Звезды не гаснут

Однажды меня как писателя-фронтовика пригласили на встречу с допризывниками города Куйбышева. Встреча проходила в кинотеатре «Вымпел», а разговор, естественно, шел о мужестве и героизме наших воинов, о их стойкости, выносливости, силе воли.

Беседу я закончил словами о том, что боевые традиции героев минувших сражении с достоинством и честью приумножают их сыновья и внуки. Для примера назвал имена солдат, сержантов, офицеров, уже в послевоенные годы совершивших изумительные подвиги, причем одним из первых упомянул имя Асхата Зиганшнна.

— А кто такой этот Зиганшин? — посыпались дружные вопросы. — И чем он прославился?

Признаюсь, сначала я был весьма озадачен, что нашлись пареньки, которые даже не слышали о Зиганшине. Но вскоре понял: таких немало. Больше того, встречаясь с читателями на заводах и в колхозах, в школах, детских библиотеках и Дворцах пионеров, убедился: если люди постарше что-то о Зиганшине знают, то ребятишки, за редким исключением, — ничего. Да и откуда знать, коль в дни удивительнейших приключений Асхата и его друзей нынешних мальчиков еще на свете не было. Ведь произошло это в 1960 году…

Тогда, в шестидесятом, весна выдалась ранняя, дружная, а теплое апрельское утро, с которого начинаю повествование, было тихое, спокойное, ясное. Одинокое облачко, отдаленно напоминающее парящего орла, лишь сильнее подчеркивало девственную чистоту неба, голубым шатром раскинувшегося над землей.

Из Шенталы мы выбрались рано. Уже миновали ее околицу, когда по верхушкам деревьев пробежали первые лучи солнца. Еще мгновение — и заалел весь лес, которому, кажется, нет здесь ни конца ни края.

Нас трое: лишь вчера приехавший в пятнадцатидневпый отпуск младший сержант Асхат Зиганшин, первый секретарь Шенталинского райкома комсомола Валентин Мельников и я. Мы с Асхатом рядом, в возке, Валентин — на облучке.

— Э-гей, — весело покрикивает он на лошадь, — э-гей, не ленись, залетная! Жми, пока дорога ночным морозцем прихвачена!

Звездочка досадливо отмахивается пышным хвостом: не понукай, дескать, не понукай, сама знаю.

Асхат смеется.

— Это тебе, Валя, не «козлик». Там прибавил газу — и пошел. А тут… — Внезапно оборвал себя на полуслове, кивком головы показал на семейку молодых березок посреди широкой поляны: — Видите, какие нарядные, как одна к другой ветки протянули? Будто неразлучные подружки за руки взялись.

Поляна, дружная стайка березок на ней остались позади. Дорогу перерезала убегающая в лесные дебри просека. Асхат окинул ее взглядом, как старую знакомую:

— По ней перед армией я ездил на велосипеде рыбачить на Черемшан. Сазаны там — во!

— В океане таких небось нет?

— В океане? — переспросил Асхат. — В океане…

Разговор наш — собственно, говорит Асхат, а я слушаю — течет неторопливо, и умная Звездочка тоже убавляет шаг, словно бы догадываясь, что спешить нам некуда.

В общем-то, так оно и есть. Конечной точки поездки мы не наметили, и определенного маршрута у нас нет. Просто Асхату захотелось послушать шум родного леса, подышать его воздухом, от которого с непривычки слегка кружится голова: так щедро напоен он ядреным запахом весны.

Была еще одна причина, побудившая нас забраться в глушь шенталинского леса. Вот уже почти месяц осаждают Асхата корреспонденты. В Сан-Франциско, в Нью-Йорке, Париже, Москве… Не оставили они его в покое и дома. Едва перешагнул порог, едва обнялся с родными и близкими, засверкали фотовспышки, зашуршали листки блокнотов, и вопросы, вопросы: что? как? почему? Спрашивают корреспонденты «Огонька» и «Советского воина», «Комсомольской правды», «Красной звезды» и «Волжского комсомольца», многих других журналов, газет. А кроме них еще — работники радио, телевидения, кинохроники…

Нет-нет, Асхат не против журналистов. Наоборот, он чрезвычайно высоко ценит их труд. И если все-таки ускользнул, то лишь на денек, чтобы отдохнуть. А что рядом с ним я — не в счет. Во-первых, еду я на правах старого знакомого дома Зиганшиных, во-вторых, заранее дал слово, что не только пухлый корреспондентский блокнот, но и клочка бумаги не возьму с собой. Слово не нарушил. Тем более что знал: впереди предстоит еще не одна встреча с Асхатом и у меня будет возможность услышать малейшие подробности о его подвиге и подвиге его друзей.

А ПОДВИГ НАЧИНАЛСЯ ТАК…

Суровы и неприветливы в зимнюю пору Курильские острова. Свирепый ветер судорожно бьется о каменистый берег. Обледенелые скалы мрачными призраками вырисовываются из взлохмаченных туч, нависших над самой землею. И днем и ночью ревет океан.

В один из таких ненастных дней командир подразделения вызвал старшину баржи Асхата Зиганшина.

— Видите, младший сержант, что творится? А на рейде сплотка. Волна вот-вот разорвет ее и унесет в океан. Сколько пропадает государственного добра! Лес надо спасти.

Офицер пытливо посмотрел в худощавое лицо младшего сержанта и заключил:

— Поручаю это вам. На своей самоходке подтяните лес в бухту. Только будьте осторожны.

Зиганшин знал и сам: осторожность — прежде всего. Несколько минут назад прочитал он вывешенную на метеорологическом пункте надпись: «Выход в море воспрещен».

Подпрыгивая на волнах, самоходная баржа «Т-36» вышла в опасный рейс. Вокруг — бурлящий водоворот. Но экипаж маленького судна не впервые вступал в единоборство с разбушевавшейся стихией. И всегда он выходил победителем. Так случилось и на этот раз. Лес был отбуксирован в безопасное место.

— Молодцы! — похвалил воинов командир. — Теперь поставьте самоходку у пирса. На профилактический ремонт.

Было это 15 января. А через день, в субботу вечером, Зиганшин доложил: работы закончены. Попросил разрешения сойти экипажу на берег.

— Разрешаю. Кроме, разумеется, вахтенных, — ответил офицер.

Пошли в баню. По пути Асхат отправил в далекую Шенталу письмо, написанное еще раньше.

После бани Зиганшин отправился на вахту. Вместе с ним пошел на баржу Крючковский. А через некоторое время к ним присоединились и Федотов с Поплавским. Погода испортилась совсем, и дежурный по подразделению распорядился: экипажам в полном составе находиться на судах.

— Жалко, нет тезки, — задумчиво проговорил Толя Крючковский.

— Да, — коротко согласился Асхат.

Речь шла об Анатолии Лелетине, радисте баржи. Несколько дней назад он заболел и теперь находился на берегу, В разговор вмешался Филипп Поплавский:

— Ничего, подлечится и вернется. А пока справимся и без него. Плоты отбуксовали? Баржу отремонтировали? Ну и груз утром перевезем.

В переброске грузов с парохода, прибывшего с материка, должна была принять участие еще одна самоходка — «девяносто седьмая». Сейчас оба судна стояли у бочки, скрепленные с ней металлическим тросом.

А погода становилась все хуже.

— Ну и ну, — покачал Федотов головой, — выдержит ли, однако, трос?

— Шутишь, Иван! — живо откликнулся Поплавский. — Оборвать трос? Это какую же надо силу-то?

— А тут, друг, однако, Курилы. Не то что там у вас, где «тиха украинская ночь».

Спорить с Федотовым Филипп не стал. Ведь Иван не только «старый морской волк» — плавал на реках Дальнего Востока, — но и хороший знаток этого сурового края.

Впрочем, не надо было быть и большим знатоком, чтобы убедиться в силе все нарастающей непогоды. Самоходка подпрыгивала на гребнях взъяренных волн так, будто она была совершенно невесомая. Ветер, дико завывая, рвал оснастку баржи. И вот произошло то, чего опасался Федотов: навалилась особенно крутая волна, и трос не выдержал.

Случилось это утром 17 января. К тому времени уже разыгрался настоящий шторм. Самоходку оторвало от бочки и понесло прямо на скалы.

— Держись! — предостерегающе закричал Зиганшин, метнувшись к штурвалу. — Держи-ись!..

А как держаться, если баржа вытворяла такие курбеты, от которых в глазах темнело и захватывало дух? Вот она — даже в ушах загудело — рухнула в клокочущую бездну, затем стремительно взвилась на гребень огромной волны. Тут и цирковому акробату не просто устоять. Но, прорываясь через сатанинское завывание взъяренной непогоды, еще требовательнее, еще непреклоннее звучит голос командира:

— Держи-и-ись!..

И они держались. И не только держались — боролись! Асхату, отброшенному было в сторону перехлестнувшей через самоходку тугой водяной струей, удалось-таки подобраться к штурвалу. Намертво вцепился в него, метнул короткий взгляд на Поплавского с Крючковским:

— Включить двигатели!

В стоне все усиливающегося ветра и грохоте волн мотористы не расслышали приказаний Зиганшина — догадались по движению его губ. Поддерживая и помогая друг другу, бросились к двигателям. У обоих одна и та же напряженно трепетная мысль: «Только бы не отказали! Только бы завелись!..»

К счастью, моторы не подвели, заработали дружно, слаженно. Однако сразу же и выяснилось, что заключенные в них сотни лошадиных сил не в состоянии справиться с разбушевавшейся стихией. Самоходку по-прежнему несло на скалы. И быть бы ей сплющенной в бесформенную массу металла, если б человек у штурвала растерялся хоть на минуту, безвольно опустил руки.

Зиганшин не дрогнул. Дрогнуло, покорилось судно. Сначала притормозило свой сумасшедший бег на скалы, затем остановилось совсем, а потом, словно бы нехотя, стало медленно удаляться от берега.

«Давай, давай, — подбадривал его про себя Асхат. — Еще немножко, еще чуток… Так, хорошо. Думаю, отошли на вполне безопасное расстояние…»

— Выключить двигатели!

— Есть! — ответил Поплавский и тотчас же выполнил приказание.

Как и остальные члены экипажа, Филипп понимал: старшина баржи заботится о том, чтобы сберечь горючее. Шторм мог продлиться не час, не два, а сутки, несколько суток. Тут уж каждая капля топлива — на вес золота. И все-таки мотористам вскоре снова пришлось включить двигатели. Самоходку опять понесло на скалы.

Асхат мельком взглянул на недавно купленные наручные часы и с трудом различил циферблат. А ведь судя по времени, должен быть уже день. Но он ничем не отличался от ночи. Черное зловещее небо. Воздух — сплошное месиво из морских брызг, дождя и снега. Пронизывающий до костей ветер. Вокруг — ревущие волны.

Так в непроглядной мгле начался этот беспримерный поединок четверки отважных с разбушевавшимся океаном, словно в насмешку названным Тихим.

НАСТРОЕНИЕ БОДРОЕ

Никогда еще не был нужен экипажу самоходки Анатолий Лелетин так, как сейчас. Ведь судно в море без радиста — что человек без слуха. Но недаром в письме, отправленном в Шенталу уже после того, как «тридцать шестую» унесло в открытый океан, командир подразделения капитан-лейтенант Перфильев и его заместитель по политчасти старший лейтенант Авраменко рассказывали родителям Асхата:

Несмотря на отсутствие радиста, экипажу удалось-таки установить связь с берегом. В эфир понеслась радиограмма:

С берега последовала команда: поддерживать радиосвязь через каждые пятнадцать минут.

