Звезды не гаснут

ИНАЧЕ ОНИ НЕ МОГЛИ

Май 1945 года. Полевой аэродром под чехословацким местечком Подивин. Сидя на траве и покусывая горьковатую былинку, начальник штаба гвардейской истребительной авиадивизии полковник Суяков сосредоточенно наблюдает, как комдив полковник Гейбо облачается в летные доспехи. Малость поколебавшись, спрашивает:

— А что, Иосиф Иванович, обязательно лететь самому? Других летчиков нет? Или боишься, без тебя закончатся воздушные бои?

Гейбо усмехается, глядит на Суякова светло-голубыми, под цвет весеннего неба, глазами.

— Сколько, Дмитрий Александрович, в дивизии летчиков и какие это соколы, сам великолепно знаешь. А если сейчас, вот сей момент, объявят, что войне конец, так я тебя первого, черта ехидного, расцелую и еще в придачу гопака спляшу.

Суяков смеется.

— Во-первых, Иосиф Иванович, какой же я черт? До революции родился, крещен. А во-вторых, вовсе и не ехидный, просто давно хочу полюбопытствовать: зачем постоянно рискуешь?

Проверяя, не будет ли одежда сковывать его движения в самолете, Гейбо приседает, руками машет. Остается доволен: все в порядке.

— Значит, просто-напросто любопытствуешь? Что ж, Дмитрий Александрович, отвечу, тем более… — мельком смотрит на наручные часы, — тем более что и свободное время пока есть. — Бросает полушутливый тон, которым доселе велся разговор, хмурит густые, резко очерченные брови. — Сначала насчет риска. А разве рядовые летчики ему не подвергаются? Разве безносая старается обходить их стороной? Их точно так же, как и меня, как вон и Платона Ефимовича, — показывает взглядом на своего напарника в предстоящем полете подполковника Смолякова, — всех нас в одинаковой степени подкарауливает опасность. О чем же тут толковать? Не о чем. Теперь второй твой вопрос: зачем летать самому комдиву? Да что за авиационный командир, если он не отрывается от земли? Если сам, своею шкурой по-настоящему не прочувствует воздушной обстановки? Я спрашиваю тебя, Дмитрий Александрович, нелетающий — какой он авиационный командир?

Суяков пружинисто поднимается на ноги, с подчеркнутой старательностью вытягивает руки по швам:

— Сдаюсь!

— Не-ет, батенька, коль напросился, слушай до конца. Вон, говорю, Платон Ефимович. Еще в Испании бил фашистов. Потом на Халхин-Голе самураев колошматил. Теперь, почитай, четыре года с гитлеровцами бьется. И как? Гвардейским полком командует! Думаешь, не налетался? Думаешь, ему некого послать на задание? А он…

— Да сдаюсь же, Иосиф Иванович, сдаюсь!

— То-то, — хмыкает Гейбо, поворачивается к Смолякову: — Платон Ефимович, ты готов? Поехали!

Оба рослые, крепкие, ладные, касаясь друг друга крутыми плечами, они идут к своим истребителям. Суяков неотрывно следит за ними. Вот, сотрясая гулом мотора аэродром, разбегается «двадцатка» Гейбо. Следом мчится самолет Смолякова. И тотчас поднимается в воздух еще звено «ястребков». В такой очередности и уходит вся шестерка в сторону Праги.

— Удачи вам, ребята! Благополучного возвращения! — произносит вслух Суяков.

Не только в голосе, но и в позе его — настороженной и напряженной — чувствуется неподдельная тревога. Казалось, с чего бы? Не первый раз провожает сослуживцев в полет, должен бы и привыкнуть. Верно, должен, да не может. Тем более сейчас, когда лютости фашистских стервятников нет предела. Вообще-то, они никогда и не вели себя по-другому, но в последние дни очумели окончательно, ибо поняли: пиратская песня их спета, на спасение — ни малейшей надежды. Нет даже той соломинки, за которую цепляется утопающий. Словом, терять им было уже нечего.

Потому и волнуется Суяков за своих товарищей, потому и повторяет:

— Благополучного возвращения, ребята! Благополучного!..

Между тем летчики, разбившись на пары, начали усердно прочесывать воздушное пространство. Насколько хватало глаз, высматривали: не покажутся ли где вражеские самолеты? Их нет. Проходит пять минут, проходит десять — небо остается чистым.

— Порядок, — слышит Гейбо в наушниках голос Смолякова. — Не очухаются.

— Перцу, что и говорить, им дали, — соглашается Иосиф Иванович.

Спустя месяц после этого поднебесного разговора газета Военно-воздушных сил напечатает его портрет, сопроводив такой подписью:

Да, именно столько — тысяча сто семьдесят три! — «мессершмиттов», «юнкерсов», «фокке-вульфов» нашли могилу от рук Гейбо и его товарищей по оружию, причем немало — на территории Чехословакии. Мудрено ли? Не неделю и даже не две воюют здесь — несколько месяцев воюют. А если точнее, с первых дней января. И что ни день, то десяток воздушных схваток.

Порой летчики выматывались так, что, посадив самолет, самостоятельно выбраться из кабины уже не могли, помогали механики. Но, немножко отдышавшись и размявшись, снова уходили в полет. Иначе они не могли. Чехи, словаки приняли их, советских воинов, как своих спасителей от гитлеровского рабства.

В ходе боев за столицу Словакии у Гейбо как-то сами собой сложились стихи:

И надо же было случиться так: сегодня — стихи, а завтра — дело. 29 апреля вместе со своим напарником, все тем же Платоном Ефимовичем, он перехватил прорвавшуюся к Братиславе эскадрилью «хейнкелей». Завязался короткий, но яростный воздушный бой. Со второй атаки Иосиф Иванович обил свой очередной, шестнадцатый по счету, вражеский самолет.

В наушниках — басок Смолякова:

— К праотцам пошел!

— Туда и дорога…

Потом были сражения за другие города и населенные пункты Чехословакии, а слово «брат» из головы уже не выходило. Наоборот, звучало все громче и чаще, все настойчивее звало: вперед, вперед! Повинуясь этому зову, наши воины усердно очищали землю друзей от оккупантов. Фашисты не хотели оставаться в долгу, исступленно бросались в контратаки. Особенно ожесточились они после падения Берлина.

Дивизия, которой командовал Гейбо, прикрывала с воздуха 6-ю гвардейскую танковую армию 2-го Украинского фронта. Хорошо прикрывала, надежно. Командующий армией генерал-лейтенант танковых войск А. Г. Кравченко, от которого услышать похвалу было не так-то просто, при каждой встрече с Гейбо говорил:

— Добре работаете, летчики! Так и работайте.

— Есть, товарищ генерал, так работать!

Она, эта работа, начиналась с рассветом, заканчивалась в сумерки. Впрочем, чаще продолжалась круглые сутки. Чтобы приостановить спешившие на выручку пражанам танки, гитлеровцы пытались бомбить их и ночью. Навстречу устремлялись «ястребки». И закручивалась под звездным небом смертельная карусель. Сухой треск пулеметов и пушек вспарывал тугой воздух, там и сям скрещивались огненные трассы, падал, прочерчивая к земле багровый след, то один стервятник, то другой.

Случалось, не возвращались на аэродром и наши самолеты. Война есть война. Но слишком дорогой ценой платили фашисты за каждого подбитого советского летчика. И они не осмеливались уже вступать в схватку, если численное превосходство было не на их стороне. Старались избегать боя и при равенстве сил.

А сегодня вот, видимо, вообще решили отказаться от полетов.

— Нет, не очухаются, — снова слышит Гейбо насмешливый голос Смолякова. — А может, мы им не нравимся, а? Не тех кровей?

— Думаешь? А там, слева, что там надвигается? Или пока не приметил? Сдается мне, «фокке-вульфы».

Секунду-две Смоляков молчит, вероятно, силится сосчитать противника.

— Действительно, они. И прямо на нас. Что будем делать?

— Лучшая оборона — нападение, — привычно отвечает Гейбо и обращается уже ко всей шестерке: — Приготовиться к атаке!

Самолеты идут лоб в лоб, расстояние между ними сокращается стремительно. Нервы у фашистов не выдерживают, они первыми открывают огонь. Истребители врезаются в их строй, бьют длинными очередями. Один «фоккер» сразу же загорается, входит в штопор. Отлично! Но остальные продолжают наседать, стараясь расколоть наши пары.

С особым остервенением бросаются гитлеровцы на «двадцатку», знать, наслышаны о ее хозяине, непрерывно наваливаются с разных сторон. И пуще всех старается «фокке-вульф», на борту которого намалеван многоголовый дракон с огнедышащими пастями. В какой-то миг Гейбо разворачивается ему навстречу, бьет в упор. Стервятник вздрагивает, неуклюже клюет носом.

«Готов», — думает Гейбо и тут же зло чертыхается.

Видно, не напрасно украсил фашист свой самолет драконом. И дерется отменно, ничего не скажешь, и упорства с выдержкой предостаточно. Его горящая машина уже чадила, а он сумел ее выровнять — и опять в атаку. Правда, завершить атаку не успел: напоролся на пулеметную очередь Смолякова.

— Отвоевался, подлец! — кричит в азарте Платон Ефимович. — Точка!

Да, точка. Побросав бомбы на головы своих же войск (совсем превосходно!), «фоккеры» поспешно удирают.

— Домой! — приказывает Гейбо.

Едва «двадцатка» садится и останавливается, как начальник штаба, не дав Гейбо спрыгнуть на землю, подхватывает своего командира на руки, стискивает в объятиях, целует в щеку:

— Ура, Иосиф Иванович, ура! Только что передали: война закончилась!

Подбегает Смоляков, восторженно кричит:

— Выходит, командир, не простую поставили мы точку — победную! Ведь надо же, а? Победную! Ура, ур-ра-а!..

Гейбо пытается что-то ответить, не может: захлестнула радость. И ему кажется, что все, что происходит сейчас: ликование друзей, пистолетные щелчки и стрекотание автоматов, пальба расположившихся по соседству с аэродромом зенитчиков в светлое майское небо — победа! победа!! победа!!! — все это уже было, все это он пережил давным-давно, еще в первые дни, в первые часы войны. И не сейчас, а тогда, на ее двадцатой минуте, сбив фашистский бомбардировщик, поставил он победную точку. Но может быть, раньше? В знойной пустыне Гоби? В холодных снегах Финляндии? Раньше, гораздо раньше! Он готовился и учился защищать родную землю всю свою жизнь.

