Знание- сила, 2003 № 07 (913)

У человека — все не так!

Через шесть лет после своего рождения и меньше, чем через год после своей смерти, она удостоилась места — уже в качестве великолепного чучела - в Королевском музее Шотландии в Эдинбурге. Овечка Долли, первое в мире клонированное животное, прожила спокойную, но, увы, недолгую жизнь, страдала артритом и была благодетельно усыплена в минувший Валентинов день после того, как обнаружилось, что у нее развивается рак легких. Некоторые специалисты-скептики, ссылаясь на данные о длине кончиков ее хромосом, утверждали, что и артрит, и рак были следствием того, что Долли была много старше своих официальных лет, потому что — как продолжали скептики — техника клонирования, разработанная профессором Вильмутом в шотландском институте Рослин, приводит к тому, что новорожденный клон уже имеет возраст той овцы, клеточное ядро которой было взято для клонирования.

Успешное клонирование Долли послужило толчком к активизации усилий других исследователей, и в течение последующих пяти лет миру были явлены многочисленные клоны мышей, кошек, коров и других млекопитающих. Начались разговоры о возможности клонирования человека, и совсем недавно секта раэльянцев устами своей епископши, она же главный ученый секты, объявила, что ей удалось достичь этого заветного успеха За этим последовали другие заявления того же рода, и страстный спор вокруг моральных и медицинских аспектов проблемы клонирования людей вспыхнул с новой, еще более ожесточенной силой.

Были изведены тонны чернил, и оказалось, что все напрасно. Судьба распорядилась так, что презентация чучела овечки Долли в эдинбургском музее совпала с появлением статьи группы исследователей Питтсбурга, Ворчестера и Дартмута под руководством профессоров Джеральда Шаттена и Калвина Симмерли, в которой техника клонирования, обеспечившая рождение Долли, убедительно объявлена совершенно неподходящей для клонирования высших животных — приматов и людей. Противники человеческого клонирования могут вздохнуть спокойно: на пути, проложенном профессором Вильмутом, говорят его питтсбургские коллеги, никогда не удастся абонировать человека.

Уже и раньше скептики обращали внимание на крайне низкий процент выживающих при клонировании эмбрионов. Еще меньше их выживало в матке суррогатных матерей, куда эти эмбрионы подсаживались. Сама Долли появилась на 278-й попытке. Многие отторгнутые эмбрионы демонстрировали признаки аномального развития, многие новорожденные клоны страдали различными внутренними дефектами и умирали в раннем возрасте, многие выжившие оказывались склонными к ожирению и другим заболеваниям. Все это наводило на мысль, что процедура клонирования нарушает какие-то важные законы нормального развития плода. Но какие? Группа Шаттена-Симмерли предложила объяснение, основанное на длительном — и неудачном — опыте клонирования приматов, конкретнее — макак-резусов. В лаборатории проф. Шаттена было произведено 724 попытки такого клонирования. Только в 33 случаях дело дошло до образования эмбрионов. И ни один из этих эмбрионов не прижился в матке суррогатной матери — все до единого были отторгнуты. Однако именно эта неудача позволила исследователям детально изучить особенности отторгнутых эмбрионов и найти, как им представляется, общую причину провала все попыток.

Здесь следует припомнить, в чем состоит метод клонирования, разработанный Вильмутом (с небольшими вариациями он применяется во всех прочих исследованиях такого рода). Из яйцеклетки, выделенной из женского организма, изымается ядро с его хромосомами, и вместо него подсаживается ядро с хромосомами, взятое из взрослой телесной клетки другого животного того же вида. По мнению питтсбургских ученых, именно способ удаления ядра из яйцеклетки является причиной многочисленных неудач при клонировании обычных животных, и это же обрекает на заведомую неудачу все попытки клонировать приматов и человека.