Младший сержант доложил правду. Настроение экипажа на самом деле было бодрое, хотя приходилось ему очень и очень нелегко. Никаких признаков, что шторм уймется. А горючее уже на исходе. Что делать, когда кончится оно совсем?

— Не останется в воде и мокрого места, — проговорил неунывающий Поплавский.

Это была шутка. И все-таки, услышь ее командир, не похвалил бы Филиппа. Но Асхат не слышал. Все внимание приковано к штурвалу. Руки — мускулистые, сохранившие даже зимой густой загар, — были у него необыкновенно сильные. Не напрасно перед уходом в армию почти два года работал трактористом. И все же с трудом удерживал сейчас штурвал. Неудивительно. Стрелка компаса, за которой непрерывно следил Иван Федотов, суматошно металась из стороны в сторону. Ей передавались судороги вздыбленного морем судна.

Заметив выглянувшего из машинного отделения Крючковского, Зиганшин прокричал:

— Сколько осталось горючего?

— Чуть-чуть.

Что делать? По радио предупредили с берега, что шторм усилится еще больше. А бороться с ним скоро будет нечем. И тут младший сержант принял единственно правильное решение: выбросить судно на отлогий берег бухты.

Взяли курс на север, к отмели. А море будто взбесилось окончательно. Ветер кружил в воздухе целые столбы воды. Она заливала рубку, забивалась в рот, в нос, выедала глаза. И вдруг из кромешной мглы выросли каменные глыбы сопки. До нее было всего несколько метров. Казалось, еще мгновение — и все будет кончено.

У штурвала рядом с командиром в это время стоял Федотов. И вот даже этот бывалый моряк не выдержал, зажмурился. А когда он открыл глаза, камни были уже позади. Баржа шла новым курсом. Смертельная опасность миновала. Иван будто впервые видел своего командира. Он неотрывно смотрел в побледневшее лицо Асхата, на котором резко выступили скулы, и не мог понять: как удалось ему отвести беду?

Впрочем, долго размышлять было некогда. Следовало действовать, действовать, действовать. Каждая секунда на счету. Шторм достиг своего предела. Огромная волна смыла с палубы ящик с углем для печки и бочонок с маслом для двигателей. Ветром сорвало проводку от аккумуляторов к сигнальному огню, изуродовало антенну.

И где-то совсем рядом, скрытые предательским мраком, выступали из воды острые камни прибрежных скал. Стоит на миг замешкаться — и конец. Подальше, скорее подальше-от этого страшного места.

И вот — удалось! Подводные камни остались позади.

— Теперь… — начал было Зиганшин и не договорил фразы. Подошел Филипп Поплавский:

— Топливо в баках, товарищ младший сержант, кончилось. — Помолчал, удрученно спросил: — Что будем делать?

Зиганшин ответил:

— Бороться!

В это время ветер внезапно изменил свое направление и погнал самоходку в море. А с берега по радио настойчиво доносилось:

— «Т-36», отвечайте! «Т-36», отвечайте! Прием.

Но Зиганшин и его друзья не могли ни ответить (передатчик не работал), ни повернуть к берегу.

И понесло самоходку в открытый океан…

День миновал. Так ни разу и не прояснившееся небо стало еще мрачнее и неприветливее. На судно опустилась ночь.

Измученные многочасовой борьбой с непогодой, члены экипажа едва держались на ногах. Все промокли до последней нитки. С каждым часом крепчавший мороз превратил одежду в ледяные коробы.

— Нич-чего, сейчас сог-греемся, — едва выговорил Асхат. — Сейчас начнем откачивать воду и сог-греемся.

И верно, скоро от ребят повалил пар. Жаркая работа выпала на их долю. Ведь водой залило и кубрик, и трюм, и машинное отделение. Откачивали ее Поплавский с Крючковским. А Зиганшин с Федотовым сменяли друг друга у штурвала. Им было нисколько не легче, чем мотористам. Океан продолжал бушевать.

Трудно, очень трудно было всем четверым. Но никто не падал духом. Если один спрашивал другого, как дела, в ответ раздавались слова, впервые произнесенные Зиганшиным:

— Настроение бодрое!

При этом следовал кивок головой на рацию. Она периодически приносила с берега одну и ту же настойчиво тревожную фразу:

— «Т-36», отвечайте! «Т-36», отвечайте! Прием.

Но «тридцать шестая» по-прежнему не отвечала. Было обидно до слез слышать родной голос и не иметь возможности откликнуться на него. Снова и снова склонялись над рацией, пытались привести ее в действие. Напрасно. Установить связь с берегом не удавалось. А оттуда все доносилось:

— «Т-36», отвечайте! «Т-36»…

Солдаты вслушивались в эти слова, и теплее становилось на сердце, даже проходила усталость и вроде бы меньше есть хотелось. Радовались они, что там, на земле, о них не забыли, что конечно же будут приложены все усилия для оказания помощи. Так в действительности и было.

Едва зиганшинцы потерпели бедствие, как к их розыску были привлечены самолеты, корабли, личный состав подразделения, пограничники. Правда, из-за непрекращавшейся пурги и шторма приведенным в готовность самолетам и кораблям не удалось сразу же приступить к поискам. Зато для обследования побережья острова отправилась группа лыжников. Возглавил ее офицер Александр Абрамов.

Идти было невероятно трудно. Каждый шаг давался с большим усилием. А тут еще на пути встретилась сопка. Пока карабкались через нее, ноги начали подгибаться от усталости. Но вот наконец и берег. Надо бы немножко отдохнуть, перевести дыхание, да разве до отдыха, когда товарищи в беде? Вперед, только вперед! Неожиданно один из солдат закричал:

— Товарищ лейтенант, смотрите-ка!

Абрамов склонился над находкой, вздрогнул. Перед ним лежала подушка для заделки пробоин, которую несколько дней назад об сам передал младшему сержанту Зиганшину. Неужели Асхат и его друзья погибли? Неужели их больше нет? Не может быть!

Поиски продолжались. Едва стихла пурга, в воздух поднялся самолет. Пилотировал его Александр Тихонов. Он облетел все побережье, однако ничего обнаружить не смог. Не увенчались успехом и поиски старшего лейтенанта Виктора Кислицына. Ни с чем вернулись с моря суда пограничников. Баржа как в воду канула. И все-таки люди не теряли надежды. Используя малейшую погодную возможность, метр за метром обследовали на самолетах и кораблях восточное и западное побережье Южно-Курильской гряды, морскую полосу.

Все эти подробности поисков Асхат с товарищами узнали уже потом, когда оказались в Москве. А тогда они твердили лишь одно: Родина не оставит нас в беде, не бросит на произвол судьбы. И эта вера удесятеряла их силы. А силы сейчас им были так нужны! Лучи маяков, огни на буях и створах бухты давно уже проглотила непроглядная тьма. Между тем с юга шел новый тайфун. И четверым отважным предстояло снова вести борьбу не на жизнь, а на смерть.

СЛУЖБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Начинался новый день.

Асхат вышел на палубу, осмотрелся. И тут увидел то, что вчера, в хаосе непогоды, осталось незамеченным: ветром сорвало антенну. Так вот, значит, почему оборвалась связь. Не теряя ни минуты, принялся за исправление повреждения. И вскоре — не ослышался ли! — донесся слабый сигнал. Потом еще, еще…

Зиганшин весь превратился в слух. Лицо его, как всегда, оставалось спокойным, зато сердце отстукивало такие удары, что казалось, сейчас выскочит из груди. Еще бы! Ведь если удастся установить связь с землей, вся тяжесть свалится с плеч. Товарищи немедленно окажут помощь. Судно, втянутое в дрейф, снова вернется к родному берегу.

Долго и напряженно вслушивался Асхат. Нелегко было ему разобрать еле уловимый писк. Все же в конце концов удалось установить: сигналы слышны с японских радиостанций. А земля молчит. Значит, самоходка успела уйти от нее на далекое расстояние. Ничего удивительного. Течение, подкрепленное таким ветром, могло придать барже немалую скорость.

Ну и что ж? Пусть «тридцать шестая» уходит в неведомую даль. Пусть стонет ветер, пусть грохочут волны, кончилось в баках горючее и оборвалась всякая связь с землей. Пусть! Служба все равно продолжается. Они, четверо советских солдат, по-прежнему в строю.

Асхат отошел от радиостанции, взял вахтенный журнал. Минуту подумал и начал писать. Выматывающая душу и тело болтанка не прекращалась, и, чтобы вывести даже одно слово, требовалось затратить уйму усилий. Несмотря на это, в журнале появились новые строки, выведенные неровным почерком. Они рассказывали о том, что произошло с тех пор, как самоходку выбросило в открытый океан. Заканчивалась запись словами: «Нас несет на юго-восток».

Прошел еще один день — шторм не утихал. Миновали очередные сутки — океан все буйствовал. Лишь 20 января погода несколько присмирела. Правда, небо по-прежнему окутывали набухшие тучи, беспрерывно поливая судно смесью снега и дождя. По-прежнему урчал во мгле сорвавшимся с цепи голодным псом ветер. И все-таки это можно было считать затишьем по сравнению с тем, что вытворял ураган в предыдущие три дня.

Зиганшин спустился в машинное отделение. Будто неразлучные братья-близнецы, прикрыв друг друга мокрыми бушлатами и крепко обнявшись, Поплавский, Крючковский и Федотов спали. Жалко было Асхату прерывать короткий отдых солдат, но не будить нельзя. Надо скорее воспользоваться установившимся затишьем. Может быть, оно временное и совсем непродолжительное. Может быть, океан вот-вот взыграет снова. Надо заранее подготовиться к его наскокам. Судно должно быть приведено в полный порядок.

Обычным командирским голосом, каким он отдавал приказы там, на берегу, младший сержант возвестил:

— Подъем!

— А? Что? — еще не проснувшись как следует, но уже вскочив на ноги, спросил Крючковский.

Асхат улыбнулся:

— Подъем, говорю, подъем. Служба, друзья, продолжается.

— За что, однако, возьмемся? — деловито поинтересовался Федотов.

— Приведем баржу в порядок. Одним словом, объявляю аврал.

Поплавский посмотрел поочередно на всех, с самым серьезным видом сказал:

— Меня очень волнует такой научный вопрос. Что будет с руками после аврала, если и до аврала они превратились в отбивные котлеты?

С этими словами он протянул ладони, покрытые полопавшимися кровяными мозолями. Асхат знал по себе (у него, как и у других, с руками было то же самое), какую боль переносит сейчас Филипп. Соленая морская вода, от которой невозможно уберечься, через эти мозоли подбиралась, казалось, к сердцу, колола раскаленными иглами. Поэтому-то так дорого оценил он шутку Поплавского. Такой человек не упадет духом, не будет нытиком. А это самое главное.

Аврал начался. Прежде чем подняться на палубу, тщательно проверили то место днища баржи, где оказалась предательская пробоина. Именно когда солдаты заделывали ее, а затем выкачивали успевшую просочиться через нее воду, и вспухли на руках кровавые волдыри.

— Как, друзья, выдержит?

— Хоть десять таких ураганов, командир!

— На судоверфи надежнее не сделают!

Это было, конечно, чуточку, а если точнее сказать, здорово преувеличено. Однако кому от того какой вред? А настроение ребят поднимется несомненно. Еще больше поверят в надежность своего судна, в то, что смогут выдержать самый жестокий поединок с осатаневшим океаном. Так подумал Зиганшин и повел товарищей наверх.

