Звезды не гаснут

Как только поезд пересек государственную границу Чехословакии, Галина Петровна прильнула лицом к холодному стеклу вагона и уже не могла оторваться, хотя там, за окном, ничего неожиданного для нее не было. Мелькали пристанционные постройки с островерхими крышами из красной черепицы, синели на горизонте зубчатые перелески, грохотали под колесами мосты. Все это она когда-то видела, и ей вроде бы незачем было слишком волноваться. Но Галина Петровна волновалась именно потому, что и на землю этой братской страны попала, и ее воздухом дышит не впервые. И когда вдали начали вырисовываться причудливые очертания гор, она обратилась к ним мысленно так, как обратилась бы к родным Жигулям после долгой разлуки:

— Здравствуйте, Бескиды!

Как и много лет назад, сейчас ее глубоко трогало и радовало, что Бескиды напоминают Жигули. Разница лишь в том, что Жигули не столь громоздкие, не столь дремучие, гораздо миниатюрнее, что ли. Остальное же все одинаково. И куполообразные вершины, тающие в сиреневой дымке, и череда перевалов — будто гигантские волны в океане, и вонзившиеся в безоблачное небо скалы среди почтительно расступившихся вековых сосен…

Словом, горы-близнецы. У Галины Петровны было достаточно времени, чтобы убедиться в этом сходстве. Ведь здесь, в Словацких Бескидах, она провела долгие месяцы. И какие месяцы! Сколько раз, напав на след партизан, гитлеровские автоматчики окружали их огненным кольцом. Каждый день она и ее товарищи ходили по краешку бездны. Одно неловкое движение, неверный шаг — и поминай как звали.

Ей, разведчице, заброшенной в тыл врага, пришлось от многого отрешиться, в том числе даже от своей фамилии. Так что, если бы пришел ее последний час, умерла бы под чужим именем.

Но нет, видно, под счастливою звездой родилась Галина Петровна — смерть, что долгие месяцы кружила рядом, обошла ее стороной. И когда прогремел салют Победы, она вернулась в отчий край — на Волгу. Вернулась, не очень-то надеясь, что минет несколько десятилетий, и ей снова доведется побывать на чехословацкой земле, снова посчастливится встретиться с людьми, вместе с которыми и ради свободы и независимости которых она вела смертельную борьбу с врагом.

1

Галя Сущева и Лида Вербовская были заняты сугубо женским делом — одна стирала, другая гладила, — когда, открыв дверь в их комнату, Адам Евсеевич Нищименко с порога провозгласил:

— Товарищи радистки, принимайте важного гостя!

Сказано это было шутливым тоном, но в голосе своего командира девушки уловили серьезные нотки. Одновременно спросили:

— Есть новости, товарищ капитан?

Нищименко прошел к столу, положил на него полевую сумку, не спеша вынул вчетверо сложенный листок бумаги, развернул и лишь после этого ответил:

— Пришел приказ. Вот, слушайте: «Состав группы: командир Араб, — Нищименко ткнул себя пальцем в грудь, — заместители Остов, Агроном, радистки Ора, — он посмотрел на Лиду, затем перевел взгляд на Галю, — Ира…» Дошло?

Девушки кивнули.

— Хорошо. А еще в группе Яныч и Маренич. Тоже дошло? Слушайте дальше: «В ночь на 7 октября 1944 года убыть авиадесантом в тыл противника для выполнения специального задания, с приземлением в районе 20 километров западнее Моравска-Остравы».

— Моравска-Острава, — медленно протянула Лида, — Моравска-Острава. Это же, если не ошибаюсь…

— Не ошибаешься, — не дал договорить девушке Нищименко, — в самую точку попала. Скажите, как нам везет, а? Побывали в Польше, теперь вот в Чехословакию махнем…

— Себя покажем, на других посмотрим, — улыбаясь продолжила Галя.