Авторы обнаружили в клетках своих неудачливых обезьяньих эмбрионов хаотическое скопление хромосом вместо того попарного их распределения, которое характеризует нормальные клетки. Такое хромосомное нарушение делает невозможным дальнейшее деление этих клеток. Дело в том, что при клеточном делении в нормальном эмбрионе хромосомы оплодотворенной яйцеклетки удваиваются, а затем разделяются и выстраиваются в строгом порядке в виде особой структуры, именуемой- «веретеном»; затем клетка делится пополам вдоль оси этого веретена, так что в каждой ее половине (в дочерних клетках) остается полный нормальный набор хромосом. В питтсбурских эмбрионах хаотичность расположения хромосом приводила к нарушению структуры веретена, что и делало невозможным правильное деление.

Но Шатген и Симмерли заглянули еще дальше. В науке о клетках давно уже известно, что процесс образования веретена требует наличия двух специальных белков, NuMA и HSET, которые играют роль «молекулярных моторов», движущих хромосомы в нужном направлении и в нужные места. Используя метод «меченых» белков и ДНК, Шагген и Симмерли детально исследовали расположение белков и хромосом в клонированных клетках приматов и выявили принципиальной важности факт: у приматов (как и у человека) эти два белка так крепко сцеплены с клеточным ядром, что при удалении ядра из яйцеклетки они удаляются тоже. А мы только что говорили, что удаление ядра из яйцеклетки составляет исходный этап клонирования по Вильмугу. Не удивительно, что Шатген и Симмерли пришли к пессимистическому выводу о принципиальной невозможности клонирования приматов и людей методом Вильмута. По словам Шаттена, «этот метод парализует яйцеклетку».

2 марта 1972 года американцы запустили космический исследовательский зонд «Пионер-10», в программу полета которого были включены две грандиозные на тот момент задачи — пройти сквозь пояс астероидов, лежащий между орбитами Марса и Юпитера и произвести фотосъемку самого Юпитера с близкого расстояния.

2 марта 2003 года, после тридцати одного года полета, «Пионер» снова подал голос. Исследователи, работающие на большом радиотелескопе под Мадридом, установили связь с приборами зонда, повторив достижение минувшего года, когда им удалось связаться с «Пионером» после его восьмимесячного молчания. «Сигнал был громким, четким и сильным» — с восторгом заявили представители НАСА.

Их восторг оправдан. «Пионер» блестяще выполнил поставленные перед ним задачи — первым из космических зондов прошел пояс астероидов, первым произвел фотосъемку Юпитера и сейчас находится на пути к тому, чтобы стать первым искусственным, созданным людьми небесным телом, которое выйдет за пределы Солнечной системы. В настоящее время «Пионер» находится уже на расстоянии 12 миллиардов километров от Солнца и проходит наружные слои протяженной солнечной «атмосферы» (так называемой гелиосферы), которая простирается за пределы самого удаленного от Солнца, второго пояса астероидов. Ему еще предстоит пересечь границу гелиосферы, передав ученым точные данные о ее протяженности, после чего он выйдет в межзвездное пространство и продолжит свой полет в направлении со-звездия Быка - маленькая посверкивающая металлическая крупинка в бездонном космическом мраке. По расчетам, «Пионер» должен приблизиться к ближайшей звезде созвездия Быка примерно через 2 миллиона лет.

От социалистического коллективизма к корпоративной солидарности путь тяжелый, полный разочарований, предательств, вынужденного взросления.

О недолгой истории и перспективах рабочего движения в современной России социолог Светлана Климова беседует с нашим корреспондентом Ириной Прусс.

— В начале 90-х годов вы работали в фонде, созданном американской Ассоциацией профсоюзов в помощь нашим свободным профсоюзам. Вы помогали становлению рабочего движения? Что конкретно вы там делам?

— Какому становлению? Рабочее движение фактически к 1993 году уже кончилось, остались только отдельные изолированные островки. Скорее, мы пытались его возродить.

У американских профсоюзов вообще есть идея миссионерства, они по всему миру организуют свои представительства и фонды вроде нашего, чтобы помочь рабочему движению за свои права. На их деньги в фонде работали наши юристы: выступали в судах, защищая рабочих, помогали составлять коллективные договоры с работодателями. Были консультанты по профсоюзной работе: это у ФНПР есть своя Высшая профсоюзная школа, а свободные профсоюзы обычно вырастали из стачкомов, никаких навыков организационной работы у них нет, они и стачки часто проигрывали, потому что не умели их проводить. А я в фонде занималась так называемыми связями с общественностью: пыталась пристроить в прессу информацию о положении рабочих, о стачках, писала листовки...