— С чего, однако, начнем? — оказавшись на палубе, снова спросил Федотов.

— Думаю, с продуктов, — ответил Зиганшин.

— Точно, — в один голос согласились с ним Поплавский и Крючковский.

— Тогда пошли в кубрик.

Продовольственные запасы оказались весьма скудными. Хлеба — всего одна буханка. Да и она насквозь пропитана соленой водой. Та же участь постигла пшено и горох. Впрочем, их всего по пригоршне.

Около двух ведер набралось картофеля. Он был весь забрызган солярным маслом. Зато два килограмма мясных консервов и полтора килограмма жира, упакованные в жестяные банки, находились в полной сохранности. Хуже всего обстояло дело с питьевой водой. Во время шторма бачок опрокинуло. А в тот запасной бак, где для двигателя хранилась пресная вода, попала морская. Но ведь могло быть и хуже. В такой ураган экипаж мог остаться вообще без всего. Поэтому-то, закончив осмотр съестных запасов, Зиганшин и сказал:

— Не так уж мы и бедны. Если растянуть — надолго хватит. Да, а как у нас дело насчет спичек?

Полез в карман, осторожно вынул коробок. Вода проникла и в него, однако серные головки, правда не все, сохранились. Значит, ими можно было еще пользоваться. Надо только как следует просушить.

Обшарили свои карманы и Анатолий, Филипп, Иван. У них тоже оказалось несколько спичек. А всего их набралось свыше полсотни штук.

— Такому богатству, — заключил Поплавский, — позавидовал бы любой первобытный человек. Ведь он как добывал огонь? С великим трудом. Трет-трет палку о палку, бьет-бьет камень о камень. Когда сверкнет искорка? А у нас…

И снова порадовался Асхат, что держат себя ребята молодцом. Не унывают. Не хнычут. Наоборот, шутят даже больше, чем делали это на берегу. А может, ему только так кажется? Нет, пожалуй, нет. И еще одну весьма ценную деталь приметил Зиганшин. Люди экипажа были хорошими товарищами и на суше. А теперь сплотились еще сильнее. Они стали гораздо предупредительнее, внимательнее друг к другу. Ночью, например, заглянув в машинное отделение, Асхат увидел: осторожно, чтобы не разбудить, Толя Крючковский прикрывал своим бушлатом съежившегося от холода Федотова.

Между тем Филипп продолжал философствовать относительно огня:

— Правда, у первобытного человека имелись свои преимущества: кругом леса — дров сколько хочешь…

— Как у нас, в Шентале, — вставил Зиганшин.

— У вас так? Ладно, отслужим свой срок, приедем к тебе в гости, в Шенталу, проверим. Да… Ну вот, а у нас, говорю, топлива маловато, но все-таки наберем. Скажите, зачем нам спасательные круги?

Не без основания предполагая, что за этим вопросом кроется какой-нибудь подвох, друзья промолчали. Ответил сам Поплавский:

— Если кто боится утонуть, может, конечно, не расставаться со своим кругом. А я, на пример, не такой любопытный. На дне морском делать мне нечего…

— Нам тоже.

— Ну вот, пробковые пояса туда. — Филипп указал на чудом уцелевшую во время бури печку. — Есть у нас доски от ящика, кое-какие тряпки, бумага. И это все туда. Короче говоря, у нас есть чем топить печку, есть и в чем, бачок-то уцелел, обед варить.

— И есть кому есть! — сказал, будто поставил точку, Федотов.

— Раз так, — решил Асхат, — давайте приготовим обед. Кстати, впредь это будет делать тот, кто окажется на вахте, то есть варить по очереди. Ясно всем?

— Ясно-то ясно, да только…

— Конечно, справедливо бы по очереди, но…

— Порядок ты, Асхат, придумал хороший, однако…

Зиганшин обвел подчиненных недоумевающим взглядом:

— Что это вы, будто сговорились, какие-то недомолвки. Возражения, что ли, есть?

— Есть, — хором ответили солдаты, — есть!

И стали настоятельно просить, чтобы Асхат сам готовил пищу для всего экипажа. В его, командирские, обязанности это не входило. Но тут были особые условия. Все-таки голод не тетка. Можно нечаянно, не думая об обмане, во время варки проглотить лишнюю ложку супа. Тогда совесть замучает, не даст покоя. Вот, чтобы такого не случилось, Федотов, Поплавский, Крючковский и упросили своего командира быть их постоянным поваром. Ему они верили больше, чем себе…

На баржу внезапно обрушился огромный водяной вал. Взбушевавшиеся волны начали бросать ее с борта на борт. Зиганшин не удержался, стукнулся о стенку кубрика.

— Больно, Асхат?

— Ничего, это наука на будущее: крепче держаться!.. Ничего, служба продолжается.

Невысокий, мускулистый, с живыми темно-карими глазами на энергичном лице, он стоял твердо, широко расставив ноги, и весь его вид — решительный, сосредоточенный — свидетельствовал об одном: такого не сломят никакие невзгоды.

— Служба, говорю, друзья, продолжается. И куда бы ни забросило нас в этом действительно безбрежном океане, мы останемся теми, кем были, кем есть: советскими воинами.

И тут первый раз, с тех пор как ураганом унесло их баржу, Асхат вспомнил про документы. Сердце екнуло: как они, не подмокли, не испортились ли? Торопливо сунул руку в карман гимнастерки. Прежде всего извлек комсомольский билет, облегченно перевел дыхание. Завернутый в плотную водонепроницаемую бумагу, билет был сух.

Крючковский, Поплавский, Федотов последовали примеру командира. Они также проверили свои документы и еще надежнее спрятали их.

ДЕРЖАТЬСЯ!

Всегда сдержанный, словно определяющий на вес каждую свою фразу, стоит ли она того, чтобы ее произнести, за последнее время старшина баржи стал еще скупее на слова. И может быть, именно поэтому теперь солдаты прислушивались к этим словам с усиленным вниманием. Все же когда он заговорил о необходимости установить жесточайший паек, Поплавский с Крючковским недоуменно посмотрели друг на друга, потом на своего командира: не ослышались ли?

— Жесточайший, говоришь? Значит, считаешь, дела наши неважнецкие?

— Нет, не считаю. И все-таки лучше приготовиться к худшему. Стихия же, — он кивнул на ревущий океан, — всякое может случиться. А мы должны держаться. Держаться любой ценой!

— Это само собой, — включился в разговор Федотов. — Хотя, если честно признаться, я бы сейчас полный морской обед с добавкой доброй употребил…

Анатолий и Филипп улыбнулись. Они тоже проголодались за эти дни. И хотя здоровяк Иван, насколько заметили за время совместной службы, на аппетит никогда не жаловался, они сейчас, доведись взять в руки ложки, не уступили бы и ему. Но надо послушать, что скажет командир. А он сказал:

— Есть будем раз в сутки. А норму…

— И пить, командир, по норме?

— И пить.

Не сразу установили норму. Один хотел, чтобы посытнее, другой — поэкономнее. Окончательное решение приняли такое: в день на человека — две ложки крупы, две или три (в зависимости от величины) картофелины и ложку свиной тушенки. Что касается воды — трижды по три больших глотка в сутки.

— Однако не густо, — вздохнул Федотов.

— Н-да, — согласился Крючковский.

— Жалко, не родился я лилипутом, — сказал Поплавский. Засмеялся, провел рукой по горлу: — Для него такая норма — во!

«Лилипутский» паек продержался недолго. Через день или два Зиганшин сказал, что установленную ими норму придется урезать наполовину, ибо баржу несет все дальше в Тихий океан, а он пустынен и безжизнен: ни кораблей, ни птиц, ни рыбьего всплеска. Сказал и выжидательно насторожился: как поведут себя солдаты? Не запротестуют? И не подумали! Все трое согласно кивнули. Они и там, на берегу, верили младшему сержанту. А теперь, когда все эти дни висели на волоске от смерти, но благодаря невероятному самообладанию Асхата остались живы-здоровы, теперь каждое его слово стало для них в буквальном смысле законом. Нет, недаром назначен этот парень командиром.

Друзья не переставали удивляться и тому, что Асхат оказался таким сильным не только духовно, но и физически. Поистине человек познается в беде, в трудностях. Сколько времени уже прошло после того, как их оторвало от родного берега? И все это время спал два-три часа в сутки, не больше. А работал — один за многих. И без того худощавое лицо его стало еще тоньше. Еще строже сдвинулись над воспаленными глазами широкие черные брови.

— Устал, командир. Иди отдохни.

Это сказал Крючковский. А Федотов тут же поддержал его:

— На вахте вместо тебя постою я. Иди, однако, иди, не беспокойся. Видишь, шторм уже не тот.

Верно, хоть баржу все еще бросало из стороны в сторону, ветер уже не бушевал так свирепо и взъяренные, гороподобные волны не нависали ежеминутно над легким суденышком.

Балансируя руками на каждом шагу, Асхат направился в машинное отделение. Ноги скользили. Вся палуба была покрыта льдом. Придерживаясь за борт, спустился вниз, прижался к мотору. Сами собой закрылись глаза, подкосились ноги. Очнулся от сильной боли. С трудом раскрыв отяжелевшие веки, увидел, что катается по полу, ударяясь то головой, то спиной о твердые предметы.

Стиснув зубы, выбрался наверх. Злой порыв ветра ударил в грудь, оторвал ноги от палубы. Еще мгновение — и его вышвырнуло бы с баржи. Но Асхат успел уцепиться за борт. С усилием перевел дыхание, осмотрелся. Океан будто взбесился. Когда Асхат уходил в машинное отделение, он выглядел присмиревшим. Но это было лишь временное затишье, предвещающее еще более свирепый ураган, чем был до сих пор.

Ни одна игрушка не кажется в руках ребенка такой беспомощной, какой оказалась в разъяренной пучине океана одинокая баржа. Ее то стремительно бросало вверх на десять — двенадцать метров, то швыряло в черную бездну. Чудилось, еще миг, еще один удар — и судно разобьется в щепки. К счастью, нет, не разбивалось. Ни волны, ни ветер, со скоростью курьерского поезда разрывающий воздух, ни водяные валы, перекатывающиеся через палубу, — ничто не могло не только разбить, но и опрокинуть баржу. Позже, когда четверка закончила свой легендарный дрейф, выяснилось, что в ее трюмах накопилось более шестидесяти тонн воды! Такой вот груз на судне, длина которого едва достигала пятнадцати метров, а ширина — всего лишь шести!..

Подавшись всем корпусом вперед, не обращая внимания ни боль, Асхат стал пробираться к кубрику. А между тем соленая вода захлестывала и сюда. Надо было немедленно убрать картофель, остатки крупы и тушенки в машинное отделение. Но оказывается, Крючковский, Поплавский и Федотов уже позаботились об этом. Когда, неслышно открыв дверь, Зиганшин проскользнул в кубрик, Филипп, Анатолий и Иван, прижавшись друг к другу, тщательно упаковывали скудные запасы продуктов.

Работали без передышки. После того как все продукты уложили в надежное место, закрепили бачок с пресной водой на донышке, стали скалывать с баржи наросты льда. Но вскоре солдаты убедились, что дело это бесполезнее и смертельно опасное. По палубе то и дело прокатывались шипящие волны. Иной раз они с такой силой ударялись о ноги, что едва удавалось удержаться, не упасть.

