Замена (СИ)

Глава 25 Алекс

Я перегнул палку. Я знаю это. Но что, блять, поделать, если я теряю контроль всякий раз, когда речь заходит о Миле? Может, это и не любовь вовсе, а какая-то одержимость?

Ну и что? Она все равно моя.

Встаю у стеклянной двери и сразу нахожу Милку взглядом. Она сидит, скрестив ноги, пока все вокруг исполняют непонятные позы. Губы сами собой растягиваются в улыбку. С чего ей вдруг йога сдалась? Она никогда не была хороша в этом.

Тут замечаю, что мыслями Мила вообще не здесь. Смотрит в окно. И взгляд у нее… потерянный. Мне хочется ворваться, обнять ее и успокоить, решить все ее проблемы. Да в конце-то концов извиниться за то, что устроил вчера. Я знаю, что не заслуживаю ее. Знаю, что она может найти того, с кем ей не придется вот так грустно глядеть в окно и размышлять о том, что же ей делать, как вырваться из угла, в который ее загнал когда-то самый близкий ей человек.

Инструктор что-то говорит и женщины возвращают телам адекватный вид. Тут-то я и вижу свою мамочку. Я надеялся опередить ее, предупредить Милу, что она скоро покажется. Может, это из-за нее Мила такая? Хотя вряд ли. Моя мать при всем желании не смогла бы обидеть Милу так, как это сделал я.

Стучусь и открываю дверь. Все поворачиваются ко мне… Кроме Милы. Она все еще витает в облаках. Моя мать радостно машет мне рукой.

— Лешенька! Девочки, это мой сын!

— Извините, — виновато смотрю на инструкторшу. Извиняюсь уже скорее не за вторжение, а за громкую мать. — Могу я забрать у вас одного человека?

— А я тут не одна, Лешка! — Мама тычет в Милу, что сидит на соседнем коврике.

— Я знаю, мам, за ней я и приехал. Ты можешь закончить занятие, если хочешь.

Мила вдруг очухивается и смотрит на меня. У меня, как обычно, замирает сердце. Будто мы встретились после долгой разлуки. Но в этот раз что-то не так. Ее глаза спокойные, немного грустные, как у человека с неизлечимой болезнью, который принял свою судьбу.

Не знаю, чем, но мне не нравится этот взгляд. Мне больше нравится, когда она борется со мной, когда кричит и ругается. А вот это что-то другое. Что-то, что заставляет все внутри напрячься, что вызывает стеснение в груди от плохого предчувствия.

— Милка, я за тобой приехал.

— Но до окончания занятия еще двадцать минут, — говорит мама.

— Я же сказал, — отрезаю раздраженно. — Ты можешь остаться.

— Все нормально, — отвечает Мила. — Я закончу с Лилей Сергеевной.

Твою ж. Как же хочется просто подхватить ее и унести с собой! Но я не могу. Согласно киваю.

— Я подожду вас внизу.

Вижу, как плечи Милы расслабляются.

Ухожу, и думаю, какой же я урод. Даже при куче людей, даже говоря с ней тихо и ласково, я вызываю в ней только тревогу…

Дальнейшие полчаса сижу на неудобной скамейке на первом этаже, стараюсь отогнать предчувствие беды. Когда мама с Милой спускаются, вижу, что Мила уже взяла себя в руки. Они о чем-то переговариваются, улыбаясь друг другу. Но я вижу сквозь Милкину улыбку. Ей неудобно, некомфортно с моей матерью. Так всегда было. Она принимала ее заботу через силу, только из вежливости.

Это заставляет меня встать перед ними и взять Милу за руку. Притягиваю ее к себе, и мама остается перед нами в одиночестве.

— Здравствуй, мама. Где вы с Милой встретились?

— У нее дома. Я зашла навестить их, а она там. Кстати, ты не обижал ее?

Челюсть напрягается, рука сжимается сильнее, но я быстро расслабляю хватку, вспоминая, что держу Милу.

— С чего бы мне обижать ее?

— Она сказала, что собирается переехать к родителям, и вообще она через пару дней уедет.