Засмеялись и Нищименко с Лидой, припомнив, во что превратились их «смотрины» в Восточной Польше, каких неимоверных усилий стоило выбраться оттуда. Гитлеровцы устроили им там настоящую западню, перекрыли все дороги и тропинки. Нищименко и его боевые друзья уже слышали клокочущее дыхание спущенных с поводков овчарок и все-таки успели первыми добежать до болота. Потеряв их след, собаки яростно рычали, роняя с губ густую пену. Зато несколько минут спустя подоспевшие солдаты ягдкоманды остались весьма довольны. Это болото на их карте значилось непроходимым. И следовательно, оно уже засосало проклятых советских дьяволов на веки вечные. А раз так, можно смело докладывать начальству: группа разведчиков, бывшая на протяжении длительного времени неуловимой, наконец-то уничтожена.

— А вдруг они все еще держатся? — засомневался один из гитлеровцев. — Сунули в рот камышинки и дышат через них…

Его одарили насмешливо-презрительными взглядами.

— Попробуй-ка сам подыши в этой вонючей жиже!

И фашисты отправили по команде победное донесение, искренне веря в его достоверность. Откуда им было знать, что вместе с разведчиками находился коренной варшавянин Адик, что этот Адик заблаговременно успел связаться с местным лесничим — и тот потайными тропами вывел их из болота.

Группа вернулась на Большую землю — в Городок Львовской области. Здесь разведчики, как и было приказано Центром, отдыхали: спали вдоволь, ели вовремя и досыта, сражались в шахматы, шашки. И сначала им, уставшим, похудевшим, казалось, что подобная жизнь не наскучит и месяц, и больше. Однако прошли считанные дни, и они начали тосковать по новым боевым заданиям. Поэтому, встречаясь с командиром, неизменно спрашивали:

— Когда?

И вот получен ответ: в ночь на 7 октября.

— Привести все в полный порядок! — распорядился Нищименко. — Чтоб ни малейшего упущения!

— Есть! — четко, по-военному ответили разведчицы.

Они снова и снова осматривали оружие, запасались боеприпасами, колдовали над рациями. И когда наступил назначенный день, вернее, ночь, были полностью готовы к новому поединку с гитлеровцами.

Прежде чем подняться в воздух, летчики решили познакомиться с не совсем обычными пассажирами. Первым представился командир корабля, потом назвал себя штурман.

Им отвечали:

— Араб.

— Ора.

— Адик.

— Ира…

Летчики переглянулись, хмыкнули:

— Все понятно. По местам!

Рев двигателей, стремительный разбег — и «дуглас» послушно оторвался от аэродрома. Полет должен был продолжаться несколько часов. Как же сделать, чтобы он не показался утомительно долгим? И чтобы, главное, не думать, что их ждет там, внизу, в минуты приземления в логове врага. Лишь бы фашисты не взяли на мушку еще в воздухе. А уж почувствовав под ногами твердую опору, разведчики сумеют постоять за себя.

Чтобы отвлечься от тревожных раздумий, Галя мысленно перенеслась в довоенные годы, в родные края — это всегда помогало. Прикрыла глаза — и уже не сердитый рокот двигателей слышит, а чудится ей ласковый говор накатывающихся на песчаный берег Волги светлых струй. Не в воздушные ямы проваливается самолет, а это с гребня на гребень перекидывают ее озорные волны, поднятые тяжелыми плицами рядышком прошлепавшего парохода…

— Приготовиться!

Будто стайка вспугнутых воробьев, разлетелись Галины видения. Открыла глаза — в двух шагах стоял штурман. Повторил еще громче, внятнее:

— Приготовиться! Подходим к точке.

Галя пружинисто поднялась, направилась к двери. Прикусила губы, шагнула в зловеще настороженную черную бездну. Упругий воздух хлестнул по лицу, сбил дыхание. А затем последовал сильный толчок. Значит, парашют раскрылся, и, значит, пока все в порядке. Теперь бы только благополучно достигнуть земли.