ПОГОНЯ ЗА МЕЧТОЙ

Иосиф Гейбо не думал и не гадал о карьере военного. С тех пор как помнил себя, было у него одно желание, одно-единственное стремление: стать машинистом паровоза. Ничего удивительного. Он и родился под стук вагонных колес — отец был ремонтным рабочим на железной дороге, — и позже, когда подрос, самой большой радостью было следить за проходившими через родной хутор Валуйск поездами. Ехали в них люди в далекие, таинственные края. И везли их туда машинисты. Мыслимо ли большее счастье? Нет, чего бы то ему ни стоило, он непременно выучится на машиниста. Непременно!

И сначала вроде бы ничто не мешало осуществиться его мечте. А потом она вдруг померкла. В 1919 году от тифа умерла мать, Текля Александровна. Хоронили ее всей семьей. Домой с кладбища вернулись в сумерки. Свет не зажигали, придавленные горем, молча сидели в потемках. Наконец протяжно вздохнув, отец сказал:

— Что теперь поделаешь? Мамы не вернешь. Но жить будем, как и жили. Как будто она с нами…

Вдавливая половицы, прошел к лампе, подвешенной к потолку, чиркнул спичкой. Беспокойный язычок пламени осветил заплаканных детишек, тесно прижавшихся друг к другу на широкой, пахнувшей смолой лавке. Шестеро их. Шестеро, но только Бронислава с Петром еще могут быть кое-какими помощниками. Остальные — мал мала меньше. Елене — три года, Александру — четыре, ненамного старше и Мария с Иосифом. Как они теперь без матери?

— Будем жить, как и жили, — повторил Иван Казимирович. — А за хозяйку, Броня, ты. Другой хозяйки, дочка, в доме не будет…

Для маленьких Гейбо началась нелегкая жизнь. Семь ртов, а работник — один. Мать как-то умела сводить концы с концами, у Брониславы же это не всегда выходило, хотя она и очень старалась.

Но отрешиться от мечты своей парнишка не мог. Нередко видел себя во сне машинистом. Пробудившись, шептал:

— Буду, все равно буду!

И, не по возрасту настойчивый, целеустремленный (в роду Гейбо все такие), аккуратно переходил из класса в класс. А ведь учиться приходилось урывками. Не только потому, что иногда нечего было надеть на ноги или не на что купить тетради. Осложняло учебу еще и то, что слишком беспокойная работа выдалась у отца: без конца переезжали. Весь перегон железной дороги Луганск — Миллерово исколесили. Иной раз оказывались в таком месте, где школы совсем не было, а если и была, то за десяток верст. Тем не менее Иосиф благополучно закончил семилетку и сразу начал работать — в райкоме комсомола техническим секретарем.

— Справляешься, сын? Не куролесишь? — спустя некоторое время поинтересовался Иван Казимирович.

— Что ты, папа!

— А по душе работа?

Вообще-то, в райкоме Иосифу нравилось. Рядом все время люди. Жизнерадостные, инициативные, неугомонные, А он и сам такой. В школе был секретарем комсомольской ячейки. Заговорили на хуторе о ликбезе — среди первых его организаторов оказался. А когда приступили к созданию колхоза «Верный путь» — ночей не спал, бегал из хаты в хату, доказывал преимущество нового хозяйствования.

— По душе, папа. И очень. Но… но…

Иван Казимирович взял сына за локоть:

— Не надо. Сам знаю, что хочешь сказать. А только потерпи малость. Подымем меньших на ноги, тогда о паровозе можно подумать. Пока же трудись честно. Старайся!

Иосиф старался. Да так, что райком комсомола, поощряя его за редкостное усердие, послал на курсы подготовки сельских учителей.

Учителем он стал в той самой школе, где еще совсем недавно сидел за партой сам. Превращение просто сказочное! Теперь седобородые степенные старики величали его по имени-отчеству. Женщины отвешивали поклоны. Далеко не равнодушными взглядами одаривали девушки-казачки. Мудрено ли? В те далекие годы учитель на селе был фигурой весьма видной, авторитетной. Еще бы, первый грамотей!

И опять разговор с отцом.

— Видишь, сын, как судьба-то повернула? А ты хотел, чудак, на машиниста…

У Иосифа само собой — даже сообразить не успел — сорвалось с языка:

— И сейчас, папа, хочу!

Иван Казимирович озадаченно кашлянул. Шутит парень? Или серьезно говорит?

— Не получается, что ли, с учительством-то?

— В районо хвалят.

— Тогда какого!.. — Иван Казимирович запнулся, задумался. И чем дольше думал, тем на его обветренном лице заметнее разглаживались морщины. — А знаешь, сын, хорошо! Значит, мечта у тебя не выдуманная. Настоящая! Это здорово. Что человек без мечты? Ровно сокол без крыльев. И все же еще трошки потерпи. Потерпишь?

— Хоть два года, папа, хоть три! — засмеялся Иосиф.

— Сговорчивый какой. Хватит одного, — улыбнулся и Иван Казимирович, любуясь подтянутой фигурой сына.

Ему грех было жаловаться на детей. Росли трудолюбивыми, исполнительными, любознательными. Как ни тяжко порой бывало — не хныкали, не жаловались. И на лицо, на стать удались. Со вскинутой головой, с развернутыми плечами дорогу в жизни пробивали. Со временем все в люди вышли. Взять старшего, Петра. Был чекистом и комиссаром полка связи, начальником политотдела МТС и вторым секретарем горкома партии в Полтаве. И всегда, всюду оставался настоящим человеком. Потому незадолго до войны и вручила ему Родина свою высшую награду — орден Ленина. Александр стал инженером по эксплуатации зданий и сооружений на железной дороге. Елена работала в Луганском горисполкоме. Нашли свое дело по душе, по сердцу и остальные. А дело, где бы они ни находились и кем бы ни трудились, было у всех одно — служение народу.

…Через год Иосиф распрощался со школой. Те, кто его знал, не удивлялись, кто нет — всполошились. Как же так, был учителем — и вдруг поступил в железнодорожный техникум!

А Иосиф, по пословице, под ногами земли не чуял. Начинает сбываться его мечта! Долго она не давалась, долго ускользала, но все-таки нагнал. Теперь никакого сомнения: он будет машинистом, будет! Так как же не чувствовать себя счастливейшим человеком на свете?

КРУТОЙ ПОВОРОТ

Итак, снова за партой…

Вчерашний учитель превратился в ученика. Рядом — пятнадцатилетние парнишки и девчушки. Ему — двадцать первый. Разница в возрасте существенная, иные его даже дядей называют. Но не этим озабочен Иосиф. Беспокоит другое: как выкроить деньги на одежду, на хлеб-соль? Стипендия-то не ахти какая, от помощи же отца решительно отказался.

— Руки-ноги, папа, есть? И голова вроде бы на плечах. Неужто не выкручусь? Огляжусь вот только.

Огляделся и выкрутился. По выходным подрабатывал в депо, по вечерам — кому дров наколет, кому сарай или забор починит — тоже перепадало несколько рублишек. А потом и вовсе веселее стало: началась производственная практика. Проходил он ее на паровозе — кочегаром. Труд же кочегара оплачивался прилично. Возвращается, бывало, после смены в общежитие, железным сундучком помахивает, зубами на чумазом лице — в саже да в мазуте — на всю улицу сверкает и едва сдерживается, чтобы не закричать: «Смотрите, люди добрые, рабочий человек идет!»

Но самая большая радость пришла в тот день, когда его приняли в партию. Наволновался перед этим.

На партийном собрании, после того как юноша рассказал свою биографию, директор техникума спросил: что побуждает Иосифа вступить в партию?

— Хочу быть ленинцем, — на одном дыхании ответил Гейбо.

— У меня вопросов больше нет, — сказал директор.

Не было и у других. Стали голосовать.

— Кто — «за»? — Председатель собрания обвел комнату неторопливым взглядом, оглядел дружно вскинутые руки, удовлетворенно подытожил: — Единогласно. — Повернулся лицом к Гейбо: — Запомни, Иосиф, этот день. Делом докажи оказанное тебе доверие.

— Постараюсь, — не сразу проговорил Гейбо; мешало волнение. — Не подведу…

Миновали годы учения в техникуме, Иосиф получил диплом помощника машиниста. И вот он поднялся на паровоз 79-49 (на всю жизнь запомнил номер!).

— Я к вам, Федор Иванович…

— Знаю, знаю, — живо откликнулся Дербенец. — Меня уже предупредили. — Пытливо посмотрел на юношу. За многие годы работы на железной дороге старый машинист повидал разных помощников. Каков-то будет этот? — Знаю, сынок. В самый раз ты ко мне, в самый кон. Вишь, паровоз-то под парами. Малость подождем, да и тронемся.

Всю дорогу — а вели они тяжело груженный товарняк из Луганска в Миллерово — приглядывался Федор Иванович к Иосифу. И чем больше проходило времени, тем сильнее убеждался: парень что надо!

Домой возвращался после первого рейса (жил он все еще в техникуме) — сердцу в груди тесно было. Вот и сбылась давняя мечта, сбылась! Пройдет какое-то время — из помощника в машиниста выбьется. Тут никакого сомнения! Самостоятельно поезда поведет. А в них — зерно и нефть, станки, машины, древесина… Словом, будет делать людям добро, а добро, где-то он слышал или вычитал, добро — это оружие сильных людей.

Дежурная по общежитию, грузная пожилая женщина, встретила его в дверях:

— Иося, срочно в горком партии!

Он недоуменно приподнял брови: зачем? То же самое сделал и в горкоме, когда секретарь поинтересовался: догадывается ли Гейбо, зачем его вызвали?

— И приблизительно не знаю…

Минуту-две секретарь молчал, затем резко тряхнул головой, спросил: не хотел ли бы коммунист Гейбо стать военным летчиком?

— Кем? — Иосифу показалось, что он ослышался. — Летчиком, говорите?