Зиганшин подал команду:

— Все вниз!

— А ты? — спросил Крючковский, видя, что Асхат не думает уходить с палубы.

— Идите, идите. Скоро спущусь и я.

Проводив взглядом скрывшихся в машинном отделении солдат, Асхат принялся за осмотр самоходки. Он, командир, хотел лишний раз убедиться в ее исправности. Ведь от того, выдержит она или нет, зависит судьба его подчиненных, как, впрочем, и его судьба. Смотрел, ощупывал. Нет ли пробоин, не образовались ли на стыках сварки трещины? Нет, пока все было хорошо. Порадовался. Судно что надо: крепкое, надежное.

Асхат припомнил, как месяца полтора назад, а точнее, 8 декабря минувшего года, вместе с Поплавским он входил в экипаж катера, который перевозил пассажиров с берегового причала на большой пароход, стоявший на рейде одного из Курильских островов. Во время предпоследнего рейса катер получил серьезную пробоину. Первым обнаружил ее Поплавский, бросился под кинжальную струю воды. Рядом с ним тотчас оказался Зиганшин. Затем на помощь подоспели другие члены команды. Работали спокойно, без суеты, крика, и пассажиры даже не догадались, какая опасность грозила им. Весело попрощавшись с экипажем катера, они безмятежно поднялись на борт парохода.

Командир поощрил мужественных воинов. Последовал специальный приказ, согласно которому Зиганшин и Поплавский должны быть награждены ценным подарком. Но получить его не успели…

Оглушенные ревом ветра, пушечными ударами волн, Федотов, Поплавский, Крючковский, видимо, не услышали, как Зиганшин спустился к ним в машинное отделение. Лишь когда оказался рядом, заметили его и сразу оборвали оживленный разговор…

— О чем речь? — спросил Зиганшин.

Солдаты смущенно молчали. Ведь говорили они как раз о нем, своем командире. Говорили с гордостью, с восхищением. Но попробуй-ка скажи ему об этом! Не любит он, чтобы его хвалили. И все-таки Иван Федотов не выдержал, дружески положил руку на плечо младшего сержанта:

— Ты, однако, молодец, Асхат!

— Я? — удивился Зиганшин. — Вот еще. — Посмотрел на часы: — Давайте-ка подкрепимся.

Отрезали по малюсенькому ломтику хлеба, пропитанного морской водой.

— Ого, — тщательно разжевывая откушенный кусочек, воскликнул Филипп, — и солить не надо!

Воды, как и было решено, выпили всего лишь по глотку.

— Теперь бы, — мечтательно произнес Федотов, — неплохо, однако, прикорнуть.

— Вот и ложись, отдыхай. — Асхат повернулся к Анатолию с Филиппом: — И вы тоже. Дежурить буду я. Потом установим очередь.

Согревая друг друга своим телом, солдаты уснули.

ПЕСНЯ

Трудно, очень трудно было Асхату и его друзьям. Но не потому, что есть приходилось раз в сутки, пить считанными глотками. Не страшил их все бушующий океан и то костей пронизывающий ветер. Не жаловались они и на то, что надо было почти беспрерывно откачивать из баржи воду. Трудно было потому, что впереди их ожидала полнейшая неизвестность. А неизвестность, как замечено еще давным-давно, терзает душу и сердце сильнее самой грозной, но открытой опасности. Впрочем, одно ребята знали твердо: океан все дальше и дальше уносил их от родных берегов.

День проходил за днем, а вокруг все та же унылая картина: неспокойный безбрежный океан. Редко-редко покажется солнце. Мигнет раз, другой — и снова спрячется за тучи. Будто стыдно ему, что не может развеять пургу-непогоду, что не в силах оно обогреть и приласкать попавших в беду четверых парней.

Тихо и незаметно следил Асхат за тем, чтобы подчиненные не скучали. Главное, чтобы не скучали. О том, что они могут заболеть, не думал. Народ молодой, крепкий, закаленный. Уж какую перенесли болтанку, а ни одного не укачало. Не было ни малейших намеков и на то, что у кого-либо появится цинга.

Даже под густой и жесткой щетиной было заметно, как ввалились у парней щеки. Под глазами обозначились темные круги. А внутри все время противно сосало. Хотелось есть и пить, пить и есть. Поэтому — от голода, от жажды — дрожали руки и ноги, во всем теле с каждым днем ощущалась все большая слабость. Появилась сонливость.

Зиганшин строго следил, чтобы друзья его понапрасну не растрачивали силы. Делал так, чтобы они как можно меньше ходили, а больше сидели, лежали. И в то же время постоянно заботился, чтоб никто не оставался без дела. Работу находил самую разнообразную. У одного замечал на гимнастерке отрывающуюся пуговицу и приказывал закрепить ее как следует, другому поручал из жести от консервной банки сделать блесну, а третьему… Третьим являлся Федотов — заядлый книголюб. Ему Асхат обычно говорил:

— Почитай что-нибудь, Ваня, а мы послушаем.

— Может, однако, опять «Мартина Идена»?

— Что ж, давай. Книга хорошая.

— Только, — предупреждал Крючковский, — конец читать не надо.

Анатолий в противоположность весельчаку и балагуру Филиппу и чуточку разбитному Ивану — портовый парень! — человек трезвого ума, рассудительный. На жизнь он смотрит требовательно, серьезно и все, что в ней неприемлемо для него, решительно отвергает. Таким вот неприемлемым он считает и развязку книги Джека Лондона, которую один раз коллективно уже прочитали. Зачем ее герой кончает самоубийством? За жизнь надо держаться руками, ногами, зубами! За нее надо держаться до последнего…

Однажды Асхат услышал позади чей-то затаенный вздох. Быстро обернулся. Увидел Филиппа, удивился страшно. Вот тебе и неунывающий человек! Но виду не подал. Поинтересовался:

— Послушай-ка, а где твоя гармонь?

— Какая гармонь? — Мысли солдата витали, видимо, далеко-далеко. — А-а, гармонь… На самом деле, где она?

Пошатываясь, двинулся по палубе. А спустя некоторое время снова был рядом с Зиганшиным.

— Вот она, под койкой нашел.

— Цела, невредима?

— Сейчас проверим.

Растянул мехи, пробежал пальцами по перламутровым рядам — и вот перед Асхатом сидит прежний Филипп: приосанившийся, с чуточку насмешливыми искорками в заметно ввалившихся, но по-прежнему улыбчивых глазах.

— Басы — слышите? — будто рассерженные гусыни, шипят. Н-да, нахлебались, видно. А ведь гармонь лежала в сундучке.

— Ты не играй на басах, ты давай на высоких, — попросил подошедший Крючковский. — Клапаны отсырели? Не беда. Вернемся домой — купим новую. А сейчас давай на этой.

— Ладно, только что же сыграть…

Поплавский повернулся лицом к Федотову:

— Может, Вано, твою любимую?

И, не дожидаясь ответа, чуть-чуть склонив голову, плавно потянул мехи.

негромко затянул Федотов.

подхватил Крючковский, и тут же к ним присоединился голос Зиганшина:

Теперь пришла очередь удивляться Поплавскому: запел Асхат! Всегда сдержанный, стесняющийся сказать даже лишнее слово, если это не связано с его служебными обязанностями, Асхат.

Плаксивое небо между тем перестало поливать баржу липкой моросью. И туман стал как будто реже. Вот у самого борта, сверкнув темно-серебристым брюхом, на мгновение выпрыгнула из воды какая-то крупная рыба. Ударила по ней тугим хвостом, оборвала песню…

— Давайте, друзья, за работу, — смотря задумчивым взглядом на то место в океане, где скрылась рыба, сказал Асхат. — Ты, Иван, расплети канат на лески, вы, хлопцы, попробуйте сделать хотя бы по крючку.

— Из чего?

— Поищите гвозди, из них. Потом помогу и я. Ладно? А сейчас попробую починить проводку к сигнальной лампе.

…Так распоряжался там, в океане, Асхат Зиганшин. Сейчас об этом рассказывает очень скупо. Настолько скупо, что мне то и дело хочется его подстегнуть: да ну же, ну!.. Однако я не делаю этого, ибо, как говорил в самом начале, сюда, в лес, мы забрались не ради интервью — ради отдыха. Но слишком уж велик соблазн узнать — и узнать поскорее! — из уст самого Асхата подробности поистине беспримерного дрейфа. Поэтому нет-нет да и подбрасываю очередной вопрос.

— Вот, — говорю, — день проходил за днем, а у вас не было даже календаря.

— Ну, — отвечает Асхат, — счет времени вели мы строго.

— А как?

— У нас же был вахтенный журнал. Это все равно что дневник.

— Что же вы в нем писали?

Асхат долго молчит. Я уже начинаю подумывать, что на этот вопрос он почему-то не хочет отвечать. И ошибаюсь. Смущенно улыбнувшись, говорит:

— Слово в слово не помню. Но одну запись могу, пожалуй, передать почти точно. Запомнилась. Наверное, потому, что сделал я ее как раз после того, как мы отпраздновали день рождения Толи Крючковского.

— Двадцать седьмого января? — припоминая вычитанное об этом событии в газетах, спрашиваю я.

— День рождения — да, а запись сделал позднее, тридцать первого…

И Асхат рассказал, что в тот последний день января в вахтенном журнале было сказано так: «Шторм — четыре балла. Баржа продолжает дрейф. Больше всего времени проводим в машинном отделении. Бережем силы. Дежурим на палубе и днем и ночью. Строго соблюдаем очередь. Погода постепенно проясняется. Зона видимости стала лучше. Питаемся раз в сутки. Норма такая: две ложки жира и четыре ложки крупы на всех. Продуктов осталось совсем мало. Но мы выдержим».

«Выдержим!», «Выживем!». Чем труднее становилось экипажу, тем чаще повторялись эти слова. Ребята уже почти забыли вкус хлеба — так давно не пробовали его. Кончилась свиная тушенка. Нет больше ни одной картофелины. На исходе даже топливо.

Впоследствии иностранным журналистам, да и не только журналистам, это казалось невероятным, неправдоподобным, просто чудом. Оказаться на неуправляемой барже, в безбрежных водах бушующего океана без пищи, без пресной воды — и думать — постижимо ли! — о своем воинском долге, о человеческом достоинстве.

— Я знаю, — сказал один заморский журналист, — что в такой обстановке можно потерять человеческий облик, сойти с ума, превратиться в зверей. У вас, конечно, были ссоры, может быть, даже драки из-за последнего глотка воды?

На это Асхат ответил так:

— За все сорок девять дней члены экипажа не сказали друг другу ни одного грубого слова. Когда отмечали день рождения Анатолия Крючковского, мы предложили ему двойную порцию воды, но он отказался.

— В этом аду вы помнили о дне рождения товарища? Это звучит невероятно! А вы не думали о смерти, мистер Зиганшин?

— Нет, мы думали о том, что мы слишком молоды, чтобы сдаться.

И снова последовало восклицание журналиста: «Невероятно!»

В СЕРДЦЕ СВОЕМ БЕРЕГЛИ

Пусть читатель припомнит начало этой маленькой повести, на минуту перенесется мысленно из далекого Тихого океана в шенталинские леса. Мы с Асхатом, раздвигая кусты руками, направились к зеленеющей вдали сосновой рощице.

— Раньше там, — говорит мой спутник, — был глухариный ток. Давайте посмотрим, не готовятся ли птицы к нему и сейчас.