Опустилась Галя рядом со старой сосной. Едва укротив парашют, бросилась к ней, прижалась всем телом к шершавому стволу. Стискивая в руке пистолет, всматривалась в ночные тени — глаза от напряжения режет, прислушивалась — и далекий писк комара уловила бы. Но тихо-тихо вокруг. Лишь слышно, как гулко стучит собственное сердце да невозмутимо-деловито тикают наручные часики.

Незадолго до рассвета донесся приглушенный расстоянием хохот филина, от которого прежде, в таком далеком теперь детстве, у Гали пробегали мурашки по спине, а сейчас этот дикий хохот был таким милым, таким долгожданным.

— Яныч! — чуть не вскрикнула она вслух. — Яныч! Наконец-то!

По-прежнему держа наготове пистолет, двинулась в ту сторону, откуда подал условный сигнал Яныч — изумительно умел подражать филину этот славный парень. Его и увидела первым. Сидел на корневище поваленной бурей березки. Подальше смутно вырисовывался силуэт лейтенанта Дмитрия Мелентьевича Доли — Агронома, затем отыскала торопливым взглядом командира. Тут же находились Ора, Остов. Все в сборе, кроме Маренича и Адика. Шепотом спросила у Нищименко:

— Еще не пришли?

— Давно. В разведку послал. Так что не за них пришлось волноваться — за тебя. Опять унесло?

— Опять, — вздохнула Галя. — Надо было, наверное, груза на меня побольше…

— Чтобы, приземляясь, ноги поломала? — вполне серьезно произнес Нищименко. Помолчал, прислушиваясь к лесным шорохам, затем, приглушив голос, заговорил снова: — Надо было в детстве калачей есть больше, они у вас, в Поволжье, говорят, отменные. С калачей знаешь как поправляются — во-о! Тогда не была бы ты такой…

При едва проклюнувшемся рассвете Галя увидела, как Нищименко сначала широко развел руки, будто хотел обнять бочку, потом покрутил в воздухе одним лишь указательным пальцем.

Такой уж он был человек, Адам Евсеевич, не мог без шутки. В каких только переплетах не доводилось ему бывать! Не однажды казалось: все, крышка, гитлеровцы взяли за горло. А он подмигнет бойцам, улыбнется радисткам: «Э-гей, друзья, выше нос! Живы будем — не умрем!»

Кроме этой врожденной черты характера — никогда не унывать, не падать духом и в безвыходном, казалось бы, положении не расставаться с шуткой-прибауткой, — кроме этой черты характера Галю всегда поражало и непоколебимое хладнокровие Нищименко в минуты крайней опасности, умение найти единственно правильное решение, вселить в своих подчиненных твердую веру: все будет хорошо.

Сейчас обстановка была тоже не из простых. Добро, если враги не засекли самолет. А если засекли, что вероятнее всего! В любую минуту тревожно настороженную тишину могут вспороть трескучие очереди автоматов, разрывы гранат.

Неслышно ступая — ни одна сухая ветка не хрустнула под ногами, — Нищименко приблизился к Агроному, сказал ему два-три слова, и тот согласно закивал. Потом что-то шепнул на ухо Оре, и она, чтобы не прыснуть вслух, поспешно прикрыла рот рукой…

День медленно, незаметно, но властно накатывался на дремучие Бескиды. Еще в вышине, чистые и ясные, теплились звезды, еще в низине колыхался, словно взбитая мыльная пена, густой туман, а здесь, на приютившей разведчиков поляне, стало просторнее и светлее. Окаймляющие ее деревья уже не казались сплошной черной стеной, теперь каждое из них можно было различить в отдельности, а просвечивающее между ними небо на востоке приобрело нежно-розоватый оттенок.

Перед самым восходом солнца вернулись Маренич с Адиком.

— Угодили в самую середину осиного гнезда, — доложил один из них.

— Змеиного, — сделал поправку второй.

— Встречи не миновать? — коротко спросил Нищименко.