Так уж случилось, что самолет Иосиф видел единственный раз. Да и то давным-давно. Тогда со своими босоногими сверстниками он гонял на лужайке за хутором тряпичный мяч. Неожиданно с неба донеслось незнакомое стрекотание. Оно быстро приближалось, нарастало.

— Ребя, ребя, аэроплан!

Мальчишки задрали головы и не опускали их до тех пор, пока самолет не растаял в голубоватой дымке.

— Ух, дает! Поди, верст сто в час! А то и больше.

— И высоко-о! Ни одна птица не подымется. Даже коршун.

О самом летчике — ни слова. Потому что пацанам, и Иоське тоже, он представлялся человеком сверхнеобыкновенным, исключительным, в общем, неземным. Что же о нем говорить? Нечего и мечтать походить на него. Это ведь несбыточно. Это все равно что прикоснуться рукой к солнцу. И вдруг как удар грома: не хочет ли он, Гейбо, стать военным летчиком?

— Не торопись, Иосиф, — продолжал секретарь горкома партии. — Дело серьезное, прежде чем сказать согласен или нет, подумай хорошенько.

Подумать? О чем? Зачем? Каждый строит жизнь по-своему. Сколько вон у него дружков, которые только и видят себя во сне военными! Пусть они и идут в летчики. А у него своя мечта. Столько лет шел к ней! И теперь, когда она сбылась…

— Я ведь, Григорий Семенович, давно определил свою дорогу. По ней и буду идти до конца.

Секретарь оживился, вышел из-за стола, положил руку на плечо Гейбо:

— Все правильно! Именно с таким характером — твердым, несгибаемым — и нужны люди в авиации. Так знай же, Иосиф Иванович, это спецнабор ЦК! Понимаешь, Центрального Комитета нашей партии.

Вот какой крутой поворот! Такой крутой, что у Гейбо дух захватило.

— Чего же, Григорий Семенович, сразу не сказали?

— А ты, дорогой товарищ, за международной обстановкой-то следишь? Вот видишь: тучи на Дальнем Востоке, тучи на западе…

Направили Иосифа в 9-ю военную школу пилотов. Располагалась она рядом с железнодорожной станцией Рогань. За центральным аэродромом школы — гигантские корпуса ХТЗ. А за ним, прославленным на всю страну тракторным заводом, — Харьков, тогда, в тридцать третьем, столица Украины. Здесь, на новом месте, и началась новая жизнь Иосифа Гейбо.

Он и не заметил, как отморосили нудные осенние дожди, отбушевали зимние вьюги и метели. Словно их и не было. Остриженный под машинку, в строгой курсантской форме, так ладно облегавшей его крепкое, налитое силой тело, жадно постигал то, чему теперь его учили: конструкцию самолета и двигатель, приборы и механизмы…

— Эй, Иосиф, — шутили сослуживцы, — выше всех и дальше всех, что ли, улететь хочешь?

— А почему бы и нет? Тоже не лыком шит.

Наступила весна. Снег с аэродрома сошел. Обласканная солнцем земля покрылась ярко-зеленой глянцевой травой. Прилетели жаворонки, повисли в синем воздухе трепещущими комочками, рассыпали вокруг ликующую трель: «тур-ри, тюрли, тур-р-ра!..»

На самолетной стоянке, перед распластавшими свои крылья У-2, выстроился личный состав эскадрильи. Ее командир майор Новиков, похрустывая ремнями, прошел с левого фланга на правый, потом вернулся к середине строя, где как раз замер Гейбо.

— Сегодня, товарищи курсанты, вы переходите к летному обучению. И тот, кто из вас проявит упорство и прилежание, станет пилотом. Часовым нашего родного неба!..

Словно гвозди в податливое дерево, вонзались в Гейбо слова комэска: часовым неба! А у часового, если нападает враг, есть два выбора. Или дать решительный отпор, или погибнуть. Третьего не дано.

Мог ли он тогда предположить, что наступит час, и не кому-то другому, а именно ему, Иосифу Гейбо, придется делать свой выбор? Вполне! Для того и стал военным. Однако никак он не думал, что случится такое столь скоро…

ОСКАЛ ВРАГА

Произошло это в мае тридцать девятого года в Монголии, на реке Халхин-Гол. Японские милитаристы вторглись на территорию Монгольской Народной Республики. А с этой страной у Советского Союза был заключен договор о взаимной помощи. И наши бойцы и командиры, поддерживаемые монгольскими воинами, вышвырнули захватчиков вон. Однако к концу июня японское командование вновь подтянуло к границам Монголии крупную группировку войск. 2 июля эти войска перешли в наступление, в ночь на следующий день форсировали Халхин-Гол и захватили гору Баян-Цаган.

Разгорелись ожесточенные бои и на земле, и в воздухе. И в одной из воздушных схваток старший лейтенант Гейбо едва не распрощался с жизнью. Он погнался за вражеским самолетом и не мог видеть, как сзади к нему пристроился японский истребитель. Еще доли секунды, прострочит длинная очередь, и все будет кончено. К счастью, на какое-то мгновение врага опередил ведомый Гейбо лейтенант Евгений Петров. Нажал на гашетки, заработали оба пулемета, и самурай, не завершив атаки, вышел из боя.

— В долгу, Женя, не останусь, — едва посадив самолет, поблагодарил своего напарника Гейбо.

— Какой может быть счет, командир?

Высокий, худющий, с веселыми искринками в чистых светло-карих глазах, с девчоночьими ямочками на щеках, был Петров удивительно мягок, до робости застенчив. Но так — на земле. Стоило же ему подняться в воздух, увидеть противника — становился совершенно другим человеком. Глаза темнели, ямочки исчезали, и по выражению его лица можно было безошибочно определить: страха он не ведает, от боя, какими бы последствиями тот ни грозил, не уклонится и всегда готов защитить товарища. Все это он снова доказал уже на следующий день.

Было жарко с самого утра, а к обеду вообще нестерпимо. В раскаленном белесом небе — ни единого облачка. Над выжженной солнцем степью — знойное марево. Сбившись в кучу — низко опущенная голова к низко опущенной голове, — неподвижно застыли изнывающие от жажды овцы. На голом песчаном бугорке сидел орел, разинув хищно загнутый клюв…

Но именно в ту самую пору, когда убийственная жара достигла предела, всю окрестность, от края и до края, расколол завывающий гул моторов. Выныривая из-за горы, волна за волной накатывались вражеские самолеты. Десять… двадцать… тридцать! Потом еще, еще…

Навстречу японцам устремились наши истребители. И под бесстрастным куполом неба началась такая карусель, что неопытному глазу мудрено было бы разобраться: кто за кем гонится? кто от кого удирает? Вот пикирует японский И-95. Содрогаясь от чрезмерного напряжения, его догоняет советский И-15бис, за которым уже целую минуту охотится другой И-95. И все трое строчат из пулеметов, и струи свинца яростно кромсают кипящий воздух.

Гейбо и Петров, как всегда, взлетели парой. И сразу вступили в бой. Нападали, отбивались, снова нападали. В короткие мгновения, когда позволяла обстановка, лихорадочно отыскивали друзей-однополчан: все ли целы? не сбили ли кого? И облегченно переводили дыхание. Держатся соколы, держатся! А ведь численное превосходство на стороне противника. Вон командира эскадрильи Андрея Бойченко атакуют сразу двое. Ну за него можно не беспокоиться, он и не в таких переплетах побывал. Выкрутится. Тихомирову же нужна помощь, и незамедлительная! На него наседает чуть ли не целая эскадрилья.

«Что это, — думает Гейбо, — случайность? Или самураи каким-то образом пронюхали, что Фома Иванович — комиссар?»

Как опытный всадник, натянув удила, на всем скаку останавливает разгоряченного коня, так Гейбо неуловимым движением заставил свою машину сделать предназначенный для Петрова клевок: переходим в пикирование. И тут же ринулся на выручку Тихомирову.

Комиссара любили все: и командиры, и бойцы. За уравновешенный и рассудительный характер. За сердечность и доброжелательность. А еще за умение немногими словами сказать многое.

В канун боев с японскими милитаристами в полку состоялось собрание. Выйдя к столу, покрытому кумачом, Тихомиров произнес всего-то несколько фраз:

— Владимир Ильич Ленин учил нас быть интернационалистами. Так как же мы не выполним завет вождя?

…Имея достаточный запас высоты, Гейбо развил стремительную атаку на японских истребителей. Для удара выбрал того, который ближе других присосался к отбивающемуся Тихомирову. Однако и первая атака сорвалась, и вторая не получилась. Никак не удавалось поймать противника в прицел. Самурай выворачивался, ускользал. Да еще успевал дать очередь.

«Врешь, — твердил про себя Гейбо, — не уйдешь!..»

Увеличил скорость. Однако и противник не дремал. Ускользнув в очередной раз, пошел в лоб. В подобных случаях побеждает тот, у кого крепче нервы. Не выдержишь, отвернешь первым — конец. Самолеты разделяют сорок метров, двадцать, еще меньше… Разошлись в самое последнее мгновение, когда, казалось, уже должны были врезаться один в другого.

Не теряя и доли секунды, Гейбо стал выполнять разворот, после чего следовало немедленно набрать максимальную высоту. Только такой упреждающий противника маневр позволял успешно провести повторную атаку. Но он еще не успел и развернуться, а рядом с фюзеляжем трассирующие пули проложили тонкую дымную дорожку.

«Черт! Другой пристроился в хвосте. А Женя? Неужели сбили? Или отстал?»

Оглянулся. Нет, отсекая пулеметными очередями самураев, пытавшихся атаковать Гейбо, Петров летел следом. Кто же тогда стрелял? Оказалось, тот самый летчик, с которым Гейбо только что разошелся на встречных курсах! Он вел огонь, «лежа на спине». Вот это номер, прямо-таки цирковой! И будь немножко точнее, возьми чуток правее, пылать бы сейчас советскому истребителю. А теперь должен был думать о том, как спастись самому, ибо потерял главный козырь в воздушном бою: скорость и высоту. Самурай перевел самолет в отвесное пикирование. Гейбо — за ним. Самурай увеличил скорость. То же самое сделал и Гейбо. Земля надвигалась с неправдоподобной быстротой. А японец, словно бы заигрывая со смертью, все не выходил из пикирования. «Сейчас врежется, сейчас…»

Не врезался. У самой земли самурай перевел машину в горизонтальный полет. Но на этом для него поединок и закончился. Первой очередью Гейбо полоснул по крылу с большим оранжевым кругом…

На аэродром Гейбо с Петровым вернулись после того, как уже благополучно приземлились и Тихомиров, и Бойченко, и остальные однополчане.