— Листовки? К кому обращенные?

— Чаше всего к другим рабочим того же предприятия, на котором началась стачка, — объяснение причин, требований, призыв присоединяться.

В конце концов мы организовали собственную газету, потом и журнал и рассылали по стачкомам, по ячейкам свободных профсоюзов. Была у нас такая иллюзия, что если будет информация, если восстановятся прежние связи, то и движение можно будет возродить. Как сказал один наш замечательный профсоюзник, «рабочее движение кончилось у нас здесь, в Кузбассе, когда мы перестали получать известия о рабочем движении на Украине и в Воркуте». Кончилось ощущение включенности в общее дело.

— Ваша надежда не осуществилась?

— Да, восстановить ничего не удалось. Эта информация им уже психологически была неинтересна.

— Почему?

— Это надо с самого начала... Пик рабочего движения пришелся на 1989 — 1991 годы, когда шахтеры выступали «за вашу и нашу свободу». Именно эта волна забастовок и стачек вывела демократов к власти. А потом оказалось, что свобода ваша, но совсем не наша, что рабочим от демократических преобразований, за которые они выступали, стало хуже, а не лучше. Закрывались шахты, людей выбрасывали на улицу без выходного пособия, падение производства везде абсолютно, невыплаты зарплаты, если говорить о моряках — бесконечные аресты судов за границей, люди оказывались просто на грани жизни и смерти. Многие почувствовали виноватыми и себя: они же способствовали наступлению всех этих демократических преобразований. Короче, уже не до обмена информацией, надо как-то выживать, накормить свою бригаду...

Конечно, надо было многие шахты закрывать, вывозить людей «на материк», как они говорят. Но это делалось чудовищными, варварскими способами. Шахту закрывали, и никто никого никуда не переселял. Я знаю случай, когда хозяин загробил хорошо оборудованную шахту, которой еще бы работать и работать, но которая из-за оборудования требует постоянных вложений, и оставил себе только разрез, потому что там уголь дешевле. Дешевый уголь кончился, а восстановить загубленное оборудование, вернуть квалифицированные кадры на ту шахту уже нельзя. В результате уже во второй половине 90-х годов по всей стране пошел крик, что не хватает угля, нечем топить котельные...

— Но все это происходило не из-за демократических преобразований, а скорее уж из-за того, что они не были достаточно радикальны и последовательны.

— Может быть. Но ощущение безнадежности и предательства у рабочих, особенно тех, кто поддерживал демократов, тоже понять можно.

— Простите, почему предательства? Ту свободу; в борьбе за которую они поддержали демократов, они получили ровно в таком же количестве, что и сами демократы. А если они предполагали при этом, что в экономике все останется по-прежнему, только сразу станет много лучше, то это вопрос нашей тотальной экономической безграмотности и политической наивности, а не предательства.

— Знаете, сколько я ходила и звонила по редакциям, предлагая им материал о рабочем движении? «Да что вы нам предлагаете какую-то социалистическую тематику — положение рабочих, стачки и так далее, — кому это сейчас нужно, кому интересно?!» Понимаете ли, интеллектуалов это больше не интересовало, они свое уже получили, какой-то кусочек свободы, и резвились на этом пятачке, а положение бывших союзников...

— Все-таки предательством называют пренебрежение старыми клятвами в верности чему-либо; не помню, чтобы интеллектуалы клялись в верности рабочему движению, хотя они, конечно, обрадовались, когда рабочие их поддержали. А почему сами рабочие не отстаивали свои права?

— Потому что нет таких навыков. Потому что не хватало харизматических лидеров, еще и умных, и дальновидных.

— А какими были лидеры первых свободных профсоюзов?

— В основном, это были люди трех типов. Первый — человек, которому не удалось самореализоваться в профессии, в жизни, и он бросился на новое поле деятельности со всем пылом нерастраченной энергии. Это чаще всего люди с высшим образованием, инженеры; многие из них потом выдвинулись как политики: председатель профсоюза горняков, например, заседал в Президентском совете.