— Пожалуй, нет, — согласился Адик. — Заявятся, как только туман малость поредеет.

— Значит, у нас еще есть время…

— Конечно, — охотно поддержал Маренич. — Надо уходить как можно глубже в лес.

— Надо, — задумчиво протянул Нищименко, — непременно надо…

И он повел группу. Только не глубже в лес, а, наоборот, в противоположную от него сторону. Шел твердо, уверенно, словно бывал тут уже не раз. По каким-то одному ему известным признакам определяя направление, выбрался к рощице, где под первыми лучами солнца полыхали десятка три березок да примерно столько же горных елей. Здесь разведчики и залегли. Положили гранаты так, чтобы они были под рукой, прильнули к оружию, готовые немедленно открыть огонь.

Но вступать в бой им не пришлось. Вынырнувшая из низины цепочка гитлеровцев начала охватывать лес, не удостоив рощицу даже взглядом. Чтобы не дать преследуемым уйти далеко, очень торопились. То и дело слышалась резкая команда:

— Вперед! Вперед!..

Держа наготове автоматы, фашисты скрылись среди деревьев. А разведчики лежали, стараясь не разговаривать, не шевелиться. Хотя фашисты и попались на удочку Нищименко, считать их глупыми было бы по меньшей мере неразумно. Они могли где-то тут, недалеко от рощи, устроить засаду, что, скорее всего, и сделали. Следовательно, оставалось одно: ждать, пока гитлеровцы не закончат прочесывание леса, ждать, пока спасительный покров ночи вновь не опустится на Бескиды.

Ох как это было трудно для Гали, для ее друзей-товарищей — ждать, ждать! Страшно трудно! Но понимали: иного выхода нет. И чтобы пролетавшие над рощицей болтливые сороки не подняли базарную трескотню, по-прежнему лежали безмолвно, неподвижно. И только когда становилось невтерпеж, осторожно-осторожно протягивали руки, незаметно смахивали безбоязненных жучков, муравьев, мошек, от укусов которых тело покрывалось зудящей сыпью.

Наконец день пошел на убыль. Все дальше тянулись по земле тени от деревьев, все тише становилась среди них возня пичужек. А вот на небе засветилась и первая звездочка. Из-за оскалившего гигантский зубец утеса выглянула луна.

— Подниматься, — подал голос Нищименко.

Галя выпрямилась, помахивая руками, прошлась туда-сюда. Было это так приятно, сладостно — двигаться, сколько хочешь, — что чудилось ей, теперь она может шагать всю ночь напролет без единой передышки.

Сначала вокруг было тихо, спокойно. И они беспрепятственно продвигались вперед, делая короткие остановки лишь для того, чтобы осмотреться и прислушаться. Но затем пришлось затаиться в густых кустах. Наперерез разведчикам шло довольно крупное подразделение эсэсовцев.

— Не те ли ловцы, что ходили по наши души? — предположил Адик.

Нищименко согласился:

— Вполне возможно. Вон и белые свертки какие-то несут. Наверно, вынюхали парашюты.

— Но мы же, — усомнилась Галя, — спрятали их на совесть. И ямки выкопали, и прошлогодней листвой засыпали.

— Тоже верно. Но какая разница?! Хрен редьки не слаще. Те или не те — для любых гитлеровцев мы лакомый кусок. Попадись в лапы, проглотят живьем, с потрохами…

Постепенно гулкие шаги фашистов затихли, и бойцы продолжали свой трудный путь. Впрочем, теперь он стал гораздо легче. К ним присоединился Ян. Это был первый из местных жителей, который, как впоследствии и многие другие его соотечественники, стал в группе разведчиков своим человеком.

Без дороги, вырисовывая на хорошо изученной им местности замысловатые зигзаги, Ян повел новых друзей дальше. К середине ночи вышли на неприметную горную тропинку, что находилась как раз на стыке двух вражеских застав. По ней и проскользнули благополучно в нужный район.