— А мы начали тревогу бить. Нет и нет. Что случилось?

— На честном слове тянули, — устало улыбнулся Гейбо. — Горючее израсходовали до последней капли. К тому же… — Кивком головы показал на истребитель Петрова: — Посмотрите, сколько предназначенных для меня ударов принял он на себя.

Окружили летчики самолет, а на нем живого места нет. Насчитали семьдесят пять пробоин!

НОВОЕ ИСПЫТАНИЕ

Гейбо еще, чудилось, не отдышался после изнурительного зноя в пустыне Гоби, где в сентябре 39-го были окончательно разгромлены японские захватчики, как снова — бои, бои. На этот раз на Карельском перешейке — против белофиннов.

— Вот так-то, брат Женя, попали мы из огня да в полымя, — говорил Гейбо лейтенанту Петрову, оставшемуся и здесь его ведомым.

Гейбо намекал на то, что, несмотря на трескучие морозы, тут, как и на Халхин-Голе, тоже жарко. Жарко в небе. Финские летчики пилотировали, пожалуй, не хуже самураев. Да и в смелости им едва ли уступали. Были даже случаи, правда редкие, когда наиболее воинственно настроенные белофинны подражали камикадзе — японским летчикам-смертникам. Поэтому каждая схватка в воздухе решала: кто кого? Середины не было. И если чаще победителями выходили наши, то среди других причин, способствовавших этому, одно из первых мест принадлежало дружбе и сплоченности, готовности в смертельно опасную минуту прийти на помощь сослуживцу.

Как-то вскоре после Нового, 1940 года эскадрилья Гейбо штурмовала на лесной дороге автоколонну противника. Только сбросили на нее бомбы — из-за облаков вынырнули вражеские самолеты. И получилось так, что на Петрова напали сразу трое. Причем двое тут же зашли в хвост. Это означало: через какие-нибудь секунды Петрова не станет.

«Женя, держись! Держись, родной!» — мысленно заклинал сослуживца Гейбо и бросил свою «Чайку»[10] на выручку. О том, что он сам шел почти на верную гибель, не думал. Мысли его были заняты другим: спасти товарища. И это ему удалось. Одного белофинна расстрелял, другого заставил прекратить атаку. С третьим Петров справился сам. Когда приземлились, он, слегка заикаясь, по обыкновению, от смущения, сказал:

— С-спасибо, командир…

Гейбо прищурил глаза, ответил словами самого же Петрова, полгода нязад произнесенными в монгольской степи:

— Какой может быть счет, Женя?

Глянули друг на друга и рассмеялись. Они еще не могли тогда предвидеть, что пройдет месяца полтора, и снова окажутся в сложной обстановке, а усложнят ее, как и сегодня, нависшие над землею облака.

Случилось это в последний день февраля. Сразу после завтрака командир полка вызвал Гейбо, заставил вынуть из планшета карту, нацелился в нее указательным пальцем:

— Смотрите, старший лейтенант, сюда. Видите? Да, верно, побережье Финского залива. Сейчас здесь осуществляется скрытная концентрация наших войск. Задача эскадрилье: прикрыть этот район. Так прикрыть, чтобы не упала ни одна вражеская бомба. — Подполковник оторвался от карты: — Задача ясна?

— Так точно!

— Действуйте.

Гейбо поспешил на аэродром, зная, что Петров уже там.

— Коварная, командир, п-погодка.

— Еще, Женя, какая…

Действительно, высота облачности — около тысячи метров — очень удобна для противника. Выскочит внезапно из серой ватной нелепы, швырнет бомбы — и снова скроется. Ищи потом ветра в поле.

Чтобы упредить врага, если он обнаружит передвигающиеся в лесу войска и попытается нанести по ним удар, Гейбо с Петровым поднялись под самые облака, там и ходили. Но миновало более четверти часа, а ни одного подозрительного пятнышка не обнаружили. Стали уже подумывать, что вот так спокойно пройдет все патрулирование, да ошиблись. Из густого облака вынырнуло крыло самолета, затем, словно в замедленной киносъемке, показалась кабина. И это в каких-нибудь двух километрах от прикрываемого района! Тут уж времени на раздумья нет.

— Атакую! — мгновенно дал знать ведомому Гейбо.

Однако противник заметил «Чайку», юркнул обратно в облака — и будто растворился в них.

— Неправда, не уйдешь!..

Гейбо бросился в погоню. Метров двести — двести пятьдесят летел, ничего не видя. Наконец пробился, облака — внизу. Над головой — чистое синее небо и… уходящий на запад бомбардировщик. Стрелять бесполезно, далеко. Надо догнать. «Чайка» старается вовсю. Бомбардировщик упускать ни в коем случае нельзя. Ведь он был совсем рядом с нашими войсками. Возможно, даже засек их. Непоправимою бедой может обернуться, если уйдет.

Гейбо бросает истребитель в пикирование, и сразу заметно набирает скорость. Взмывает горкой вверх. Белофинн потерял «Чайку» из виду, решил, вероятно, что она отстала, и сбавил обороты. А Гейбо выскочил под самым брюхом бомбардировщика и ударил в упор из всех пулеметов. Самолет вздрогнул, брызнула из пробоины струя масла, сверкнуло пламя, потянулась дымная дорожка — ниже, ниже к земле. А вскоре над лесом прокатилось судорожное эхо взрыва.

— Аминь! — усмехнулся Гейбо.

На свой аэродром возвращался на последних каплях горючего. А внизу — территория врага. Надо во что бы то ни стало дотянуть до дома. И тянул, тянул… Есть, можно приземляться! Выпустил лыжи, сел. На пробеге истребитель остановился — кончился бензин. Не успел Гейбо выбраться из кабины, налетели техники, мотористы, ухватились за крылья «Чайки» и скорее потащили ее в укрытие.

ПЕРЕД ГРОЗОЙ

Прошло полтора года. Теперь Иосиф Гейбо служил по соседству с западной границей.

21 июня, в субботу, незадолго до сумерек, в его парусиновом домике раздался резкий и продолжительный телефонный звонок. Так обычно звонили с междугородной станции. И верно, в трубке послышался знакомый, но далекий голос:

— Иосиф Иванович? Привет! Подгорный говорит…

— Здравия желаю, Иван Дмитриевич, — обрадованно ответил Гейбо. — Откуда вы?

— Да вот, только что вернулся на зимнюю квартиру и сразу… Не терпится узнать, как у вас там?

Гейбо улыбнулся:

— Не хочу, Иван Дмитриевич, разглашать по телефону военную тайну. Но вообще-то порядок. Я вам письмо отправил, что у нас идет инспекторская…

— Потому, Иосиф Иванович, и волнуюсь.

— Не волнуйтесь. Уже закончилась. Высшую оценку получили. А как у вас?

— Значит, отлично? Совсем хорошо! И у меня тоже в ажуре. Диплом в кармане. Теперь с новыми силами за дело! Послезавтра буду в лагере…

Гейбо быстро прикинул: послезавтра — 23 июня. Исполнится два с половиной месяца с тех пор, как командир полка майор Подгорный уехал в Монино, что под Москвой. Там проводились сборы слушателей-заочников военной академии командного и штурманского состава ВВС Красной Армии.

— Чего замолчали, Иосиф Иванович? Слышите, приеду, говорю, послезавтра. А вы собирайтесь в отпуск. Будете купаться в Черном море. О путевке я уже договорился.

— Спасибо, Иван Дмитриевич! Очень и очень рад.

Гейбо не преувеличивал, он действительно был рад предстоящему отдыху. Хотя силы ему было не занимать, на здоровье тоже не жаловался, а все-таки устал за последнее время чертовски. Да и немудрено. С первого же дня отъезда Подгорного исполнял его обязанности. Для капитана, в подчинении которого оказались даже подполковники — щекотливая ситуация! — это уже само по себе нелегкое дело. Ведь полк — хозяйство большое, сложное. Сотни людей — и надо, чтобы они всегда были сыты, одеты, обуты; десятки самолетов — и каждый на вес золота; богатейшая техника… Самое же главное — поддержание постоянной боевой готовности. Легко ли и просто оно дается? А тут еще неожиданно нагрянули дополнительные трудности: намного раньше, чем обычно, полку было приказано перебазироваться на полевой аэродром, который находился подо Львовом, за околицей небольшого украинского села Млынув. До государственной границы отсюда — рукой подать.

Какого-либо специального разъяснения, почему их 46-й истребительный авиационный полк столь рано и поспешно покинул постоянное место базирования, из штаба дивизии Гейбо не получил. И на вопросы сослуживцев отвечал по-военному коротко:

— Так надо!

Но самого себя тут же спрашивал: а почему надо? Действительно: почему? Предвидятся осложнения с Германией? Тогда как же договор о ненападении? Вроде бы такая версия отпадает. Выходит, полк придвинулся еще ближе к Польше, где вот уже без малого два года, с сентября тридцать девятого, властвуют гитлеровские оккупанты, случайно?

«Черта с два, — восклицал Гейбо, — черта с два!»

Договор договором, а ухо следует держать востро, смотреть в оба, быть начеку, быть готовым к любой неожиданности. Потому-то и начинался и заканчивался день в лагере полетами. На большой высоте и на малой. Днем и ночью. В простых условиях и в сложных…

Правда, в эту субботу истребители в воздух не поднимались. Но на это имелась своя причина. После заключительных инспекторских полетов, проведенных накануне, следовало привести в порядок материальную часть. И весь личный состав — техники, механики, летчики — хлопотал у самолетов на земле. К вечеру они выглядели как новенькие.

— Хоть сейчас не в учебный, а в настоящий бой, — покидая аэродром, говорили одни.

Другие охотно поддерживали:

— Ничего не скажешь: потрудились честно. Можно со спокойной совестью отчаливать домой…

В лагере был узаконен порядок: каждый четвертый человек из командного состава на выходной день поочередно уезжал в Дубно к своей семье. И не было случая, чтобы этот порядок нарушался. Поэтому, когда прокатился глух, что на сей раз увольнение запрещено, авиаторы были удивлены.