Смотрю на Милу. В этот раз она не пытается сбежать, смотрит мне прямо в глаза. У меня внутри все переворачивается. Еле держусь, чтобы не накричать на нее, закинуть в машину и отвезти туда, откуда она не сможет выбраться. Горечь обжигает внутренности. Неожиданно понимаю, что мне хочется… расплакаться.

Быстро отвожу взгляд, делая глубокий вдох и киваю в сторону выхода.

— Я подвезу тебя, мам.

— Не надо, — отмахивается рукой с идеальным маникюром. — Я с водителем. Милушка, не забудь про обещание!

Мы провожаем мою мать, а потом я веду Милу к своей машине. В салоне тишина, в которой мошку будет слышно. Еду медленно, думаю, что делать. Похоже, и правда придется переезжать в столицу. Тогда надо подумать, как быстро все оформить с Катей и с бизнесом.

— Мы завтра поедем с твоей мамой выбирать подарок малышу, — говорит Мила, когда мы подъезжаем.

— Зачем ему подарок? Он еще не родился.

— Какой ты заботливый.

— Просто не вижу в этом смысла. Мы даже пола не знаем, как вы что-то покупать собрались?

— А вечером я уеду.

— Вечером, — тяну, сжимая руль до побелевших костяшек. — Завтра вечером?

— В субботу.

— То есть, через два дня. Ты уверена?

— Уверена.

Машина тормозит перед гаражом так резко, что нас кидает вперед. Ярость застилает глаза, мир обращается в красное марево.

Как она может говорить так спокойно⁈ Я же сказал, что поеду за ней! Неужели ей совсем насрать на то, что между нами было⁈

Мила чувствует мое состояние и спешит покинуть машину. Я быстро блокирую двери. Мила поворачивается и меня немного отпускает от гнева в ее взгляде. Заезжаю в гараж, закрываю гаражную дверь, и мы остаемся в полумраке.

— Выпусти меня.

— Кати нет дома.

— И что? Как ты вообще узнал, где я?

— Катя сказала. У нее кто-то из знакомых работает в том спорткомплексе.

Мила резко отворачивается и снова дергает ручку. Я открываю машину, но быстро выхожу следом. Успеваю прижать Милу к двери прежде, чем она войдет в дом.

— Пусти! — рычит мне в лицо.

Меня пробирает смех. Как же я люблю это. Пусть кричит, пусть кусается, пусть проклинает меня!

Возбуждение отдается гулом крови в голове, я накидываюсь на ее губы, но вдруг… она перестает сопротивляться. Мила стоит неподвижно, пока я целую ее, пока облизываю ее язык, пока сминаю ее грудь, дергая за соски.

Снова накатывает гнев. Такой ослепительный, что не сразу понимаю, что делаю. Хватаю Милу за волосы и опускаю на колени. Дальше все как в тумане. Я живу, блять, только членом и ее губами вокруг него. Мне это нужно. Мне нужно чувствовать ее, знать, что она моя, что она здесь, со мной и я могу держать ее, самостоятельно решая ее судьбу.

Мне плевать на голос рассудка, я осознанно глушу его, хотя понимаю, что вновь иду против ее воли, снова делаю Миле больно. Когда ее терпение лопнет? Поскорее бы. Да, я хочу этого, хочу, чтобы весь гребанный мир знал, что она принадлежит мне, а я ей, чтобы никто больше не мешался под ногами.

Смотрю на свою девочку. Понимаю, насколько серой была моя жизнь еще неделю назад. А ее? Она была у себя дома, жила спокойной жизнью, строила карьеру. А теперь стоит на коленях в темном гараже и отсасывает мужу своей сестры. Как интересно может повернуться жизнь…

Вижу сквозь ее влажные глаза, что она опять утопает в посторонних мыслях. Наверняка опять себя ругает, поддается чувству вины. Мне это не нравится.

Напоминаю о себе. Ее мысли тоже должны принадлежать мне. Раньше мы ничего друг от друга не скрывали. Хотя нет, это я так считал…

Блять!