2

Помогая друг другу, разведчики вскарабкались на Каменитую гору. Стояли молча, стараясь отдышаться, утихомирить дрожь в теле. Когда немножко успокоились, Нищименко сказал:

— Здесь будет город заложен!

Приступили к оборудованию базы. Работали споро, подзадоривая один другого. И облюбованное место нравилось — отличный обзор, в случае нападения гитлеровцев можно организовать круговую оборону, — и хотелось скорее приступить к тому, ради чего были заброшены в эту страну, — к передаче в Центр данных о противнике.

Но рации Иры и Оры молчали, хотя и базу оборудовали, и дни бежали своим чередом. Молчали потому, что необходимой информации не было.

— И не будет до тех пор, — непривычно хмурясь, говорил Нищименко, — пока не обзаведемся настоящей поддержкой местных жителей, не установим с ними прочных связей. Без этого мы — как деревья без корней.

Однако совсем не просто оказалось пустить такие корни. Разведчики могли посещать населенные пункты только ночью — днем о подобном и думать запрещалось. А далеко ли сходишь за ночь, хотя в октябре они довольно продолжительны. Тем не менее ухитрялись добираться до весьма отдаленных местечек. Яныч с Адиком побывали даже в Жилине, до которого десятки километров. В населенные же пункты поближе проторили стежки. Сначала туда ходили парами, а затем, освоившись, и в одиночку.

Один из таких походов завершился первой и потому, быть может, особенно ценной добычей. Чехословацкие товарищи снабдили подробной информацией о крупном складе с боеприпасами, где гитлеровцы хранили и артиллерийские снаряды, и патроны с гранатами, и даже бомбы.

— Передать! — распорядился Нищименко.

— Есть! — выдохнула Галя.

Получилось так, что она могла по установленному Центром расписанию сразу же выходить на связь. Не мешкая забросила антенну на разлапистые ветки ели, подключила питание. Рация нагрелась, ожила. Вспыхнули разноцветные огоньки, дрогнули на приборах стрелки. Осторожно поворачивая ручку, Галя настроилась на нужную волну. В наушниках — разноголосый гомон эфира: писк, треск, шорох. Послушала несколько секунд, потом быстро отстучала свой позывной: «Б-два-Н». Подождала, ответа не последовало. Чуткие пальцы снова легли на ключ, затем еще, еще… Вдруг ее напряженно-сосредоточенный взгляд полыхнул радостными искорками, по худощавому лицу разлилась счастливая улыбка. Оператор Павлова услышал-таки ее!

И потянулась между Большой землей и горой Каменитой невидимая, но прочная нить — тире и точки, точки и тире… Само собой разумеется, сведения были надежно зашифрованы.

Вскоре Ира доложила Арабу, что информация передана. Тот ответил:

— Выходит, порядок. Главное — с места тронуться. Дальше пойдет лучше.

Он не ошибся и на этот раз: с операторами Павлова установилась постоянная связь. Бывали сутки, когда радистки выходили в эфир по три-четыре раза. А то и чаще. По их сводкам товарищ Павлов стал принимать действенные меры: посылал бомбардировщики. И вот сначала взлетел в воздух вражеский склад с боеприпасами, а потом на одной из станций был уничтожен эшелон с оружием и боевой техникой…

Начальник отделения гестапо в Билой оберштурмбанфюрер Шиберле, как передавали втихомолку друг другу его подчиненные, рвал волосы. Поднялась на ноги вся полиция безопасности. Напасть, незамедлительно напасть на след разведчиков! И, еще точно не установив местонахождения группы, фашисты грозили ей самыми страшными карами. Узнал это Нищименко от человека, которого до того ни разу не видел в глаза.

— Будьте особенно бдительны, — мешая чешские слова с русскими, сказал незнакомец. — На вас готовится облава.

«Не провокатор ли?» — подумал Нищименко. А вслух спросил:

— Откуда вы взяли такие сведения?

