хорошо.

27

Хэмингуэй полагал, что баскский писатель Пио Бароха, пессимист, циник, и атеист, гораздо больше заслуживает нобелевскую премию чем сам Хэмингуэй. Хэмингуэй навестил Бароха в больнице, где тот лежал при смерти. Признанный американский писатель пожелал выразить свое уважение работам Бароха, прежде чем тот оставит этот мир. Автор романа «Древо познания»(1911), этой медитации о бессмысленности как знания, так и жизни, в ответ на признательность Хэмингуэя только вздохнул: «Ay, caramba».

28

Сводит зубы, когда слышишь, как ученые воркуют по поводу вселенной или каких-то ее частей, словно школьницы, перевозбужденные первой влюбленностью. Со времен исследований Крафта-Эббинга известно, что возбудиться можно от чего угодно — начиная от лодыжек и заканчивая рожком для обуви. Но было бы здорово, если бы один из этих болтливых яйцеголовых подал немного назад, просто в виде уступки объективности, и вымолвил правду: В ЭТОЙ ВСЕЛЕННОЙ И В ЛЮБЫХ ЕЕ ЧАСТЯХ НЕТ НИЧЕГО, ЧТО МОГЛО БЫ ПРОИЗВЕСТИ ВПЕЧАТЛЕНИЕ.

29

Можем порекомендовать один из лучших отчетов об области пси-фактора от наиболее преданного и тщательного исследователя — Сьюзан Блэкмор, «В поисках света. Приключения парапсихолога», 1987, дополненное издание 1996. (Susan Blackmore’s In Search of the Light: Adventures of a Parapsychologist, 1987; revised edition, 1996). Отличная книга о развенчании паранормальных феноменов.