Хватаю ее за собранные в хвост волосы и сильнее натягиваю на свой член. Она давится и из глаз все же брызгают слезы. Слышу, как она задыхается от моего члена во рту. Я могу поставить все свое состояние на то, что ее киска уже влажная. Несмотря ни на что, ее тело никогда не врет мне.

Мила закрывает глаза, будто не хочет на меня смотреть. Перед этим вижу, что в них мелькает то же принятие, какое я уже видел на йоге. Меня прошибает холодный пот. Безумие и страх охватывают горло. Я не знаю, о чем она думает и это медленно убивает меня. Я не знаю, что делать, поэтому только и могу вести себя, как еще бóльший ублюдок.

Вдруг чувствую, что Мила сама начинает насаживаться на член. Она сосет усерднее. Но я знаю, почему она это делает. Хочет поскорее закончить, чтобы я оставил ее в покое. Решаю напомнить ей, что не я один здесь извращенец.

— Тебе это нравится, Мила, — шепчу я. — Признайся, ты уже намокла?

Она хватается за мои джинсы, ускоряется. Меня пронзает острое удовольствие, чувствую, как член еще больше увеличивается. Запрокидываю голову и рычу матом, сильнее хватаю ее за волосы. Эта чертова женщина сама не понимает, какую имеет надо мной власть!

— Если бы я раньше знал, какая ты шлюшка, — шиплю я, вновь опуская на нее глаза, — я бы не позволил тебе уехать, не позволил бы меня бросить!

Обида жжется изнутри, как открытая рана, в которую плеснули алкоголем. Боль такая же сильная, как и в тот день, когда узнал о ее побеге.

Я обхватываю голову Милы обеими руками и вколачиваюсь в нее, не давая вздохнуть, словно пытаюсь наказать. Слезы и слюни текут с ее подбородка, мой разум не проясняется, а уносится все дальше. Я сам еле цепляюсь за его остатки.

— Не отпущу, — рычу, выплескивая весь страх и неуверенность. — Больше никогда тебя не отпущу!

Кончаю, заставляя ее проглотить все до последней капли. Собственные слова звенят в ушах. Под закрытыми веками собираются слезы. Я понимаю, что еще немного, и я сломаю ее. Так же, как сломал себя сам.

Мила пнула меня семь лет назад, как ненужную собаку, а я, вместо того чтобы остаться ей верным, сам себя искусал, поверил в то, что я ничтожество, которое недостойно ее любви. Сам загнал себя в ловушку брака, сам смирился с той, с кем не хотел быть.

Какой же я идиот. Нет, Мила не виновата. В том, что происходит, виноват лишь я. Это не любовь. Смотрю на нее вниз, вижу, как слезы продолжают течь из ее глаз, но взор опять рассеянный. Она не поднимается с колен, думает о чем-то. Ее мысли не обо мне. Они о том, кем я был когда-то. Сейчас я и сам себя не узнаю.

Это не любовь. Это насилие.

Вместо того, чтобы признаться в чувствах, я испугался. Вместо того, чтобы поехать за ней, удержать — я сдался. Вместо того, чтобы завоевать ее сейчас, когда жизнь преподнесла мне второй шанс на блюдечке, я… изнасиловал ее. Надругался над ее телом и душой. Заставил поверить в то, что это ее вина. В то, что она какая-то извращенка. А ведь она так этого боялась. Потому и бежала от своих чувств.

Как я мог? Вместо того, чтобы помочь ей принять себя, растоптал ее чувства. Ее тело хочет не меня. Оно хочет того Алекса, которым я был. Понимает ли она это? Если нет, то как скоро поймет? Как скоро посмотрит на меня с отвращением?

Обхватываю ее плечи и помогаю встать. Мы молчим. Я привожу себя в порядок и поправляю ее хвостик. Мила стоит, как бездушная кукла. Меня пронзает столь сильное чувство вины, что становится больно физически. В горле першит, кончики пальцев дрожат, будто хотят прикоснуться к Миле. Но на деле я убираю руки подальше.

Откашливаюсь.

— На поезде?

Она отмирает, медленно, словно та весит не меньше центнера, поднимает голову.

— Что?

— Ты собираешься обратно на поезде? Или на самолете? Я куплю тебе билет.