Незнакомец усмехнулся:

— Я хозяин отеля. А в нем расквартировано гестапо…

Ни один мускул не дрогнул на лице Нищименко, и голос остался прежним — спокойным, сдержанным. Зато внутри все напружинилось. Если незнакомец на самом деле хозяин отеля, в котором живут гестаповцы, и если пришел он действительно с открытым сердцем и чистой душой — такому связному цены нет, такой может сообщать о гитлеровцах самые необходимые сведения. Ну а если провокатор, к тому же матерый?.. Незнакомец между тем продолжал доверительно и чуточку насмешливо:

— Хотя господа немецкие офицеры и считают нас, чехов со словаками, людьми низшего сорта, все-таки обойтись без наших услуг не могут.

— В номере, например, прибрать, — подсказал Нищименко, — принести чашечку кофе. Так?

— Да. Но не только. Иной раз приходится помочь раздеться, уложить в постель. Это — когда засиживаются в казино. Ну а если человек хватил лишнего, пусть он и голубой арийской крови, то что… что… Пословица есть у русских такая, не вспомню никак.

— «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке»?

— Вот именно, вот! И знаете, чем хуже у них на фронте, тем в казино заглядывают чаще…

Нищименко согласно наклонил голову. Это он и сам заметил. Не ускользнуло от его наблюдения и другое, более важное. Раньше, еще каких-нибудь полгода назад, в огород своего командования гитлеровцы камешки не бросали. То ли верили ему, то ли просто боялись. А скорее всего, то и другое. Теперь же, когда дело идет к близкой развязке, у многих, соответственно, и языки развязались.

— Совершенно верно, — размяв в пепельнице недокуренную сигарету, сказал хозяин отеля. — Утром побеседовал я с одним жильцом. Как, мол, настроение, Рихард? Посмотрел он вокруг, не подслушивает ли кто, ответил:

— Гитлер капут!..

Встреча затянулась. Обостренная интуиция, которая за годы работы в разведке еще ни разу его не подводила, подсказывала Нищименко, что сидящий перед ним человек — верный, надежный, однако с окончательным выводом не спешил. Прощаясь, протянул руку, поблагодарил:

— Спасибо, соудруг!

Но едва посетитель ушел, Нищименко через верных людей стал наводить о нем нужные справки, ибо полагаться в таком деле лишь на интуицию, будь она даже сверхобостренная, — преступление.

Спустя неделю после встречи с Нищименко хозяин отеля прислал связного с письмом. Разведчики вскрыли конверт, а в нем записка из трех слов: прибыли подвижные пеленгаторы.

Агроном выругался:

— Вот гады, взялись за нас всерьез!

— А ты надеялся, будут шутить? — хмыкнул Нищименко. — Не-ет, брат, уж если сюда нагрянут… — Он внимательно, словно оказался тут впервые, окинул глазами Каменитую, лишний раз убедился, что взять их врасплох в такой крепости задача чрезмерно сложная, в случае же слишком большого неравенства сил можно скрытно уйти за перевалы. И пожалуй, не только для своих слушателей, но и для себя неожиданно заключил: — Вот и говорю: пусть нагрянут, если хотят поточить зубы об эти булыжники. Другое дело, осторожность и еще раз осторожность!

Разведчики остались на старой базе. Правда, прежде чем окончательно принять такое решение, командир группы, выбрав удобный момент, поговорил отдельно с радистками. Он знал: работать им здесь трудно, приему и передачам мешают поднимающиеся к небу скалы. Но зато эти же скалы, а точнее, эхо, рождаемое после удара о них радиоимпульса, путает все карты вражеских пеленгаторов. Ведь они день и ночь пытаются нащупать радиостанции Иры и Оры — толку пока никакого. Да и подвижные пеленгаторы, эти зеленые крытые фургоны с вращающейся кольцевой антенной на крыше, едва ли смогут, по крайней мере в ближайшее время, произвести точную засечку.