— Странно, — недоумевающе покачал головой старший лейтенант Иванов, еще на финской воевавший вместе с Гейбо. — Схожу узнаю, в чем дело.

— И я с тобой, Ваня, — присоединился капитан Шалунов, тоже проведший не один жестокий бой в морозном небе Финляндии.

Исполняющего обязанности командира полка отыскали за штабной палаткой. Был он не один — в окружении других летчиков. Они, как и Шалунов с Ивановым, хотели выяснить; правда ли, что поездка на зимние квартиры отменена? А если правда, то почему и надолго ли?

— На одну ночь, друзья-товарищи. Всего-навсего на одну. Утром отпущу, — нарочито бодрым голосом проговорил Гейбо, но собеседников такой ответ не устраивал.

Повисла неловкая тишина. Оборвал ее Иванов:

— А я пообещал Вовке быть сегодня…

— Скучаешь, Иван Иванович?

— Есть малость. Но дело в другом. Скажет, обманываешь, папка. Большой ведь уже. Шесть лет!

— Да…

И опять затяжное молчание. Понимал Гейбо: от него ждут ответа убедительного, исчерпывающего. Тут двумя-тремя словами не отделаешься. И, собравшись с мыслями, Иосиф Иванович откровенно, без утайки поведал о своей тревоге, которая побудила его отодвинуть увольнение на завтра и которая не давала ему покоя ни днем ни ночью, но особенно обострилась после того, как Шалунов перехватил чужой самолет.

Был этот самолет без каких-либо опознавательных знаков, спортивного типа, двухместный. Советскую границу пересек незаметно и, пока его обнаружили, успел вклиниться в глубь страны на довольно порядочное расстояние. В полк поступил приказ от старшего начальника: на перехват выслать опытного летчика. Гейбо остановил выбор на Шалунове. Боевой опыт в нем сочетался с храбростью и решительностью. Вызвал его к себе, поставил задачу:

— Выдворить!

— Есть!

Спустя несколько часов Шалунов вернулся на аэродром непривычно угрюмый, хмурый. Гейбо насторожился:

— Что-нибудь произошло?

Оказалось, летчики неизвестного самолета — оба высокие, русоволосые, длинношеие — предприняли попытку не подчиниться подаваемым им знакам покинуть наше небо. Тогда Шалунов, дав из пулемета предупредительную очередь, заставил их сесть. А затем произошло то, чего он никак не ожидал. Немецкие летчики (чего они, кстати, не скрывали, больше того, настойчиво подчеркивали) сами же подорвали свой самолет. Все-таки полностью скрыть свои преступные следы им не удалось. Сначала на месте взрыва была обнаружена головка фотоаппарата, потом кассета с уже заснятой пленкой.

— Вот такое, друзья-товарищи, невеселое дело, — закончил свой рассказ Гейбо. — Не первый раз совершают немцы подобные полеты. И сами понимаете, не ради спортивного интереса. Выходит, это тоже знаете, от них можно ожидать всякое. И в любой момент…

…В свою палатку в тот субботний вечер Гейбо пришел поздно, когда звезды уже усыпали все небо и над землею установилась томная тишина. Жил он вместе с комиссаром полка и, полагая, что тот давно спит, свет зажигать не стал, раздевался впотьмах. Но оказалось, Трифонов тоже пришел лишь несколько минут назад. Не виделись они с утра. Лежа в кроватях, поделились накопившимися за день новостями. Передал Гейбо и телефонный разговор с Подгорным.

— Вот как? Что надо у нас командир!

— Еще бы! Не каждому под силу — заочно…

— Само собой. Но я не только об этом… — Трифонов чиркнул спичкой, в темноте замерцал огонек папиросы. — Душевный он у нас, командир-то, заботливый. Вот и о твоей путевке побеспокоился. А только знаешь что? — Трифонов нащупал на тумбочке пепельницу, смял недокуренную папиросу: — Помнишь наш вчерашний разговор? Пока не выступишь перед молодыми летчиками, Кавказского побережья не увидишь.

— Това-арищ батальонный комиссар!..

— Нет, нет, я серьезно.

— Да о чем буду говорить-то?

— Кому-кому, а тебе над этим голову ломать не надо. Как попал в авиацию. Интересно? Интересно! Мы же все разными дорогами пришли. Но самое главное — что значит быть летчиком. Настоящим советским летчиком!

— Я же, комиссар, об этом ежедневно толкую. Вот и сегодня… Надо, говоришь, не с отдельными, а со всеми? Ладно, сдаюсь. А сейчас — спать!

ТРЕВОГА

Спал Иосиф Иванович часа полтора, не больше. Разбудил его телефон, который стоял тут же, в палатке, на тумбочке в изголовье кровати. Звонил командир дивизии.

— Гейбо, как дела?

— Нормально, товарищ полковник.

— Сколько человек отпустил на зимние квартиры?

— Все здесь…

— Все? — В голосе комдива одновременно и одобрение, и удивление. — Прекрасно!

В трубке щелкнуло, разговор закончился.

Ничего неожиданного, тем более тревожного в этом вопросе командира дивизии не было. Проверяя боевую готовность полка, начальство нередко звонило вот так, по ночам. Гейбо привык к этому, относился к звонкам, как принято выражаться в дипломатических кругах, с пониманием, ровно и спокойно. Но минут через сорок снова раздался звонок. На сей раз Гейбо насторожился. Нет, не потому, что разговор вел опять сам комдив — такое раньше тоже бывало, — а потому, что в его голосе пробились дотоле незнакомые напряженно-жесткие нотки:

— По-прежнему спокойно, капитан?

— Так точно, товарищ полковник!

В трубке — молчание. Слышался лишь далекий писк, треск, шорох. А затем властно, четко:

— Объявить полку боевую тревогу!

Проснулся Трифонов. Из палатки выскочили вместе. Установившуюся предутреннюю тишину разорвал пронзительный вой сирены. Аэродром мгновенно пришел в движение.

Короткие, отрывистые команды. Еще более короткие ответы:

— Есть! Есть! Есть!

Летчики, техники, механики ринулись к самолетам. Заняли свои места у различных машин, агрегатов, приборов авиационные специалисты других служб. И каждый — быстро, но без суеты — делал то, что ему было положено делать в подобных случаях. Сколько объявляли за лето полку тревог? И ни разу не сплоховали. Потому и сейчас, наблюдая с командного пункта за расчетливыми и грамотными действиями подчиненных, Гейбо был заранее твердо уверен: все обойдется.

Вскоре здесь же, на КП, появился Трифонов, а вслед за ним пришел и начальник штаба подполковник Макаров. Необходимые распоряжения, которые должны были исходить от них, они отдали и теперь, прикидывая, какой оборот примут дальнейшие события (из дивизии никаких приказаний больше не поступало), настороженно ощупывали взглядами начавшее слегка светлеть небо, обменивались отрывочными фразами:

— Роса-то нынче. По колено вымок в траве.

— Обильная роса — к вёдру…

Помолчали.

— Уже светает. А и четырех нет…

— Самая короткая ночь в году. — Это — Макаров. Он любит во всем точность и определенность. — Зато день — самый длинный…

Договорить не успел. С поста ВНОС[11] донесли: замечены самолеты. Идут на малой высоте. Курс — на восток.

Гейбо и его товарищи вглядывались в воздух так, что в глазах зарябило. Но далеко ли и много ли увидишь, если над землей висит дымчатая пелена? Все-таки Макаров приметил как бы слегка размытые пятнышки.

— Смотрите, вон там!..

— Но откуда могли взяться самолеты? — усомнился Трифонов.

— А с соседнего полка. Комдив пустил их через наш участок, чтобы проверить, как мы тут…

Не оборачиваясь, зная, что его приказ будет услышан и незамедлительно выполнен, Гейбо резко бросил:

— Ракету!

Гулко стукнул выстрел. Над аэродромом высветилась огненная дуга. И только-только она погасла, взревели моторы. На взлетной полосе — звено старшего лейтенанта Клименко. Стремительный разбег — и истребители оторвались от земли. Но не за ними следил Гейбо. Все его внимание — на тех четырех самолетах, что появились со стороны западной границы.

«Еще, чего доброго, примут их ребята за чужих, наломают таких дров!..»

Гейбо метнулся к своему истребителю и, пока звено Клименко выполняло положенные развороты, вышел на курс по прямой, дав летчикам условный знак крыльями: следовать за мной. Но тут же с досадой прикусил губу. Хотя для взлета ему потребовались считанные минуты, их оказалось достаточно, чтобы неизвестная четверка скрылась из виду.

Помог Макаров. На аэродроме моментально была выложена из белого полотнища стрела, нацеленная в направлении Дубно: ушли туда.

«Молодец! — мысленно похвалил начальника штаба Гейбо, оглянулся, повторил: — Молодец». Но теперь похвала предназначалась уже для Клименко: успел вместе с подчиненными пристроиться сзади, летел, строго выдерживая нужное расстояние.

Вскоре впереди показалась четверка самолетов. «Так-то, — улыбнулся Гейбо, — хотели перехитрить нас, да не вышло».

И вдруг недоуменно прикусил нижнюю губу. Он был уверен, что гонится за истребителями, а сейчас, когда силуэты машин приобрели достаточную четкость, безошибочно определил: бомбардировщики! Но где их мог взять комдив — дивизия-то истребительная! — если даже и решил подобным образом проверить боевую готовность полка?

Еще хорошенько не зная, что могло бы значить такое, но уже предчувствуя что-то недоброе, Гейбо увеличил подачу газа. И мотор, несмотря на то что работал, казалось, на полную мощность, заметно прибавил обороты.

Самолеты ближе, ближе. Предчувствие не обмануло. На крыльях бомбардировщиков — черные фашистские кресты! Больно застучало в висках. Закололо сердце, будто вонзились в него раскаленные иглы. И суматошные, гнетущие душу мысли: «Юнкерсы»! С подвешенными бомбами! В нашем небе! Почему? Как? Сбились с курса? Нет-нет! Чтобы сразу четыре экипажа заблудились — такого не может быть! Выходит, государственную границу нарушили умышленно! Выходит… Что же делать? Что предпринять? А делать что-то надо. И немедленно. Пока враг — враг! враг!! — не добрался до Дубно, не обрушил на спящий город бомбы».