И вот мы возле сосен. Воздух тут такой, что грудь распирает. Дышится необыкновенно легко. Проходим мимо одного дерева, второго, потом Асхат резко останавливается:

— Видите? — и показывает на свежие бороздки на снегу.

Я знаю, что это такое. Распустив крылья, прошелся глухарь. Значит, где-то неподалеку тут действительно будет токовище.

— Как только разрешат охоту, — мечтательно произносит Асхат, — обязательно приду сюда. Отпуск к тому времени у меня еще не кончится.

Он стоит, прислонившись спиной к дереву, и, не замечая, очевидно, того сам, ласково поглаживает закинутой назад рукой шершавую кору сосны.

Мимо нас, мелодично щелкая, торопливо пролетел черный дрозд. Потом на соседнюю осинку уселась парочка снегирей. Оба невероятно расфранченные, грудки в красных камзолах горделиво выпячены вперед.

— Ишь красуются! — радостно улыбается Асхат и добавляет: — Хорошо! Какой у нас тут лес! Сколько раз вспоминал его я там, в океане…

Через час возвращаемся на поляну. Звездочка аппетитно похрустывает сеном. Смотрим на нее и решаем: пора подкрепиться и нам.

— Сейчас, — говорит Валентин Мельников, — что-нибудь сварим. Котелок мы прихватили, картошка, масло, лук есть. Мы наберем дров, а ты, Асхат, будешь за повара. Идет?

— Если доверяете…

Присев на корточки, Асхат стал набивать в котелок снега, ни к кому не обращаясь, тихо произнес:

— Сколько его здесь…

— Чего, Асхат?

— Снега. Вот бы нам на баржу. Ведь без воды еще хуже, чем без хлеба. И обидно же было. Кругом — океан воды, а пить нечего.

…Как ни экономили Зиганшин и его друзья пресную воду, а пришел конец и ей. Теперь вся надежда была на дожди. Но они, как нарочно, шли все реже и реже. Погода становилась все лучше. В середине февраля наступило заметное потепление. Подул южный ветер. Из машинного отделения, где они отсиживались в ненастье, перебрались на палубу.

— Свежего воздуха вдоволь, — любил повторять Поплавский. — Еще бы немножко еды да питья.

Снова и снова забрасывали за борт выплетенные из веревок лески, к которым были привязаны самодельные крючки и блесны. С замиранием сердца ждали, не схватит ли какая-нибудь рыба крючок.

Нет, рыба не попадалась.

— А у нас, на Черемшане… — после очередной неудачной рыбалки задумчиво произнес Асхат и, не договорив фразу до конца, закрыл глаза, перенесся мысленно в родную Шенталу.

Вот он с первыми лучами солнца торопливо поднимается с постели, говорит не успевшей еще подоить корову матери:

— Я поеду.

— Что ж, поезжай, — соглашается мать, — да не сломай самокат-то…

«Самокат» — старый-престарый велосипед, оживить который Асхату стоило немалого труда. Чумазый, нахохлившийся, много дней просидел он над ним, немало пролил пота, но добился своего: отремонтировал. И вот Асхат катит на Черемшан. До реки не близко, больше двадцати километров. Но парень знает такие лесные тропинки, которые чуть ли не в два раза сокращают путь.

Возвращается он с Черемшана к вечеру. Лицо сияет, глаза горят.

— Смотри, энни, что я сегодня поймал! — И вываливает на стол сазанов.

А они как на подбор: крупные, жирные, так на сковородку сами и просятся.

— Притомился? — ласково спрашивает Хатымя Мифтаховна.

— Кто, он? — удивляется отец Асхата. — Да знаешь ли ты, старая…

И Рахимзян Зиганшевич с гордостью рассказывает жене о прямо-таки редком упорстве, настойчивости и выносливости их младшего сына.

— Видел я как-то Хады Юнусова. Какого — говоришь? Ну напарника Асхата. Вместе работают на одном тракторе. Знаешь? Так он мне поведал…

Дело было так. На полях колхоза «Марс», километрах в пятнадцати от Шенталы, поднимали пары. Юнусова внезапно свалила с ног малярия. Асхат остался на тракторе один. Пропахал весь день, всю ночь, потом снова день.

— Асхат, ты что, железный? Иди скорее на стан!

Но на стан Асхат не пошел. Перебрался через вспаханное поле на опушку леса, свалился под кустом можжевельника и моментально уснул.

— …О чем ты задумался? Слышишь, о чем ты?

Асхат вздрогнул, виновато посмотрел на Крючковского:

— Так, Толя, замечтался немножко. Вспомнил родных, поля, леса. Хорошо у нас там, ой как хорошо!

— А у нас на Амуре, думаешь, однако, плохо? — ревниво откликнулся Федотов.

— А на Украине? — подхватил Поплавский.

— Да что вы, друзья. Нет на нашей земле ни одного уголка, где было бы плохо. Ведь, ведь…

От волнения Асхат не мог даже подыскать нужные слова. На помощь пришел Филипп.

— Споемте, а? — просто спросил он.

— Споем!..

Пели тихо, еле слышно, но сколько же было в их голосе душевной теплоты, с каким проникновением выговаривали они каждое слово… А когда дошли до последнего куплета, голоса зазвучали так, как певали, бывало, они раньше:

— Ну вот, — когда затихли последние звуки песни, сказал Поплавский, — обошлись и без аккомпанемента.

Через два дня после празднования Дня Советской Армии он сам отрезал от своей гармони кусочки кожи и протянул их Зиганшину:

— Может, можно сварить?

Но кожа ни от гармони, ни от сапог, которые тоже были включены в паек, не разжевывалась, сколько ее ни варили. Тогда после варки кусочки стали еще, поджаривать. А чтобы они не застревали в горле, смазывали их техническим вазелином.

— Ничего, — утешали друг друга солдаты, — только бы попасть домой. Отъедимся, отопьемся…

— Все будет, друзья, все, — говорил Асхат, — потому что на Родину мы непременно вернемся. Найдут нас, не может быть, чтобы не нашли. Помните, видели этих здоровенных птиц, альбатросов? Хоть и говорит Иван, что залетают они на тысячи километров в океан, а все равно земля где-нибудь близко.

Верил ли Зиганшин в свои слова, сказать трудно, но ему очень хотелось, чтобы друзья поверили в них обязательно.

2 марта вдали проходил какой-то корабль. Но как ни старались моряки, привлечь его внимание не смогли. Помешали высокие волны. Низкая баржа то и дело скрывалась между ними.

— Ушел, — упавшим голосом произнес Крючковский.

— Ничего, — ответил Асхат, — один ушел, второй придет, второй уйдет — третий, четвертый, пятый… Все равно нас заметят.

Миновало три дня. Ночью разразилась сильная гроза. При вспышке молнии Зиганшин увидел еще одно судно. Потом, ярко освещенное огнями, оно стало видно и так.

Асхат поднял на ноги весь экипаж. Привели в действие ручную сирену. На клотике был закреплен фонарь. Стали подавать сигналы бедствия. Тщетно! Корабль медленно ушел в ночную темноту.

— Ну что ж, — провожая немигающим взглядом судно за горизонт, сказал Поплавский, — подрейфуем еще. Для ровного счета. Скоро будет ровно пятьдесят суток.

— Конечно, утешительно, — чуть слышно выговаривая слова, ответил Крючковский. — Но я не отказался бы пересесть на корабль и сейчас. Или хотя бы завтра. Ведь почти уже семь недель. Семь недель носит нас этот чертов океан…

Обидно и горько было до слез. Вот же оно, совсем рядом находилось столь долго ожидаемое спасение — и мимо. Когда-то теперь еще в этой безбрежной водной пустыне повстречаются люди? А если и повстречаются, не поздно ли будет? Вчера Асхат разделил последние капли технического вазелина. На что теперь рассчитывать, чем поддерживать жизнь?

Прижимаясь спиной к клотику, чтобы не упасть, потому что ослабевшие ноги держали уже плохо, Федотов яростно потряс кулаками в ту сторону, где скрылся неизвестный корабль:

— Будь ты проклят! Будь ты проклят!..

— Ваня, — тотчас поспешил к нему Зиганшин и успокаивающе положил на плечо ладонь, — Ваня!

Крючковский с Поплавский поддержали командира:

— Чего ты, в самом деле? Это ведь может быть и наш. Слышишь, Вано? Наш может быть!

— Да ладно вам, ребята, ну, виноват, психанул. А наш не наш, где он, однако? Был и нет, даже следа не осталось.

Действительно, огни судна давно растворились во тьме. Но, словно загипнотизированный ими, Федотов продолжал неотрывно смотреть туда, где сейчас предположительно должны были находиться эти огни. То же самое и его друзья: не веря в чудо, они тем не менее с замиранием сердца ждали чуда. Вот возьмет капитан корабля и круто изменит курс, проложит его прямо на баржу…

Отрезвили ребят крупные капли дождя. Это было так неожиданно! Заколдованные видением судна — в нем, только в нем одном мерещилось им свое спасение, — они не заметили, как далекая-далекая сначала гроза придвинулась вплотную, пригнала тяжело набухшие тучи.

— Все, все что есть — кружки, миски, кастрюлю, — все на палубу! — незамедлительно распорядился Асхат.

Сам он кинулся к брезенту. Заранее, еще с полмесяца назад, его растянули именно для такого вот случая, тщательно загнув все четыре края. Но вдруг они ослабли, или вообще были плохо закреплены?

Тревога Асхата, к счастью, оказалась излишней. Все, что попадало на брезент, в нем и оставалось, ни одна драгоценнейшая капля не просачивалась из него на палубу. Впрочем, дождь уже бил не каплями — шел сплошным потоком. Он звонко стучал по выставленной рядком посуде, моментально заполнив ее, урчал в брезенте, картаво булькал в вытянутых лодочкой ладонях.

То была самая упоительная музыка, какую довелось слышать друзьям-солдатам в своей жизни. И первый раз за время всего дрейфа напились они досыта.

Поглаживая себя по животу, Поплавский признался:

— Еще поесть, и не будет на свете человека счастливее меня.

Но есть было нечего.

ЧЕРНЫЕ ДНИ

Спать в эту ночь невольным путешественникам не пришлось. Пока собранную дождевую воду сливали в бак, пока выжимали одежду и развешивали ее по палубе, из-за горизонта выкатился огромный шар солнца. Его лучи сейчас же рассеялись по всему океану, как бы подернув его бледно-розовой невесомой пленкой. Повеяло ласковым теплом.

— А ведь весна, ребята, настоящая весна! — воскликнул Крючковский. — Чуете, и воздух другой?

— Открыл Америку, — отозвался первым Иван. — По календарю она уже какой день, весна-то. Ну а воздух, однако, не хлеб, сыт не будешь.

Зиганшин обеспокоенно уставился на Федотова. Что с ним? Ночью не выдержал, сорвался. Сейчас — снова. Неужели нервы начали сдавать? Неужели так подействовало, что даже разнесчастный вазелин, который там, на суше, пожалуй, и за сто рублей не проглотишь, неужели подействовало, что даже он кончился? Следовало немедленно принимать какие-то меры, иначе дело может кончиться плохо. Если окончательно падет духом, тогда — конец. Сказал как можно спокойнее:

— Ты, друже, не так понял Толю. Весна, она в нашу пользу.

— Что-то, командир, не улавливаю.

— Сейчас уловишь. Как по-твоему, почему ни одна хотя бы распаршивая акула не позарилась на наши крючки?