Второй тип — от станка, с распухшими пальцами, не отмываемыми до чистоты, в вытянутом свитере; они ничего не хотели для себя лично — ни карьеры, ни каких-то послаблений. Они действовали здесь и сейчас, практически не выходя за рамки ситуации, и другой общественной деятельности для них не было. Чаще всего они продолжали работать у станка, потому что на взносы свободных профсоюзов не проживешь. Их жены и дети становились их секретарями, потому что к ним обращались в ночь- заполночь, никакого офиса у них не было, звонили и приходили прямо домой. Если же жена не разделяла ни взглядов, ни энтузиазма мужа, семьи трещали по швам. Впрочем, эго происходило в семьях и профсоюзных лидеров первого типа. Но этим пришлось хуже всех: когда директора опомнились и приспособились к новой ситуации, их просто выжили с заводов, а сменить вид деятельности они не могли.

Третий тип, как бы мне его обозвать? Шантажистом не хочется, это все хорошие ребята, но если честно, они занимались настоящим шантажом. Это лучшие рабочие, самые квалифицированные, их повсюду не хватает, их на любом производстве подавляющее меньшинство. Сколотятся человек десять в такую группку, и давай права качать или просто требовать повышения зарплаты. Я одного такого спрашивала: не страшно против начальства идти? Уж больно вас мало, сомнут. А он: я сколько попрошу, столько они мне и дадут, им деваться некуда, я им нужнее, чем они мне. Я себе цену знаю и везде работу найду, а они кого на мое место поставят?!

Никому в эту группу путь не заказан, только другие побоятся, потому что ресурсы их послабее, на каждого у мастера своя уздечка имеется: прогулял, на работу опоздал, пьяненький приходил — в случае чего припомнят. Ну и получается, что защищает такой профсоюз только интересы лучших рабочих...

— Вы говорили, у них не было никаких навыков рутинной профсоюзной работы...

— И не рутинной тоже...

— Почему они не объединялись с ФНПР хотя бы там. где традиционные профсоюзы занимали сходную позицию ? У тех не только навыки, у тех и оставшаяся от ВЦСПС собственность, и численность огромная...

— Потому что ФНПР никогда сходных позиций не занимали и занимать в принципе не могут. Тут большой обман трудового народа: все считают, что путевки, лечение, бюллетени и прочие блага оплачены их собственными членскими взносами и, следовательно, независимы от производственного начальства, а на самом деле даже сами профсоюзники зарплату получают в заводской кассе и все социальные выплаты идут из прибыли предприятия. Взносов же, дай Бог, чтобы хватило на подарки детям к Новому году.

Это вовсе не значит, что традиционные профсоюзы ничего не делают: они более или менее исправно выполняют роль заводской социальной службы. Но защищать чьи-нибудь права?! Само предположение, что они могли бы этим заняться, вызывает дикую агрессию: это кого и от кого надо защищать? У нас никакие права не нарушаются! Но такого просто в природе не бывает, чтобы совсем не нарушались, даже на самых лучших предприятиях: дополнительные дни к отпуску за вредность, срок службы спецодежды и так далее...

Я понимаю, что самим ФНПР вся эта путаница выгодна и они помалкивают (хотя на одном заводе совсем недавно председатель профкома со всей наивностью четко сформулировал: «Наша главная задача — обеспечить дисциплину и качество продукции» (профсоюзов-то главная задача!) Я не понимаю другого: зачем это нужно собственникам, почему они не прекратят содержать этот липовый профсоюз и не организуют на его месте обыкновенную социальную службу, чтобы каждому стало ясно, насколько все его блага зависят от их обших успехов, то есть от прибыли? Однако на заводах совсем не торопятся вносить в это дело полную ясность. Может, им выгоден «карманный» профсоюз и они вовсе не хотели бы, чтобы на его месте вырос настоящий?

Я знаю только один традиционный профсоюз областного масштаба, который действует совершенно как альтернативный, — в Череповце. Они официально вышли из ФНПР, оставив себе всю местную профсоюзную инфраструктуру, и, по сути, превратились в свободные профсоюзы.

— Так научились свободные профсоюзы отстаивать права рабочих?