Мгновение назад Гейбо было жарко, по напряженному лицу катились бисеринки пота, а сейчас, когда полностью осознал смысл происходящего, ему стало зябко. Все, что он испытывал до этого, вытеснило одно-единственное чувство: ярость. Чувство, которое ему было уже хорошо знакомо.

АТАКА

Часы на приборной доске отсчитывали секунду за секундой, а Гейбо все никак не мог принять нужное решение. То, что немцы на нашу землю вторглись умышленно, обдуманно, теперь уже было совершенно очевидно. Но какую цель поставили они перед собой? Если пустились на очередную провокацию — одно. И совсем другое, коль приступили к военным действиям. В первом случае следовало проявить максимальную осторожность, как того требовал строжайший приказ высшего начальства: на провокации врага не поддаваться. Во втором же случае…

Двигатель истребителя работал на всю мощь тысячи лошадиных сил, но и он не мог заглушить надрывного гула «юнкерсов». Нет, не на увеселительную прогулку, какими были для них провокационные полеты, шли фашистские самолеты, до отказа начиненные бомбами, нет! Они несли смерть.

И Гейбо решился. Качнул юркий истребитель с крыла на крыло, что означало для следовавших за ним летчиков: «Внимание, приготовиться!»

Через несколько мгновений новая команда: «Атакую. Прикройте!»

Один тотчас пристроился сзади, а два круто устремились ввысь. Там могли внезапно вынырнуть посланные для сопровождения бомбардировщиков истребители…

Гейбо слился со своим самолетом в одно целое. Малейшее движение, и машина послушно выполнила доворот влево, еще одно, на сей раз резкое, движение — и рванулась в стремительное пикирование. Воздушный стрелок атакуемого «юнкерса» открыл стрельбу, но Гейбо успел отвернуться от огненной трассы. Стрелок находился под прозрачным колпаком, и было хорошо видно, как его продолговатое лицо исказилось от ужаса. Впрочем, оно тут же исчезло из поля зрения. Потому что самое главное сейчас для Гейбо — прицел. Приник к нему — никакой силой не оторвать. Ага, есть! Наплыл четкий силуэт с крестами. Ударить? Нет, надо подойти ближе, как можно ближе. Чтобы с первой очереди, чтобы наверняка!

Пора! По-прежнему не отрывая глаз от прицела, Гейбо бьет сразу из всех пулеметов. А у него их четыре.

Ярко светящиеся точки впиваются в тело бомбардировщика. На камуфлированном металле обшивки будто пузыри лопаются — появляются темные отверстия. «Юнкерс» еще продолжает полет, но Гейбо знает: дело сделано. Круто выходит из атаки, дает знать ведомому, чтобы он присоединился к паре Клименко для преследования остальных бомбардировщиков. А от подбитого уже тянутся темные струи, пронзаемые пунцовыми язычками пламени. Затем самолет неуклюже валится набок, врезается в землю. Вспыхивает огромный огненный шар. Вихрятся клубы черного дыма. Грохочет взрыв.

Гейбо бросает взгляд на приборную доску. Часы показывают 4.20.

Всего-навсего 4.20. «Значит, — трет виски Гейбо, — с тех пор как «юнкерсы» нарушили границу, прошли лишь считанные минуты?» Да, считанные… А он успел столько пережить, передумать! Хотя, собственно, чему удивляться? Навалилась такая тяжесть! Но он должен, он обязан ее выдержать. Обязан! Ведь отвечает он не только за себя. Ему доверена, пусть и временно, судьба целого полка. И зависит она от того, какое он примет решение, какие отдаст распоряжения. Что ж, решение им принято единственное: уничтожать врага! И, превратив заклейменный крестом бомбардировщик в смрадно пылающий факел, он тем самым дал подчиненным наглядный урок: так бить фашистов!

Перекладывая истребитель с крыла на крыло, Гейбо попытался отыскать в воздушном пространстве Клименко и его товарищей. Бесполезно, скрылись где-то за горизонтом. Надо идти на посадку. Зарулил поближе к командному пункту, выбравшись из самолета, быстро снял парашют.

Неужели война? Но как не вяжется все это с необыкновенно тихим утром! Вон, за летным полем, на пышноголовой черешне, не шелохнется ни одна ветка. Обласканные первыми лучами солнца, безмятежно искрятся росинки на траве, что буйно зеленеет вокруг аэродрома…

Гейбо сунул в рот папиросу, затянулся раз, второй, третий. Без передышки. Так же жадно курили начальник штаба, комиссар полка. И все трое молчали. И не могли отвести глаз от полыхающего вдали «юнкерса». И думали все об одном и том же: нет, это не просто военный конфликт, это — война.

Да, война. Однако поверить в нее сразу не могли, не хотели. Да и у других летчиков это не укладывалось в голове. Ведь всего неделю назад в газетах было опубликовано Сообщение ТАСС, в котором говорилось, что, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы.

Всякие появлялись после этого суждения, предположения. Но тогда, ранним июньским утром 41-го, исполняющему обязанности командира истребительного авиационного полка капитану Иосифу Гейбо было не до рассуждений. Раздавил в кулаке недокуренную папиросу, приказал начальнику штаба:

— Доложите в дивизию о случившемся.

— Я уже попытался, командир, это сделать, но не удалось. Телефонная связь нарушена, на позывные радиостанции штаб дивизии тоже не отвечает.

— Та-ак…

Трудно, ох как трудно начинается день. Нет связи. Полк сразу оказался вроде бы отрезанным, изолированным от всего мира. Ждать указаний, распоряжений не от кого. Выход один: ответственность за дальнейшее взять на себя, действовать на свой страх и риск.

— Распорядитесь: удвоить бдительность!

Это — начальнику штаба.

— Пройдите по эскадрильям. Чтобы люди были готовы к бою.

Это — комиссару полка.

Едва Макаров и Трифонов отошли от Гейбо, произвело посадку звено Клименко.

— Товарищ капитан, сбито еще два «юнкерса».

— А четвертый?

— Удрал обратно. Через границу.

— Хорошо, старший лейтенант. Заправляйте самоле-е…

Один за другим грохнули два выстрела. Не успевший еще прогреться воздух с шипением рассекли красные ракеты. И сейчас же находившиеся в готовности номер один истребители, промчавшись по взлетной полосе, устремились навстречу новой группе вражеских бомбардировщиков. Только теперь их было уже не четыре — больше двадцати. И летели не одни — под прикрытием «мессершмиттов».

Так для тридцатилетнего капитана Гейбо началась война с фашистской Германией.

КРОВЬ

Часов в десять утра вместе с другими летчиками полка Гейбо должен был взлететь для отражения очередного налета гитлеровских самолетов. Он уже забрался в кабину истребителя, но тут увидел, как, взвихривая пыль, к аэродрому мчится черная эмка. Пронзительно скрипнув тормозами, машина остановилась возле КП, и из нее выпрыгнул майор Подгорный. В другое время и при других обстоятельствах были бы, конечно, и продолжительные рукопожатия, и улыбки, и нескончаемые расспросы о том о сем — все-таки не виделись больше двух месяцев. Не то сейчас. Гейбо коротко доложил о сложившейся обстановке, Подгорный молча выслушал, потом сказал негромко, чеканя каждое слово:

— Будем, Иосиф Иванович, воевать. Бить, бить!

Теперь, когда в полк прибыл командир, дела пойдут еще лучше. В это Гейбо верил непоколебимо. Уж кого-кого, а Подгорного (недаром же был его заместителем) знал не хуже себя. Умен. Распорядителен. Властен. Умеет в самый нужный момент принять самое нужное решение и отдать самое необходимое распоряжение.

— Разрешите, Иван Дмитриевич? — показал Гейбо взглядом на небо, где в стороне от аэродрома эскадрилья Шалунова вела напряженный бой с полдюжиной вражеских самолетов.

— Да. — И уже после того как Гейбо взлетел, Подгорный чуть слышно добавил про себя: «Ни пуха, Иосиф…»

Как ему хотелось сейчас устремиться следом, ворваться в строй ненавистных «юнкерсов» и «мессеров»! Но он не сомневался: летчики справятся и без него. Подобрались они в эскадрилье Шалунова что надо. А к ним еще вот-вот присоединится и Гейбо со своим ведомым. Не пройдет враг, нет! Не мог Подгорный принять участие в этой воздушной схватке и потому, что требовалось немедленно решить дела, накопившиеся здесь, на земле. И прежде всего еще раз попытаться войти в связь со штабом дивизии.

Через полчаса он с горечью убедился: все старания напрасны. Ни на телефонные звонки, ни на вызовы охрипших от натуги радистов штаб не отвечал…

Чем заметнее прибавлялся день, тем сложнее становилась обстановка в воздухе. Все больше гитлеровских самолетов пересекало границу, и, чтобы их остановить, отбросить назад, летчикам полка приходилось растягиваться по фронту. К 14.00 они дрались уже в районе Дубно. В это время пост ВНОС обнаружил приближающиеся с запада восемнадцать пикирующих бомбардировщиков Ю-87. А на аэродроме лишь 8 истребителей. Только-только успевших заправиться горючим и пополниться боеприпасами после очередного вылета.

Восемнадцать и восемь — разница внушительная. Но личный состав был заранее подготовлен к самым суровым испытаниям. И в подписанном генералом Фалалеевым акте инспекторской проверки это подчеркивалось особо. Летчики, говорилось в нем, уверенно владеют самолетом И-16. Метко поражают воздушные и наземные цели. Политически грамотны, морально устойчивы, физически выносливы. Полк хорошо сколочен…

Гейбо повел семерку — сам восьмой — на перехват. Пока сближались с противником, наметил завязку боя: атаковать ведущий бомбардировщик. Если атака удастся, оставшиеся без командира немецкие летчики наверняка не выдержат, нарушат свой боевой порядок. А уж тогда истребители — знай не зевай!

Не замечая того сам, Гейбо всем корпусом подался вперед. Расстояние между его самолетом и Ю-87 таяло прямо на глазах. «Ну вот, кажется, можно».

— Атакую! Прикройте.