— Вот и давайте прикинем, что лучше: уходить или остаться? — говорил теперь Нищименко, пытливо поглядывая на девушек.

Те ответили: конечно же, расставаться с Каменитой, к которой привыкли, им не хочется. Работать трудно? Верно. А когда и где было легко? Облавы не прекращаются, а сейчас вот очередная готовится, и, видать, очень серьезно готовится? Да, так. Но разве на новом месте фашисты не будут за ними гоняться снова и снова?

Каменитую группа не покинула. Разведчики с еще большим рвением начали устанавливать контакты с людьми, имеющими, как тот же хозяин отеля, какое-либо соприкосновение с оккупантами.

Ценные данные доставлял разведчикам незаметный железнодорожный служащий из Пшивоза. Познакомился с ним через местных жителей вездесущий Адик.

— Как прикажете вас называть? — тщательно подбирая слова, спросил командир группы своего нового добровольного помощника.

Тот вскинул голову, расправил плечи.

— Я чех! Так и зовите.

У Чеха был острый глаз, крепкая память. Уже на четвертый или пятый день после знакомства с Нищименко он доложил:

— Через станцию проследовала целая дивизия. И видать, еще не битая, не потрепанная. — Предугадывая возможный вопрос, пояснил: — Да и откуда быть потрепанной? Из Франции прикатила!

Нищименко немедленно проверил: действительно ли так? Оказалось: да, все так. Гитлеровское командование перебросило в Бескиды не полк, не какое-либо иное воинское формирование, а именно дивизию. И что была она свежая, но измотанная тяжелыми боями, тоже подтвердилось. Ибо и на самом деле из Франции.

Информация ценнейшая, и Нищименко не мешкая отослал Ору с Ирой к своим рациям — приближался очередной сеанс радиообмена с Центром, пусть заранее подготовятся. Спустя полчаса покинул базу и сам. Очень заинтересовал его Чех, хотелось познакомиться поближе и, в частности, узнать, откуда у него такая осведомленность в военном деле.

— Вам довелось, видимо, в свое время побыть в армии?

Чех усмехнулся:

— Ни одного дня, соудруг. У меня врожденный порок сердца.

— Тогда?..

— Всю войну на железной дороге. Сколько встретил и проводил эшелонов! А имеющий глаз да видит…

— Имеющий уши, — подхватил Нищименко, — да слышит.

— Вот. Не сейчас, давно приметил: не все, что положено дивизии, имеется в полку.

— Верно, товарищ! Но есть еще вопрос: как установили, что дивизия именно из Франции? Тут уж количество боевой техники, скажем, не поможет.

— Это, соудруг, еще проще. По набору фотокарточек.

Сверху вниз — был он выше на целую голову — Нищименко посмотрел на Чеха, потеребил озадаченно переносицу, признался:

— Не улавливаю.

— Сейчас поймете. Едва эшелон остановился, солдаты рассыпались по перрону — продавать эти самые карточки. Мне стало все ясно. Я видел их раньше, когда был во Франции. Тьфу! — Чех брезгливо, гневно плюнул. — Рабочий люд стоном стонет, господа же развлекаются…

Впоследствии Ира и Ора еще не однажды передавали сведения, добытые Чехом. И часто товарищ Павлов благодарил за них — сведения были нужные и точные. Каждая такая похвала для разведчиков была дорога, приятна. Но особенно обрадовала их благодарность, полученная с Большой земли в канун Великого Октября. Значит, не с пустыми руками пришли они к празднику — преподнесли ему свой боевой подарок.

Вечером 7 ноября Нищименко собрал всю группу. Сидели за длинным столом, выдвинутым на середину халупы, надежно укрытой от чужих глаз высоким и густым орешником. В центре стола возвышалось огромное деревянное блюдо с дымящейся картошкой в мундире, по обе стороны от него — тарелки с розоватым салом, натертым чесноком и густо посыпанным крупной солью. Перед каждым — глиняная чашечка с горячим черным кофе.