— Прежде директора научились их нейтрализовать. Сначала директорам казалось, твори, что хочешь, и они протестующих выгоняли, не озаботившись никакими законными доводами. Действительно, контроля за действиями директоров не было практически никакого. Тогда лидеры свободных профсоюзов стали судиться. Директора этого никак не ожидали. Суды тоже еще не разобрались в ситуации и выносили решения прежде всего по закону, то есть восстанавливали их на работе, да еще обязывали платить им компенсацию. Тех снова увольняли, снова суд, снова плати, и так до тех пор, пока директора не научились увольнять всех, кого хотели, совершенно законно: знаете, это совсем не так трудно...

А в конце концов, приняли новый трудовой кодекс, который резко затрудняет любую попытку «качать права». Когда его проводили через Думу, министр труда Александр Починок часто объяснял, что трудовое законодательство у нас в основном старое, социалистическое, его просто необходимо привести в соответствие с новыми реалиями. А когда кодекс приняли, оказалось, что изменения более всего коснулись как раз пунктов, принятых в начале 90-х годов, тех самых, которые делали наш кодекс одним из самых прогрессивных в мире.

— Например?

— Например, чтобы объявить забастовку, теперь нужно преодолеть столько барьеров, что это практически почти невозможно. Среди прочего нужно согласие двух третей общего собрания коллектива на эту забастовку; предполагается процедура с участием представителей администрации, но те не обязаны принимать участие в переговорах, и, следовательно, переговоры могут тянуться и тянуться...

— Может. в этом есть своя правда: забастуют шоферы автобусов — множество людей не попадут на работу, а они вовсе не собирались бастовать. Мы все так взаимосвязаны и взаимозависимы...

— В мире давно выработаны правила, которые учитывают это, в некоторых профессиях забастовки вообще запрещены. Какие-то неудобства, наверное, неизбежны, но должна же быть и какая-то солидарность в обществе в целом...

Когда-то свободные профсоюзы начали кое-где объединяться не по профсоюзному, а по территориальному принципу, чтобы помогать друг другу на месте. Такие «зонтичные» профсоюзы могли завести общего юриста, могли вести переговоры с работодателями от имени одной из входящих в него ячеек, заключать коллективные договоры. Теперь в комиссии, заключающей коллективный договор, может быть представлена только эта первичная ячейка, вести переговоры от ее имени никто не имеет права. Более того, раньше в этой комиссии альтернативные профсоюзы участвовали наравне с традиционными, а теперь заключается только один колдоговор с летчиками и буфетчиками, литейщиками и нянечками заводского детского сада, и в комиссии профсоюзы представлены в соответствии со своей численностью. То есть больше, чем на один голос, представитель альтернативного профсоюза редко может рассчитывать.

— Рабочие этого не понимают ? Почему они не уйдут в свободные профсоюзы?

— А путевки и бюллетени? Они же уверены, что потеряют все это. Путевка — это, знаете ли, вещь конкретная, материальная, а о правах трудящихся вспоминают только тогда, когда они слишком явно нарушаются. Кроме того, директора и менеджеры среднего звена, вовсе не желая реального контроля за своими действиями, научились предотвращать рост свободных профсоюзов. «Я с радостью выплатил бы вам премиальные побольше, расплатился бы по долгам с многодетными матерями, но у меня нет денег, все съели эти, альтернативщики. Вы знаете, сколько они получают?! Да раз в десять больше, чем вы...»

— Правда, раз в десять больше.

— Я же объясняла: им платят не за их протесты, а за квалификацию...

— Вам не кажется, что наша довольно сложная экономическая жизнь в вашем изображении выглядит как классическая схема марксистского учебника: монстры-собственники, роль которых у нас чаще всего исполняют директора предприятий; ограбленные, замордованные рабочие, которые то ли по темноте своей, то ли по запуганности не могут отстаивать собственные интересы; беспринципные компрадоры в виде традиционных профсоюзов. Судя по всему, для бескомпромиссной классовой борьбы не хватает только авангарда рабочего класса, какой-нибудь новой партии большевиков; интеллектуалы тоже оказались предателями, а кроме них возглавить такую партию некому...