— Стало быть, однако, не дура, потому, — чуть заметно улыбнулся Федотов. — Что ей голые железки-то глотать?

— Допустим, Ваня. Но не только. Сказывалась и зима. Сам знаешь, какой клев зимою. И совсем другой — весною. Еще, может, во-о какую подцепим.

Федотов пытливо-сосредоточенно посмотрел в глаза Асхата: серьезно говорит или просто голову морочит? То же самое, вероятно, подумали и Филипп с Анатолием. А Зиганшин и сам толком не знал, серьезно он или нет. С одной стороны, разговор этот начал, чтобы развеять мрачные мысли Ивана, вселить веру в благополучное будущее. С другой — почему бы и правда не поймать рыбину? Не мертвый же, черт побери, океан, водится же в нем какая-никакая живность, вполне возможно даже, что возле самоходки шныряет. Значит, вся загвоздка — как ее обхитрить, чем заманить.

— Может, еще, — тверже и увереннее повторил Асхат, — во-от такую выволокем. Надо только крепче покумекать.

— Мозги, командир, плохо шевелятся. Без сна же. И устали.

— Само собой, сначала поспим, отдохнем. Вы ложитесь, а я сейчас притащу из машинного бушлаты, дождь не должен был их тронуть.

Едва Зиганшин ушел, его подчиненные молча переглянулись и одновременно протяжно-горестно вздохнули. Вот до чего докатились, командир ухаживает за ними, как за малыми детьми. Опасается: если спустятся в машинное отделение сами, то обратно могут и не выкарабкаться. И ведь как ни чудовищно сознавать это, а прав он: на нет вымотал их голод, последней силушки лишил. Тем непонятнее, откуда у него-то берется все еще сила, как сумел ее сохранить?

— Двухжильный, что ли, он, а, Ваня?

— Бывают, Толя, такие люди — несгибаемые.

— Тише, ребята, идет…

Бушлаты и верно оказались сухими. Поплавский, Крючковский, Федотов накрылись ими с головой, согрелись и уснули. Асхат тоже было прилег, но сон к нему не шел — не давал покоя недавний разговор. Конечно, голый крючок — не приманка, тут Иван совершенно прав. Но почему не сработала ни одна блесна? Плохо делали? Вроде бы старались. Нет хищников? Куда же они все делись? Не та у самоходки скорость? А? А?..

Асхат почему-то решил, что если он установит, с какой скоростью несет их течение, то найдет ответ и на главную задачу — чем их блесны не нравятся рыбам? Впоследствии, когда он будет уже на берегу, точно узнает, что баржа проходила за сутки в среднем тридцать километров. И узнает это очень просто: пройденное расстояние разделит на проведенное в океане время. Но как было определить скорость движения сейчас? Приборов — никаких, на глаз — пустая затея: сколько ни смотри, впечатление такое, будто судно колышется на одном месте. Ничего удивительного. Вокруг до самого горизонта — вода, вода, вода, на ней ни единого темного пятнышка, и взгляду ухватиться решительно не за что.

Значит, вся надежда на блесну. Сделать ее не из алюминиевой ложки или жести от консервной банки, как делали до этого, а из другого материала, такого, чтобы добыча не хотела, да схватила. И тут уже без медной пряжки от ремня, как ни жалко, не обойтись. Если ее хорошенько надраить, блестеть будет не хуже золотой. И гвоздь, прежде чем согнуть его в крючок, тщательно отполировать, бородку для надежности поднять повыше.

Инструмент находился в машинном отделении, и надо было туда спускаться снова. А это невероятно трудно. Если бы ребята видели, как он, «двухжильный», час назад поднимался с бушлатами. От перенапряжения темнело в глазах, кружилась голова, к горлу подступала тошнота. Но что поделаешь, спускаться все равно надо. Без инструмента не обойтись.

Пробыл Асхат внизу долго. Когда наконец выбрался на палубу и взглянул на солнце, оно успело и накалиться, и подняться высоко-высоко, в зенит.

Надрывное дыхание раздирало Асхату грудь, ноги подкашивались, по телу прокатывалась крупная дрожь. Ему бы посидеть, а еще лучше — полежать, однако у него было правило, выработанное в таком теперь далеком — дрейф, казалось, продолжается уже вечность — и в таком неправдоподобно счастливом детстве: начатое раз дело непременно доводить до конца. И не было случая, чтобы он изменил этому правилу. Почему же должен нарушить его сейчас, именно — сейчас? Нет-нет, о смерти и думать он не хочет, но тем не менее, может быть, оттого, забросит он блесну именно сейчас или нет, во многом зависит дальнейшая судьба всего экипажа. Почему бы не попасть рыбине килограммов на пять-шесть, а то и на все десять — двадцать? Океан же, тут водятся и не такие. Но пусть лишь на пять, на шесть, все равно можно растянуть надолго.

Асхат посмотрел на правый борт, затем на левый. До правого было чуточку ближе. Направился к нему. Шаги коротенькие, как у ребенка, который только учится ходить. Вот продвинулся вперед на метр, вот еще на полметра…

И он добрался-таки до борта. Осторожно, чтобы не перелететь через него в воду (от слабости качало из стороны в сторону), опустился на колени, свободный конец выплетенной из каната бечевки затянул морским узлом за металлическую скобу, второй конец с привязанной к нему блесной забросил в воду. После этого сделал получасовую передышку, а затем начал имитировать спиннинговое блеснение. Наверное, раз сто, а то и больше подтягивал бечевку к барже. Когда блесна, вынырнув из темной глубины, подходила к борту, видел: играет она в воде отлично, однако поклевки нет и нет.

«Но клюнет же, клюнет, все равно должна клюнуть!»

Он верил, что рано или поздно, а какая-нибудь рыбина непременно схватит крючок. И чтобы не прозевать столь ответственный момент, своевременно подсечь эту самую рыбицу, к ребятам присоединяться не стал, прилег тут же.

Друзья, давно уже сбросившие с себя бушлаты, ибо солнце грело весьма усердно, настойчиво звали его к себе:

— И отсюда увидим, Асхат. Иди же, веселее будет.

Он отказывался.

Вера в рыбацкую удачу по-прежнему не покидала его. Время между тем бежало своим чередом. День начал заметно гаснуть. Еще немножко, и солнце нырнет за горизонт.

Уже в сумерки, кинув в очередной раз взгляд на бечевку, Асхат заметил, что она почему-то ослабла.

«Блесна, что ли, за днище зацепилась?»

Но в следующий миг бечевка вдруг натянулась, как струна, и, прорезая воду, пошла в обгон баржи.

«Галлюцинация… Мерещится…»

На всякий случай ухватился за бечевку — по ней тотчас передались упругие, мощные толчки. Взяла, взяла, взяла! То было такое счастье, что Асхат едва не потерял сознание. Перестав дышать, дернул бечевку на себя. Сначала она чуточку подалась, но потом снова рванулась вперед и давай метаться туда-сюда. Рыбина почувствовала грозящую ей беду.

«Уйдет… Сейчас оборвет и уйдет…»

Потянул изо всех сил, какие только были, — от напряжения загудело в голове, — однако толку никакого. И Асхат понял, что одному ему не сладить, нужна незамедлительная помощь. Лихорадочно повернулся к друзьям, а их еле видно: здесь, в океане, ночь наступала до неправдоподобия стремительно и бывала она темной-темной.

— Ребята!

Ни один не пошевелился, не ответил, да и не мог ответить, ибо Крючковский, Поплавский, Федотов просто-напросто Зиганшина не слышали. От чрезмерного волнения он потерял голос, вместо крика — беспомощный хрип:

— Ваня! Толя! Фили-ипп…

Бечевка дернулась особенно сильно и, освободившись от непомерной тяжести, жалобно тренькнула. Асхату же почудилось, что это не бечевка тренькнула, это что-то у него внутри, под самым сердцем, оборвалось.

Долго-долго сидел он неподвижно, судорожно стиснув в мокрой ладони извлеченную из воды блесну. У нее был сломан крючок. А ведь сделал его Асхат из толстенного гвоздя, и вот — не выдержал. Уж не акула ли была? Или что-то еще крупнее?

Друзьям Асхат решил ничего не говорить, все равно не поверят. А коль поверят, хорошего тоже мало: начнутся напрасные — рыбину-то не вернешь — сожаления, переживания. Нет, лучше промолчать, пусть уж мучается один.

На следующее утро он смастерил новый крючок, а чтобы был как можно крепче, закалил. Однако рыба больше не брала.

— И не возьмет, — вздохнул Поплавский. — Ни за какие пироги.

— Почему, Филипп?

— Потому, Толя, что чудеса случаются лишь в сказках.

— Привет! А забыл: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…»? Сам же любил эту песню.

— Любил. И пел. Но…

В разговор вклинился Федотов:

— Никаких «но», Филипп. Слышишь? И пел, и петь еще будешь. С меня вчерашний дурной пример не бери, и сейчас, однако, от того нытья муторно.

— Ваня, — энергично возразил Асхат, радуясь за солдата, который не постеснялся, в столь трудную пору нашел в себе мужество осудить свою минутную слабость, — Ваня, кто старое вспомнит, тому глаз вон!

— Спасибо, командир, учту. Однако, — Федотов виновато покачал головой, — меня, однако, что-то в сон клонит.

— Нас тоже, — признались Крючковский с Поплавским.

Асхат знал: это от голода, от слабости. Только какой смысл растолковывать? Тем более что и сами солдаты, конечно, понимают. Сказал:

— Вот и прикорните. А я блесну покараулю все-таки. Для очистки совести.

Что ж, совестью своей он мог быть доволен. Спать хотел тоже немилосердно, но, раздирая слипающиеся веки, снова и снова косил глаза на бечевку. Правда, напрасно. Зато ближе к полудню увидел альбатроса. Был он в каких-нибудь ста — ста пятидесяти метрах и, видимо, нацелился на баржу. Сведения об этих птицах у Асхата были самые скудные, даже толком не представлял, чем они кормятся, но когда, взмахивая могучими крыльями, альбатрос нагнал баржу, Асхат поднялся на ноги, вскинул кулаки:

— Кш-ш, дрянь такая, кш-ш!

Альбатрос не испугался и, вероятно, даже не удивился. Во всяком случае, принятого курса он не изменил, все так же размеренно-степенно сотрясая воздух более чем двухметровыми крыльями, неторопливо прошумел над баржей, обдав ее свежим ветром.

О том, чтобы сбить птицу, у Асхата и мысли не появилось. Чем? Оружие — на берегу, в казарме, а, скажем, гайкой или болтом, которых на самоходке достаточно, что сделаешь? Лишь легонько погладишь. Да еще вопрос: попадешь ли? И все же попытаться было надо. А вдруг?

«Эх, недотепа, ну, недотепа!» — запоздало ругал себя Асхат.

Такими уж несчастливыми, прямо-таки черными оказались эти первые мартовские дни. Мимо прошли корабли. Сорвалась рыба. А теперь еще вот альбатрос…

ВЫДЕРЖАЛИ!

Что такое комочек технического вазелина величиною с грецкий орех? Может ли он, нефтепродукт, предназначенный для смазывания машин, колес, различного оборудования, насытить взрослого человека, отощавшего от длительного голодания на нет, да к тому же если этот комочек выдается раз в сутки? Тут вроде бы нечего и спрашивать, все ясно так. А между тем когда полностью кончились продукты питания, именно вазелин поддерживал жизнь четверых парней. Они не задавались целью установить, содержатся ли в вазелине какие-либо калории, полезен он для организма или вреден, не думали о том, что брать его в рот противно до коликов в животе, для них важно было другое: знать, что каждый день, в двенадцать ноль-ноль, Зиганшин тем же голосом, какой был у него в начале дрейфа, объявит:

— Обед!