Прошла секунда, вторая, и вокруг истребителя начали бесноваться вражеские трассы. То у левого крыла рассекут воздух, то у правого, то полоснут возле самого пропеллера. Чтобы не оказаться сбитым, приходилось резко маневрировать, и потому поймать бомбардировщик в прицел было очень трудно. Все-таки удалось! Не выпуская фашиста из скрещенных линий оптического прицела, Гейбо ударил длинной-длинной очередью. Самолет накренился влево и… В следующий миг Гейбо обволокла полная темнота. А когда снова пришел в себя, почувствовал: что-то теплое и липкое разливается по спине.

«Ранен? Не может быть! На Халхин-Голе за столько месяцев ни одной царапины. То же самое в финской кампании. А тут уже в первый день. Нет, какое-то недоразумение…»

Гейбо понял, что не только он ранен, но и самолет поврежден. Надо же такому приключиться — пуля ударила как раз в крепление рычага управления мотором. И теперь этот рычаг заклинило, и он не поддается никаким усилиям. Между тем земля ближе, ближе. Как же быть, как поступить? Конечно же, выбрасываться с парашютом. Единственный выход, чтобы спасти жизнь. Да, жизнь будет спасена, а самолет как? На чем же воевать? И что летчик без самолета? Все равно что птица с обрубленными крыльями. Тогда зачем жизнь?..

«Нет, — стиснул зубы Гейбо, — не-ет!..»

И он выключил мотор и посадил истребитель. Как — ни сам не в состоянии был объяснить, ни сослуживцы не могли понять. Но — посадил.

Ему бы радоваться: сам жив, машина цела, — а он места себе не находил, вырывался из цепких рук полкового врача. Там, в воздухе, бились без него. Каково им, семерым, против восемнадцати? Но стоп, кажется, «юнкерсов» уже не восемнадцать. Один на опушке березовой рощицы пылает. Молодцы, ребята! Молодцы! Стремительно носятся между стервятниками и, не давая им опомниться, бьют то длинными, то короткими очередями. Вот и второй Ю-87 задымил. Судя по всему, подбил его Шалунов. А возможно, старший лейтенант Гутор. У них одинаковые почерки воздушных атак. Впрочем, так ли уж важно, кто сбил? Главное, дымит фашист, дымит! Правда, он еще надеется на спасение, тянет туда, к западному горизонту. Не дотянул. Сначала, как всегда бывает в подобных случаях, полыхнуло огненное зарево, а потом докатился и грохот взрыва.

Потеряв еще один, третий, бомбардировщик, так и не сумев восстановить боевой порядок, распавшийся после атаки на их ведущего, гитлеровцы не выдержали, повернули вспять…

БЕССМЕРТИЕ

Впервые за весь день летчики собрались вместе за ужином. Никто из них толком не завтракал, не обедал, а еда в рот все равно не шла. И ни шуток, без которых раньше просто не умели обходиться, ни смеха. Тишина. Придавило страшное горе, обрушившееся на страну. И устали. Чертовски устали. Ведь и один воздушный бой выматывает человека. А тут пришлось подниматься в небо по семь-восемь раз! И всякий раз вести схватки с численно превосходящим противником.

— Сбили пятнадцать самолетов…

Это, нарушив тишину, проговорил Подгорный. Как обычно, не повышая голоса. Но услышали его все, кто находился в летной столовой. Оживились. Вскинули головы, расправили плечи. Пятнадцать уничтоженных стервятников! Дорого заплатили фашисты за разбойничье нападение. Очень дорого! А Подгорный все тем же сдержанным голосом продолжал:

— Немногим гитлеровцам удавалось безнаказанно пройти через район прикрытия нашего полка…

Отодвинув в сторону тарелку, обнял взглядом боевых сослуживцев. Прошел один-единственный день, а как они все изменились! Стали строже, суровее, кое у кого на лице — это за день-то! — прорезались свежие морщинки. Да, морщинки. А между тем полк считался, и не без основания, молодежным; более трети летчиков были комсомольцами. И вот именно им, еще совсем недавно безусым, выпало такое испытание. Им и их более опытным товарищам.

Гейбо находился тут же, в столовой. Не то что от отправки в госпиталь — от санчасти отказался наотрез.

— А кто завтра вместо меня будет воевать?

Примерно то же самое, только иными словами, сказали полковому врачу и капитан Шалунов, раненный в бедро, и старший лейтенант Гутор, которому вражеская пуля прошила бок в тот момент, когда, завершая начатую Шалуновым атаку, он сбил один из восемнадцати пикирующих бомбардировщиков. И лейтенант Цибулько…

На Цибулько навалилось одновременно три «мессера» — явление в тот день нередкое. И конечно же, исход боя гитлеровцам был заранее ясен. Вопрос заключался лишь в том: кто именно из них собьет русского и на какой минуте? Однако время шло, а запланированная победа все ускользала. Бросая машину туда-сюда, русский непостижимым образом уходил из-под верного удара и тут же нападал сам. Раздосадованные его упорством, гитлеровцы стали терять терпение. А это уже плохо. Летчик должен обладать горячим сердцем, но холодной головой. Цибулько таким и был…

Распалившись сверх меры, старший из гитлеровцев в конце концов переступил грань дозволенного риска. Он решил подойти к противнику так, чтобы расстрелять его в упор и тем реабилитировать и себя и своих товарищей: как это так — не могут втроем одолеть одного! Набрал достаточную для успешной атаки высоту, начал пикирование. С какой дистанции собирался открывать огонь, осталось неизвестным, потому что, на мгновение упредив его, Цибулько нажал на гашетки. «Мессершмитт» загорелся и вошел в штопор.

Подобного поворота событий гитлеровцы никак не ожидали. Стали осторожнее. И злее. При малейшей благоприятной возможности хлестали длинными очередями. И одна из пуль настигла-таки Цибулько, угодила повыше локтя в левую руку. Но правая-то была цела! И он продолжал неравную схватку. После очередного боевого разворота подбил второй «мессер». Третий для очистки совести пальнул с безобидного расстояния из пулемета и повернул на свой аэродром…

«Представлю к ордену», — подумал Подгорный о Цибулько и перевел глаза на соседний с ним столик. Одно место было свободно. И там не занято, и тут… Да, сбито пятнадцать самолетов. Но сколько бесконечно близких и дорогих ребят пожертвовали собой, чтобы преподнести фашистам этот жестокий урок! Вот и стул Иванова тоже сиротливо пустует. И он, Иванов Иван Иванович, уже никогда не придет в столовую. Не одарит однополчан доброй улыбкой. Не скажет, слегка растягивая слова:

— Хлеб да соль!

И сослуживцы, хохоча, не ответят «Ивану в кубе»:

— Едим, да свой!

Погиб Иванов на восходе солнца. Его звено дралось с четверкой «хейнкелей». Отступать не хотел никто. Одни пытались любой ценой пробиться на восток, другие — вышибить их на запад. От неумолчной трескотни пулеметов и пушек, от рева моторов гудело небо. Но вот вслед за головным бомбардировщиком сначала зазмеилась дымная полоса, затем ахнул оглушительный взрыв, огненное облако рвануло вверх, а пылающие обломки — все, что осталось от самолета, — беспорядочно кувыркаясь, полетели вниз…

Нет, к такому обороту гитлеровцы не привыкли, такое было им не по нутру. Они привыкли сбивать сами. И сбивали. Потому что чаще всего, будь то в растерзанной Польше или во Франции, применяли свою, заимствованную у волчьей стаи тактику: нападали превосходящими силами. Собственно, и сейчас то же самое — численный перевес на их стороне. Но странно и непонятно: какой-либо пользы извлечь не могли. Сверх того, терпели явное поражение.

Над головой наших летчиков снова было чистое небо, и они повернули домой. Однако на полпути встретили еще пятерку «хейнкелей». Пошли на них в атаку всем звеном. И так удачно, что с первого же захода Иванов поймал в перекрестие прицела вражеский бомбардировщик. «Сейчас, сволочь, сейчас!..» Нажал на гашетки — пулемет молчал. Боеприпасы кончились еще в предыдущей схватке.

Повезло фашисту, повезло. Что с ним сделаешь, если нет ни одного патрона?! И он, натужно завывая от полного комплекта боеприпасов, безнаказанно летит над советской землей. И напарники его тоже летят…

Откинувшись от ненужного теперь ему прицела, Иванов глубоко, про запас, на всю оставшуюся для него жизнь, втянул в себя воздух и пошел на «хейнкеля». Гитлеровский стрелок молчал. То ли зазевался, то ли оружие отказало, а может быть, хотел подпустить истребитель ближе, да просчитался — дать очередь не успел. И-16 врезался в фашиста…

Так был совершен таран в первые же минуты войны. Так летчик-истребитель Иван Иванович Иванов первым из тех, кто совершил впоследствии подобный подвиг, вошел в бессмертие. Но люди еще не знали этого.

ЗАВЕТ

Многое, очень многое не было известно тогда. Шел лишь первый день войны. Впереди их — без малого полторы тысячи. Все, все впереди. И кто мог сказать с полной достоверностью заранее, как сложится и судьба страны, и лично его судьба? Никто. И Гейбо — тоже.

Ну мог ли он предположить, что пройдет меньше двух месяцев, а он снова будет ранен в неравном бою? И жив останется лишь потому, что, по пословице, его счастью несчастье помогло?

Полк, вооруженный к тому времени новыми самолетами ЛаГГ-3 и воевавший уже на Ленинградском фронте, получил приказ нанести удар по мотомеханизированной колонне немцев, рвавшихся к городу на Неве. Подошли к ней на высоте тысяча пятьсот метров. Погода солнечная, ясная, и хорошо видно, как по дороге быстро-быстро тянется шлейф пыли: фашисты очень торопились, они были уверены, что дорога им открыта.

— Атакуем!..

Все четырнадцать истребителей, которыми командовал Гейбо, обрушились на врага. Первый заход: удар стокилограммовыми бомбами — их на каждом самолете по две. При втором заходе пустили в дело пушки и пулеметы. Били с малой высоты. Гитлеровцы ответили суматошным огнем из всех видов оружия. Небо, до этого чистое и безоблачное, почернело от разрывов зенитных снарядов. Казалось, несдобровать ни одному самолету. Но они уцелели все. Вышли из пикирования, развернулись на третий заход…

А там, на земле, настоящее столпотворение. В кюветах валяются опрокинутые вверх колесами орудия. В кузовах грузовиков рвутся боеприпасы. Горят бронетранспортеры. И по всей колонне, от головы до хвоста, перекатываются клубы жирного дыма.