— Нет, я никак не хотела бы, чтобы у вас сложилась такая примитивная картинка. Просто когда я работала в фонде, мне казалось, что директора в подавляющем своем большинстве — настоящие отморозки, одержимые идеей схватить все, что можно продать, и убежать. Приходили-то к нам именно с таких предприятий.

Когда я пришла на заводы уже как социолог, ведущий исследование, я увидела, что это совсем не так, что «отморозков»-д и ректоров даже не большинство. Увидела, насколько на самом деле сложна ситуация, многообразна — до странности, до полного попрания всяких учебников и стереотипов.

Например, на рынке вполне жизнеспособным оказывается «завод-семья», где все держится не столько на формальных предписаниях, сколько на неформальных, «человеческих» отношениях. Я знаю такой. Директор там — теперь официальный собственник завода, но это почему-то никого не смущает. Он пришел на этот завод юнцом, прошел, как положено по образцовой советской трудовой биографии, весь путь снизу, живет в поселке рядом со своими рабочими, ходите ними на рыбалку, когда трудно, просит потерпеть. А рабочие в ответ, прикрывая огрехи организации труда, вкалывают сверхурочно, говорят «мы», имея в виду весь завод, с гордостью демонстрируют новый корпус, который, когда достроят и запустят, позволит увеличить прибыль, и тогда, может быть, «мы» снова начнем строить жилье для своих работников.

И это не сладкая сказка о патриархальной семье с директором - отцом родным и его подчиненными, малыми детьми, которые во всем на него полагаются. Когда три месяца после дефолта зарплату не платили никому, рабочие пришли в цеха и сели, и три дня сидели. Директор помчался в банк, под грабительский процент взял ссуду, расплатился за один, кажется, месяц, но прежде всего, знаете, что он сделал? Пригласил забастовщиков к себе в кабинет, выложил на стол все бумаги, счета и расчеты, показал, где деньги и почему он не может больше заплатить. Но там рабочие в карманах носят коллективный договор и следят, чтобы во исполнение очередного его пункта вентиляцию вовремя провели и так далее...

Так на этот завод — очередь, хотя зарплата там маленькая, зато стабильная. Там смену себе чуть ли не с детского сада готовят, ребят из армии ждут и денег им дают на первое обзаведение; там «своего» — из заводской династии — вне очереди на работу возьмут и будут с ним нянчиться, потому что «свой», и никакие рыночные соображения об уровне квалификации не помешают это сделать.

— Вы говорите, завод успешный? За счет чего же они держатся при таком своем антирыночном поведении?

— Почему антирыночном? Наоборот, грамотная и вполне рыночная «длинная» стратегия, когда думают наперед. На рынке они ведут себя очень даже агрессивно, все время наращивают портфель заказов, ушли от своего бывшего министерства, чтобы не ограничиваться только его заказами, выкупили министерские акции.

Пьяниц, воров, бездельников выгоняют, и все понимают, что в принципе это правильно, хотя и жалко своих.

— Обошлись без массовых увольнений?

— Обошлись. У нас ведь вообще своеобразный путь в рынок: мы почти везде обошлись без массовых увольнений. Уж какой безработицей нам грозили, а где она?

— Вы уверены, что этим можно гордиться? И что мы вообще избежим безработицы?

— Это не ко мне вопрос, а к экономисту, я только констатирую факт. Но на этом заводе все ясно: они начали расширять производство, так что массовые увольнения им не к чему.

Я думаю, в провинции вообще гораздо больше не директоров-«отморозков», а неумелых менеджеров, которые никак не могут встроить свой завод в рынок.

— Мне все-таки кажется, что этот самый завод не выдержит настоящей жесткой конкуренции: слишком там все по-домашнему, а это противоречит технологической жесткости, то есть высшему качеству продукции. Вы же сами говорите, что огрехи организации труда они компенсируют переработками, — вполне советская система...

— Посмотрим. Есть и другие варианты, более рациональные, когда менеджеры и работники выступают не как одна семья, а как партнеры. Они понимают, что интересы у них разные, но они при этом «договороспособны», готовы к компромиссам, потому что в чем-то важном интересы их сходятся.