И они с величайшим нетерпением ждали эту слегка протяжную, слегка гортанную команду, больше того, они жили ею. А теперь вот все, конец: наступает двенадцать ноль-ноль — Асхат молчит. Нечего ждать, не на что надеяться. Только лежать. Не садиться, стараться меньше шевелиться. Таков строжайший приказ старшины баржи. И солдаты беспрекословно выполняют его. Понимают: лишь так можно сохранить остаток сил. Но, о господи, как тоскливо, как невыносимо тоскливо лежать, лежать. День тянется бесконечно, от восхода до захода солнца — целая вечность, тут с ума сойти можно!..

Разум ребят оставался ясным, чистым, а настроение, чему я не перестану удивляться и восхищаться до последнего часа своего, по-прежнему оптимистичным.

— Как же так, Асхат, — снова и снова там, в шенталинском лесу, спрашивал я, — как же так, ведь столько времени совершенно без пищи?

Поняв, что от ответа на мой вопрос ему не уйти, Асхат сверкнул в улыбке белыми зубами.

— Ну а духовная? Разве можно не брать ее в расчет? Разве напрасно сказано: не хлебом единым живет человек?

Кто же снабжал их духовной пищей, где черпали ее? Больше всего и чаще всего роль «кормильца» брал на себя Иван Федотов. Кажется, не было в нашей стране такого истинно народного героя, о котором Иван не мог бы поведать удивительнейшие истории. Причем в его изложении неизменно получалось, что любая из этих историй напоминала, учила, требовала: вот так, не сгибаясь, надо жить, так, наперекор всем жестоким испытаниям, невзгодам, стихийным бедствиям, бороться за жизнь. Пока в теле оставалась хоть капля крови, пока не оборвалось дыхание…

Разумеется, многих и многих героев, о которых вел речь Иван, Зиганшин, Крючковский, Поплавский знали и сами. Читали о них книги, видели кино. Это, однако, не мешало им рассказы товарища воспринимать с неизменным интересом, и как раз именно потому, что в каждом подобном рассказе явственно слышали столь необходимое, жизненно важное и нужное:

— Держаться, друзья! Чего бы то ни стоило, держаться!

Начиная очередной разговор о прославленной в народе личности, Иван, как правило, напоминал:

— Я рассказывал вам, ребята, о Дзержинском и Фрунзе, Котовском и Вилонове. Сегодня — повесть о Зое Космодемьянской…

Завидной была у Федотова память и на стихи. Поэму «Василий Теркин», например, знал наизусть чуть ли не всю. И сколько раз ни читал это великолепное творение Твардовского — сослуживцам не надоедало. Наоборот, частенько просили:

— Ваня, давай-ка про нашего бойца.

— А что, однако? — деловито осведомлялся он. — Какую главу?

— Любую, Ваня. А лучше с самого начала. «От автора» и давай.

— Ну что ж… — Сосредоточиваясь, Федотов на некоторое время замолкал. Не нарушали покоя и его друзья. Только слышалось, как о борта самоходки бьются тяжелые океанские волны. — Ну вот:

Обычно в этом месте слушатели, до последнего, ливневого, дождя испытывавшие постоянную жажду, не удерживались, восклицали:

— Это уж точно! Хоть из чертова болота, только бы вода. — Спохватывались, каялись: — Извини, пожалуйста, друже. Продолжай.

И Федотов продолжал:

И в этом месте слушатели тоже редко обходились без комментариев — сравнивали, какая пища вкуснее и сытнее, вспоминали запах свежеиспеченного хлеба, хруст поджаренной корочки, бульканье мясного бульона. Впрочем, так было, пока на барже имелись, пусть и скудные, продукты питания. Потом, когда они кончились, Зиганшин попросил ребят от подобных комментариев воздерживаться. А после того как разделили последний комочек технического вазелина, вообще запретил говорить о еде.

— Но почему, командир?

— Не враги вы себе? Нет? Потому.

— Теперь начинаем догадываться. А ты все-таки расскажи подробней…

— Честное слово, ребята, не хочется. Но раз настаиваете, ладно. Только не подробней, а предметней, что ли…

Федотов, Поплавский, Крючковский, по обыкновению, лежали, уставив изможденные лица с заостренными носами в безмолвный небосвод, Асхат, упираясь спиной в клотик, сидел: так он мог вести круговой обзор, чтобы, если где-то на горизонте снова покажется корабль, не прозевать его. И сейчас, прежде чем продолжить беседу, окинул цепким взглядом безбрежные дали океана. Они по-прежнему были безжизненны, пустынны.

— Ну коль хотите подробней, начну издалека, не удивляйтесь. Значит, так. Есть у нас, в Куйбышевской области, село Подстепки, а в этом селе живет Герой Советского Союза Владимир Петрович Кудашов. Во время войны он был разведчиком. Однажды, дело происходило уже в Венгрии, Кудашов привел «языка», который как раз и занимался такими разговорами.

— Какими, Асхат?

— Ну о еде. До фронта этот фашист, его Гансом звали, служил в Освенциме. Сами знаете, там погибло четыре миллиона человек. И немало из них — по вине Ганса. Что он, гадина, делал? Переодевался в полосатую арестантскую одежду, подсаживался к какой-нибудь группе военнопленных и начинал: до войны, дескать, ел он то, до войны пил се. Ну люди были голодны до невозможности, и иные таких разговоров не выдерживали, с ума сходили, а некоторые «на проволоку» шли. Так в том концлагере называлось самоубийство. Он был огражден колючей проволокой, по ней проходил ток высокого напряжения. Ну стоило прикоснуться к этой проволоке голой рукой или еще чем-то — и конец…

Асхат устало опустил голову, прикрыл глаза. Больше, считал, рассказывать ему нечего, да и незачем, ребята наверняка поняли все досконально. Действительно, в последующие дни ни один из них ни разу не заговорил о еде. Зато дружно, в три голоса, стали просить:

— А дальше, командир, дальше! Интересно же, как Кудашов захватил этого садиста. Или, может, сам не знаешь?

Он знал. И с такими подробностями, словно сам ходил с бесстрашным разведчиком за «языком». Немудрено. Ему довелось перед армией побывать и на встрече с Кудашовым в районном Доме культуры и прочитать о нем в областной газете большой обстоятельный очерк. Не вдруг согласился Асхат выполнить просьбу по другой причине — сказывалась его врожденная сдержанность, некоторая даже замкнутость. Но, поразмыслив, пришел к выводу: если согласится и расскажет, то убьет сразу двух зайцев. И от невеселых мыслей отвлечет своих друзей, и услышанное пойдет им на пользу. Да, у них сейчас беспощадный враг — голод мертвой хваткой вцепился в горло. Но ведь он единственный. Кудашова же враги подкарауливали на каждом шагу, и куда более жестокие, готовые на мгновенную расправу.

— Ладно, — сдался Асхат, — слушайте…

Рассказывал неторопливо, тщательно подбирая и взвешивая — годится ли? — каждую фразу, каждое слово.

…В землянке тускло мерцала коптилка, сделанная из артиллерийской гильзы. Командир взвода лейтенант Парицкий досадливо поморщился. Разве разберешь при таком свете, какое выражение лица сейчас у этого высоченного, упирающегося в потолок головой сержанта? Подошел к нему вплотную, сказал:

— Помните, Кудашов, задание ответственное. Сам командующий фронтом приказал достать сведения о противнике.

— Ясно, товарищ лейтенант.

Пригнувшись, Кудашов вышел из землянки. Здесь его ждали ефрейтор Суслов и рядовой Якушев.

— Пошли!

Была глубокая осень. Деревья стояли голые, они давно сбросили с себя свой пышный наряд. Но ни один листок не зашуршал, ни одна ветка не треснула под ногами разведчиков. Впереди прорезалась темно-серебристая полоска — Дунай.

Кудашов и его товарищи остановились возле воды, осмотрелись. Все правильно. Вышли точно в заранее намеченное место. Вон справа смутно вырисовываются очертания подорванного железнодорожного моста через реку. Здесь удобнее всего переправляться на ее противоположный берег.

А на противоположном берегу — враг. Попадешь ему в руки — крышка. Но разведчики остались незамеченными. Резиновая лодка мягко ткнулась широким носом в песок. Держа пистолеты наготове, выбрались из нее, двинулись дальше.

Первым, неслышно переставляя ноги, шел сержант. За ним — рядовой Якушев. Замыкал группу ефрейтор Суслов — бывалый, опытный воин, не один раз вместе с Кудашовым ходивший и в разведку, и за «языком». Торопились. До рассвета надо было как можно глубже проникнуть в тыл врага.

Остановились на опушке леса, когда из-за горизонта брызнули первые лучи солнца.

— Отдохнем, — сказал Кудашов и посмотрел на Якушева. По всему было видно, за эту ночь устал он страшно. — Трудно, брат? А все-таки держись. Где-то близко фашисты.

— А они — вон, — мотнул головой Суслов, — легки на помине.

Метрах в трехстах от разведчиков, прикрытых деревьями, маршировал строй гитлеровских солдат. Наметанный глаз Кудашова различил у каждого из них по котелку.

— На завтрак идут. Пусть. Пока жрут, посмотрим, что у них тут. Придвинемся-ка поближе…

Через ажурное сплетение веток увидели замаскированное орудие, потом второе, третье… В блокнотике Кудашова появилась первая запись. Затем к ней присоединились другие. Они вобрали в себя все, чем интересовалось наше командование: количество увиденных танков, минометов, численность живой силы противника…

…И вот, внутренне собранные, настороженные, чутко прислушиваясь к каждому шороху, внимательно всматриваясь в каждый предмет, трое идут дальше. Ориентиром им служит далекое зарево. Это пылает Будапешт.

Внезапно Кудашов резко останавливается, делает шаг назад, ложится на землю. Суслов и Якушев, еще не зная, в чем дело, мгновенно следуют его примеру. Кудашов подползает и шепчет:

— Смотрите направо. Видите отдельное дерево? А еще правее…

А правее дерева — небольшой домик. Вокруг него, позвякивая автоматом, ходит часовой.

«Значит, — думает Кудашов, — домик непростой».

И он принимает решение: проникнуть в дом. Но для этого сначала надо снять часового.

— Пойду я, — говорит Суслов.

— Товарищ сержант, разрешите мне, — горячо просит Якушев.

Кудашов беззвучно смеется:

— Чтобы не завидовали друг другу, я сам.

Вынул нож, проверил его лезвие, снова всунул в чехольчик и пополз по-пластунски к дереву, от которого легче было подобраться незаметно к часовому.

Суслов и Якушев, готовые в любой миг броситься на помощь командиру, намертво стиснули рукоятки пистолетов. Но впереди тихо. Так прошли три минуты… пять… десять. И вдруг рядом, будто свалившись с неба, выросла фигура Кудашова. Натужно дыша, отрывисто бросил:

— Штаб… За мной!..

Дверь оказалась запертой изнутри.

— В окна! — приказал Кудашов.

Ударом плеча вышиб раму, бросился в комнату. За ним прыгнули Суслов с Якушевым.