Боевое задание командования выполнено, самолетам можно возвращаться на свой аэродром. И тут случилось так — на войне бывало всякое, — что Гейбо оказался в одиночестве. Фашистские Ме-109 будто того и ждали. Ринулись двумя парами в атаку. Ринулись из очень выгодного положения — сзади.

Один против четверых… Что ж, надо смотреть правде прямо в глаза: надежды на спасение никакой! Приходилось, и не раз, вести бой одновременно с двумя гитлеровскими стервятниками, с тремя. Но сразу четыре «мессера» — это слишком много. Силы слишком неравны. Сомнут. Попытаться уклониться от схватки, уйти? Догонят. Скорость у них выше. Значит, смерть? Пусть! Только надо, чтоб враг заплатил за нее как можно дороже.

Гейбо мгновенно развернул самолет на сто восемьдесят градусов и оказался на встречном курсе с немцами. Те сначала опешили. Сумасшедший, что ли, этот русский? Чего он торопится на тот свет? Жить ему и так ведь осталось считанные секунды. Но очень скоро поняли: русский думает иначе. Следует немедленно его остановить. А то еще на самом деле может поцарапать.

Открыли огонь. Пулеметная трассирующая очередь впилась в крыло, снаряды пушки выдрали клочья из фюзеляжа истребителя. Вот и все, сейчас грохнется. Но что за дьявольщина, держится, не падает! Больше того, уходит в вираж. Ладно, выйдет из него, тут Ивану и капут.

Однако Гейбо, еще не завершив виража, сам повис на хвосте одного «мессера». И все свое умение, всю злость и ненависть вложил в удар: получай, гадина!

Стервятник загорелся.

Осталось три. Уже полегчало. Гейбо снова пошел в атаку, и снова ему удалось под выгодным углом развернуться к противнику. Теперь самое главное — взять его в прицел. Мысли, чувства, зрение — все сосредоточено на этом. И не заметил, как со стороны солнца выскочил фашист, хлестнул из бортовой пушки «эрликон». Один снаряд угодил в спинку сиденья. Последовал взрыв, и правая рука Гейбо безвольно повисла. В тот же миг жарко пыхнул огонь. Загорелся центральный бензиновый бак самолета. Повалил густой дым, перехватил спазмами горло. Дышать стало невозможно.

Превозмогая боль, от которой темнело в голове, Гейбо опустил очки, чтобы защитить от пламени глаза, освободился от привязных ремней. А подняться и выброситься из истребителя не успел. Потерял сознание.

Падал он на нейтральную полосу — между гитлеровскими и нашими войсками. И сотни людей, на минуту приостановив бой, следили за кувыркающимся огненным клубком. Одни — со злорадством, другие — с замиранием сердца. Вот ему до земли метров восемьсот, вот еще меньше. Но не дотянул до земли самолет, не врезался. Он взорвался в воздухе…

Санинструктор стрелкового батальона Надя Бондаренко зажмурилась. А когда открыла глаза, заплакала от радости. Жив летчик-то, жив, родимый! Вон видно, как стропы парашюта рукой перебирает, в сторону своих тянет.

— Ну так, милый, так, — шептала Надя, — поближе…

Над упавшим летчиком еще трепетал купол парашюта, а она, поудобнее перекинув через плечо сумку с медикаментами, уже бросилась на помощь. Не добежав шага три, невольно остановилась. На летчика жутко было смотреть. Лицо обгорело. Руки обгорели. Спина залита кровью.

— Не бойся, девушка. Свой я, — подал голос Гейбо.

— Знаю, — глотала слезы Надя, — знаю…

Укладывая Гейбо на плащ-палатку, попросила:

— Потерпи, родной. Больно будет.

— Постараюсь…

— И ладно. Держись!..

Поволокла. Было тяжело. А тут еще немцы открыли такую пальбу! В ногах Нади пуля срезала головку желтой ромашки. Выдрав с корнем одинокий кустик, жахнула поблизости мина. Немилосердно секли землю пулеметные очереди. Схорониться бы в какой-нибудь канаве, воронке от бомбы, переждать огневой налет фашистов. Но понимала Надя: жизнь летчика зависит от ее расторопности. И, надрываясь от натуги, не пригибаясь и не останавливаясь, спешила к опушке молодого леса, за которым, знала, замаскированы автомашины.

Через два часа Гейбо находился уже в Ленинграде, лежал на операционном столе. Пожилая, рано поседевшая врач-хирург, узнан от Нади подробности неравного воздушного боя Гейбо, поинтересовалась:

— Почему, молодой человек, так долго не выбрасывались из самолета? Сгореть могли.

— Без сознания был, доктор.

— У самой земли вернулось?

— Когда взорвался центральный бензобак…

— А-а! Значит, не взорвись самолет и… — Опустив голову, доктор не спеша поправила очки в толстой оправе. — После такого чуда, молодой человек, сто лет жить будете!

Операция длилась долго. Гейбо то терял сознание, то опять приходил в себя. Наконец услышал:

— Все крупные осколки, молодой человек, удалила. Оставила лишь семь помельче. Специально на память. Семь — число счастливое. — Понимая, что шутка не очень веселая, пояснила: — Их лучше не трогать…

А тем временем летчики, вернувшись на свой аэродром, доложили, что их командир взорвался в воздухе. И пошли из штаба полка две похоронки: одна была адресована отцу Гейбо, вторая — жене. Тем больше обрадовались Иван Казимирович и Таисия Михайловна, когда через некоторое время они узнали, что их сын и муж жив.

А потом в газете «Правда» прочитали информацию Г. Улаева:

…Давно вернулся Гейбо с ужина в свою палатку, давно поздняя ночь, а он не спит. Напали фашисты. Что ожидает страну и ее народ? Его товарищей, его жену Тасю и карапуза-сынишку Витальку? Ни на один вопрос ответить уверенно не мог. Заканчивался лишь первый день войны. Впереди их — без малого полторы тысячи. Все, все впереди. И он не знал:

что еще дважды будет гореть в воздухе;

что в 1944 году под Яссами, переезжая с одного аэродрома на другой, увидит на безымянном полустанке паровоз с номером 79-49. Его паровоз, плененный, в Румынии! Водитель «виллиса» старший сержант Владимир Пелицкий, ничего не понимая, будет недоуменно смотреть на своего командира дивизии: полковник, храбрейший летчик, а плачет;

что, очистив от оккупантов советскую землю, вместе с товарищами по оружию примет участие в освобождении от гитлеровской скверны многих стран Западной Европы, в том числе и Польши — родины отца и матери. Подались они оттуда в самом начале века в Россию тайком, не выдержав жизни на конюшне «ясновельможного» пана;

что 4 апреля 1946 года Национальный комитет столицы Словакии вручит ему диплом почетного гражданина Братиславы «в знак его великих и неоценимых услуг, которые он, вместе со своими героями — солдатами Красной Армии, оказал при освобождении главного города Словакии…»;

что и сорок с лишним лет спустя после войны будет носить в правой лопатке семь осколков.

Не знал от и того, что, уйдя в отставку, возглавит в Куйбышеве, к которому навсегда прикипит сердцем, областной штаб Всесоюзной военно-спортивной игры «Зарница» и в один из светлых солнечных дней ему доведется принимать парад победителей праздничного марша в честь очередной годовщины пионерии. Объехав в открытой машине на главной площади города торжественные колонны юных ленинцев, он втянет в себя воздух, напоенный ароматом заволжских цветов и трав, скажет:

— Пионеры, к борьбе за дело Ленина будьте готовы!

На мгновение установится безмолвная тишина, станет даже слышно, как на деревьях в скверах полощется листва. А потом, не спуская глаз с человека в парадном мундире генерал-майора авиации с Золотой Звездой Героя Советского Союза на груди, армия красногалстучных мальчишек и девчонок ответит:

— Всегда готовы!

Многое, очень многое в тот первый день войны не было известно Гейбо. А что ожидает его впереди — не заглядывал, не загадывал. Зачем? Сколько погибло его боевых друзей менее чем за сутки! И он от вражеской пули тоже не застрахован…

Но нет, судьба к Иосифу Ивановичу отнеслась милостиво — он пережил войну. Правда, далась она ему кровью и солдатским потом. Ими, кровью и потом, обильно иолита и отчая земля, и земли Польши и Чехословакии, Венгрии и Румынии, Болгарии и Югославии… Но именно поэтому, зная, как нелегко сохранить и отстоять мир на земле, Иосиф Иванович не ушел на отдых, на покой. Нет, он по-прежнему остается в боевом строю: воспитывает защитников Родины.

— Сегодня вы школьники и студенты, рабочие и колхозники, — говорит Гейбо, обращаясь к допризывной и призывной молодежи, — а завтра вы — воины овеянных неувядаемой славой Советских Вооруженных Сил. Вам охранять мир на земле. Постоянно помните об этом, заранее готовьтесь к этому. Пусть над Советской Отчизной всегда будет высокое чистое небо. Пусть все гуще, все выше поднимаются леса новостроек. И пусть сбываются мечты каждого. Кто-то растит хлеб, добывает руду, летит в космос. А кто-то ведет поезда со счастливыми пассажирами в счастливые края!

Неудержим бег времени, и человек не властен над ним. Но время не властно над подвигом советского народа в Великой Отечественной войне. Пройдут еще многие десятилетия, пройдут века, а люди все будут помнить об этом подвиге, снова и снова будут вспоминать тех, кто насмерть стоял в Брестской крепости, нанес гитлеровским войскам сокрушительный удар под Москвой, под Сталинградом, на Курской дуге, кто водрузил над рейхстагом Красное знамя. Им, потомкам победителей, будет дорого все, все. Они захотят восстановить малейшие подробности: кто первым на советской границе отбил атаку фашистских пехотинцев, первым поджег вражеский танк, потопил корабль, сбил самолет; кто первым заслонил грудью амбразуру немецкого дота… Среди многих и многих имен героев Великой Отечественной войны они назовут и имя Иосифа Гейбо. Скажут: он — человек из легенды.

И это будет правда.