Этот вариант сложнее для нас по многим причинам. Он предполагает четкое осознание собственных интересов, а этого нет не только среди рабочих, но не слишком характерно и для работодателей. Типичный пример — молодой хозяин машиностроительного концерна: два завода в провинции, один — в Москве. Технократ, все хочет строить по западным образцам, которые понимает однозначно: жесткая дисциплина, жестко соблюдаемая технология, чисто функциональные отношения на производстве. Он делает много разумных, необходимых вещей: сокращает лишние звенья в управлении, специализирует свои заводы и так далее. Но он, как и все люди такого типа, не любит слушать о том, что неотъемлемая часть западного менеджмента — работа с персоналом, забота о нем и о том, чтобы персоналу были не просто понятны интересы корпорации, но чтобы они были восприняты как собственные.

— Подозреваю, что директор завода, который, судя по вашим словам, уже добился этого, ни на какие западные образцы не равнялся.

— Да он, может, и вообще не задумывался над этим, там все держится больше на традиционных неформальных практиках, на чувствах, на общем понимании справедливости и порядка, чем на правилах и инструкциях. Это вряд ли возможно в Москве, где большая часть рабочих — лимитчики, которые считают себя на заводе людьми временными, а кадровые рабочие составляют небольшое ядро, где масса вакансий и хороший рабочий может выбирать. Тут надо договариваться.

Да дело не только в Москве, в крупном городе. Когда новый директор или собственник сталкивается со сложившимися неформальными практиками, которые часто кажутся нерациональными, порой просто противоречат закону и инструкциям, прежде чем ломать все это через колено, можно и подумать. Конечно, с воровством на всех заводах, выживающих на рынке и даже успешных, борются нещадно, и правильно делают, только покончить с ним никак не удается. И с «левой» работой на производстве, в рабочее время тоже. Я вот на одном заводе очень удивилась. Спрашиваю: а починить в цехе свою машину — такое у вас бывает? Бывает, конечно, спокойно мне отвечают все подряд. Понимаете, не возмущаются — как вы о нас могли такое подумать! — а просто сразу признаются в «леваке». И как же, спрашиваю, это проходит? Да очень просто, говорят, пригонишь, ее посмотрят, выпишут наряд, в бухгалтерии оплатишь — и порядок. То есть администрация взяла и легализовала старую неформальную практику.

Но для таких отношений должен быть хотя бы минимальный уровень доверия между договаривающимися сторонами. Доверия нет никакого, часто с обеих сторон. Рабочие даже на самые разумные преобразования смотрят, как на «хозяйские игры», которые их не касаются, и упиваются ролью жертвы всеобщего обмана. Они мне часто так и говорили: «Мы проиграли. Мы и не играли в эту игру, но мы проиграли: нам диктуют условия, а мы должны подчиняться». Просто обрыдаешься...

Но если ты не уверен, что ждет тебя завтра, если ситуация в принципе неустойчивая, изменчивая, то каждый выживает, как может, договариваясь напрямую с непосредственным начальством: с мастером, бригадиром, начальником цеха. Сегодня договорился, а завтра будет видно. Такая коротенькая стратегия на один день. Тут уж, конечно, не до рабочего движения...

Вроде бы даже есть что-то общее в такой персонификации отношений: ты ко мне по-человечески — и я к тебе так же. Но когда все сводится к такой вот чистой персонификации: ты мне — я тебе, а остальные тут ни при чем, все начинает потихоньку разваливаться. Все это видят, понимают, живут памятью о прекрасном прошлом — какие были традиции, какие были передовики производства! — живут мифами. Эти мифы не отличишь от правды: то ли завод уже продали и собираются на его месте строить казино, толи директор на проданное оборудование уже купил себе кафе на французском взморье...

— Так что альтернативные профсоюзы придется создавать практически заново, их почти не осталось?

— Их мало, но опыт начала 90-х не прошел для них бесследно. Они ведут свою работу более спокойно. Тип горлана-главаря, который тогда был, практически полностью исчез. Выжили те, кто хотел именно культурной работы и в ней самореализоваться. Они сейчас и нарабатывают эти практики. Другое дело, что нет пока востребованности ни их, ни практик.