Вскочили проснувшиеся в доме гитлеровцы. Их было двое. Оба офицеры — майор и обер-лейтенант. Майор судорожно схватился за кобуру (спал он одетым), но не только выстрелить, даже вынуть парабеллума не успел. Обер-лейтенант хотел позвать на помощь — крик застрял в горле…

Кудашов брезгливо покосился на трупы гитлеровцев:

— Малость мы погорячились, отменные были бы «языки». Впрочем, вести их слишком далеко, возьмем ближе к передовой. Забираем из стола и железного ящика документы.

Вскоре разведчики уже были в сосновом бору. Знали: чтобы напасть на их след, фашисты примут все меры. Потому-то Кудашов приказал продвигаться всем порознь. Убьют одного, у двоих останутся нужные нашему командованию сведения, убьют двоих — доставит документы третий.

Так и шли, не видя друг друга, но не теряя связь между собой. Остановились, когда рассвело. Кудашов сказал:

— Дождемся вечера здесь, в лесу. Замаскироваться!

Один забрался на дерево, другой спрятался в кустарнике. Кудашов нашел под корневищем вывороченной бурей сосны-великана то ли волчье, то ли еще какого зверя логово. В него и забрался.

Хочется и есть, и пить, и спать. Но воды и хлеба нет, а спать нельзя: вокруг рыщут гитлеровцы. Да и мысли тревожат о молодой жене. «Как-то она там, Клава, получила ли письмо, что я еще жив и здоров».

С месяц назад, при очередной, пятой по счету в этой войне контузии, у Кудашова выпал из кармана медальон. Подобрали его солдаты из другой части и отправили письмо Клавдии Федоровне: ваш муж пал смертью храбрых.

— Нет, — шепчет Кудашов, — я еще поживу.

И тут же слышит приглушенные отрывистые команды — гитлеровцы прочесывают лес. Постепенно голоса звучат явственнее, спустя некоторое время слышными становятся и шаги. Они ближе, ближе. Вот уже шуршат совсем рядом. И внезапно оборвались. Гитлеровец смачно высморкался, щелкнул зажигалкой. Ага, решил сделать перекур. Или, попыхивая дымком, потопает дальше? Нет, шагов не слышно. Значит, отдыхает. Кудашов осторожно раздвигает надежно скрывающие его убежище кустики дикой вишни, выглядывает. Немец, заложив нога на ногу, сидит на старом пне, спиной к корневищу. До него не больше пяти-шести метров…

Кудашов напружинился, бесшумной тенью метнулся вперед, ударил гитлеровца рукояткой пистолета по голове, засунул в рот кляп. А еще через минуту обмякшее тело Ганса скрючилось в тесном для двоих логове. Но не о тесноте думал Кудашов — жгла мысль: хватятся фашисты своего пропавшего товарища или нет? А если хватятся, вернутся ли на его поиски?

Очевидно, не хватились. И солнце зашло, и звезды высыпали на небе, гитлеровцев же не слышно. Можно трогаться дальше.

Подошли к Дунаю перед полуночью. Отыскали запрятанную резиновую лодку, посадили в нее Ганса, туда же погрузили захваченные документы, сами решили переправляться на бревнах. Сняли с себя одежду, вошли в реку. Ледяная вода стиснула грудь, сдавила дыхание: осень 1944 года была на исходе…

Довести рассказ до конца Зиганшину помешал непонятный клекот. То ли мотоцикл тарахтит, то ли стрекочет моторная лодка. Но на мотоциклах-то по воде не катаются, и лодки никакой — океан пустынен и гол, как облупленное яичко.

«Что это, неужели так шумит в ушах?»

А клекот все громче, все ближе. От него уже сотрясается воздух.

— Ребята, вертолет! Вертолет, ребята, вертолет!..

Он налетел со стороны солнца, завис над баржей. А вскоре показался американский авианосец «Кирсардж». Кто-то еще издали на ломаном русском языке кричал:

— Помощь вам, помощь вам!

…Последним покинул самоходку, как и подобает командиру корабля, младший сержант Асхат Рахимзянович Зиганшин. Он зарос густой бородой, щеки ввалились, в глазах — лихорадочный блеск. Каждый шаг дается с невероятным трудом — кружится голова, подкашиваются ноги. Но когда один из американских моряков, желая помочь, поспешно протянул руку, сказал решительно:

— Я сам!

Поплавский, Крючковский, Федотов — тоже бородатые, тоже пожелтевшие от голода — последовали примеру командира: от поддержки отказались, шли самостоятельно. Шли… А ведь за время скитаний в пустынном океане каждый из них потерял в весе по пятнадцать — восемнадцать килограммов!

Первый вопрос, который задал Зиганшин, когда он и его боевые друзья оказались на борту авианосца, был:

— Куда нас? — не скрывая тревоги, добавил: — Мы хотим скорее на Родину.

— Конечно, конечно, — последовало в ответ. — Но сначала вам нужно немножко окрепнуть, набраться сил.

Разговор этот произошел 7 марта. А 15 марта Телеграфное агентство Советского Союза сообщило:

На следующий день из нашей страны в Америку была направлена следующая телеграмма:

ЗВЕЗДЫ ДОБЛЕСТИ

Так закончился этот дрейф подлинного героизма. Так началось чествование отважной четверки, поразившей мир мужеством и стойкостью духа. Не было на земном шаре газеты, которая не рассказала бы своим читателям о подвиге советских солдат, не было радио, которое не посвятило бы им свои передачи.

Американский писатель Альберт Кан в те дни писал:

Восторженно встречал советских воинов не только Сан-Франциско, где его мэр Джордж Кристофер каждому из героев вручил памятные «ключи от города». Им рукоплескал Нью-Йорк, а затем Париж, где они ненадолго останавливались по пути домой. Но особенно были дороги Асхату и его сослуживцам слова привета, которыми щедро одарила их любимая Родина. Еще будучи в Сан-Франциско, они были до глубины души тронуты правительственной телеграммой из Советского Союза. В ответной телеграмме младший сержант Зиганшин, рядовые Поплавский, Крючковский, Федотов писали:

17 марта «Правда» опубликовала посвященную четверке советских воинов передовую «Героизм, мужество, сила духа». В ней приводятся слова американского рабочего по ремонту дорог Питера Фокса:

День спустя в этой же газете выступил Асхат Зиганшин. Статью (она сопровождалась его портретом) привожу с некоторыми сокращениями. Каких-либо комментариев не делаю, думаю, они не нужны.

Если собрать воедино все, что писали в те дни газеты и журналы мира о героической четверке, за время дрейфа покрывшей расстояние 1600 километров, то получится целая книга. Возможно, когда-нибудь такую книгу и создадут. А я пока приведу еще одну телеграмму. Подписали ее отец Асхата Рахимзян Зиганшевич, мать Хатымя Мифтаховна, брат Мавлюмзян и невестка Рамзия:

С распростертыми объятиями встретила юных героев столица нашей Родины — Москва. Цветы, приветственные возгласы, сердечные улыбки… На Внуковском аэродроме, где четверку отважных, прилетевшую из Парижа, встречают москвичи, состоялся митинг. Зиганшина, Поплавского, Крючковского, Федотова приветствовали председатель Московского Совета Н. И. Бобровников, Герой Советского Союза подполковник А. В. Макридин, секретарь МГК ВЛКСМ А. А. Сосин.

С ответным словом выступил Асхат Зиганшин.

— Трудно говорить, — сказал он, — когда душа и сердце переполнены волнующими чувствами и огромнейшей радостью по случаю возвращения на нашу Советскую Родину…

Целую неделю пробыла славная четверка воинов в гостеприимной Москве. За это время Асхат с друзьями побывали в воинских частях, редакциях газет, различных учреждениях. Никогда не забыть им своего пребывания в Кремле, навсегда останется в памяти день, когда их принял Маршал Советского Союза Р. Я. Малиновский.

Четко и гулко печатая шаг, они входят в высокие двери зала приемов Министра обороны СССР. Навстречу им идет Родион Яковлевич. Его сопровождают офицеры, генералы. И в установившейся на минуту торжественной тишине раздается голос младшего сержанта Зиганшина:

— Товарищ Маршал Советского Союза! Экипаж самоходной баржи «Т-36» в полном составе прибыл на Родину!

Министр обороны каждому из четверых крепко пожимает руку. Потом, обняв Асхата за плечи, говорит:

— Ну вот и очень хорошо… Вот и вернулись!..

А разве забудутся те минуты, когда зиганшинцев пригласили в зал заседаний Президиума Верховного Совета СССР? Заместитель Председателя Президиума Верховного Совета СССР, Председатель Президиума Верховного Совета Украинской ССР Д. С. Коротченко поздравляет воинов с окончанием героического дрейфа, интересуется самочувствием, настроением.

— Здоровы и счастливы! Готовы к дальнейшему прохождению службы!

Оглашается Указ Президиума Верховного Совета СССР. За проявленное мужество при выполнении воинского долга и стойкость в борьбе с силами стихии воины награждаются орденом Красной Звезды. Первому этот орден Демьян Сергеевич Коротченко вручает младшему сержанту Асхату Зиганшину.

— Служу Советскому Союзу! — звенит его голос.

— Служу Советскому Союзу! — вторят рядовые Филипп Поплавский, Анатолий Крючковский, Иван Федотов. — Служу Советскому Союзу!..

ЭПИЛОГ

Осенний вечер. Одна за другой зажигаются в чистом небе холодные звезды. Свежий северный ветер гонит по Финскому заливу упругие волны. Они с глухим рокотом накатываются на каменистый берег, слизывают с него язычками-змейками все, что им под силу: ракушки, гальку, водоросли. Иногда набегает особенно крутая волна, и тогда она разбивается на сотни брызг-изумрудинок об огромный валун, возле которого твердо и неподвижно стоит человек в морской форме, ладно облегающей его невысокую, крепко сбитую фигуру.

Много событий, больших и малых, произошло в жизни Асхата и его друзей за годы, что минули после сорокадевятисуточного дрейфа в Тихом океане. Изменились внешне — окрепли, возмужали, изменились внутренне — стали сдержаннее, солиднее, обзавелись семьями — у всех растут сыновья и дочки, старшим из которых сейчас столько, сколько было отцам, когда они вели смертельный поединок со стихией.

Но неизменной осталась дружба, что там, вдали от родных берегов, помогла им выстоять, выдержать, победить, но еще больше окрепла любовь к морю, что была проверена и закалена выпавшими на их долю испытаниями. Именно эта суровая любовь и определила после службы на Курилах дорогу в жизни четверки отважных. Все они получили специальности, так или иначе связанные с обслуживанием кораблей. Правда, трудиться пришлось в разных уголках нашей необъятной Родины. Иван Федотов не изменил своему Дальнему Востоку — работает судовым механиком в Петропавловске-Камчатском. Филипп Поплавский — старший механик на земснаряде в Ленинграде. Анатолий Крючковский теперь киевлянин, он — начальник бюро оборудования на заводе «Ленинская кузница». Асхат Зиганшин живет в городе, где окончил мореходное училище, — в Ломоносове. Вот уже несколько лет на спасательном судне бороздит он холодные воды Балтики. Не раз довелось ему бывать в других морях-океанах, не однажды попадал там в такие штормы, после которых, казалось бы, плавать больше не захочется. Ничуть не бывало! Отдохнув в кругу семьи (у него растут две черноглазые дочурки), Асхат снова уходит в море, и оно встречает его рокотом белопенных волн, встречает как старого и преданного друга.

Море любит смелых, решительных, отважных!