— Дорогие товарищи! — негромко произнес Нищименко и замолчал — волнение сдавило горло. Через минуту-две заговорил еще тише, еще взволнованнее: — С праздником, дорогие мои товарищи!.. С самым светлым и радостным нашим праздником — Двадцать седьмой годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции!

Лишь после того как, закончив коротенькую речь, Нищименко сел, люди потянулись к хлебу, перекатывая в ладонях все еще пышущие жаром картофелины, сдирая с них кожуру.

Когда слегка утолили голод, слово взял Остов.

— Сегодня у нашей группы, друзья-товарищи, еще одна знаменательная дата. Ровно месяц назад, день в день, мы впервые ступили на эту землю. Не забыли?

— Как можно!

— До-олго помнить будем!

Потянулись воспоминания, начали подсчитывать, а что же удалось им сделать за этот месяц. И обнаружили: много, очень много. Не знающие устали пальцы Иры и Оры отстукали десятки и десятки радиограмм. А ведь добывание сведений для каждой из них сопряжено с невероятными трудностями.

3

Как ни продуманно, ни осмотрительно действовала группа, фашистам удалось-таки выйти на ее след. Чешские друзья предупредили разведчиков, что готовится облава большими силами. Нищименко, решивший не вступать в бой с немцами и вывести группу из кольца, двинулся за перевалы.

Сначала пробирались напрямую через колючие кустарниковые чащобы, до крови раздирая лицо и руки; преодолевали хаотические нагромождения камней, густо покрывая ноги синяками и ссадинами. Потом стало легче: в зарослях папоротника Адик нащупал тропку, проложенную сернами. Она вывела к скалам, надежно прикрывшим разведчиков с флангов. По этой тропке и уходили все дальше и дальше. Но гитлеровцы не отставали, упорно следовали по пятам.

Росло нервное напряжение, давила физическая усталость. Всем было одинаково трудно, но Гале — особенно. Тоненькая, худенькая, она, словно лозинка от напора ветра, шаталась от усталости. Но сделать даже короткую передышку нельзя.

Товарищи хорошо понимали, каково ей. Адик, шагавший рядом, не только понимал, но и видел, что переставляет ноги Галя через силу. Раз заметил, как она споткнулась на ровном месте, едва не упала. В другой раз встретился с ее глазами, как бы подернутыми дымкой. И тогда Адик, стискивая винтовку, приблизился к Нищименко, чтобы не слышали другие, проговорил вполголоса:

— Есть у меня, командир, план…

Нищименко слушал не перебивая. А когда Адик замолчал, сдавленно спросил:

— Ты понимаешь, чем тебе это грозит?

— Конечно, командир. И если бы другой был выход… Но ведь только так можно задержать этих шакалов, пся крев! Другого-то выхода нет?

— К несчастью, нет.

Группа втянулась в ущелье, столь глубокое, что было в нем холодно и сумрачно, как на дне заброшенного погреба. За ущельем начинался очередной горный перевал, а в нем — замаскированное кустами скальное углубление. И это оказалось то самое, что нужно было Адику. Он снова поравнялся с командиром группы, сказал:

— Вот здесь…

— Да, — согласился Нищименко, — лучшего места не придумаешь. И каменное укрытие — что твой блиндаж, и обзор из него отменный, и для германов лишь одна дорожка — ущелье.

Он отдал Адику весь личный запас «карманной артиллерии» — четыре гранаты, затем притянул его к себе, поцеловал:

— До свиданья!..

— До видзеня!

Примерно через полчаса, уже на перевале, разведчики услышали стрельбу вражеских автоматчиков. Они строчили яростно, без передышки.

— По Адику, — сказал Агроном, как только пальба прекратилась. — Да, видно, вслепую бьют. Иначе, если б обнаружили и полезли на него, пустили бы в ход гранаты. Вот и выходит… вслепую. А сам он наверняка открыл счет.

Галя тоже не сомневалась: кое-кто из преследователей уже отвоевался. Стрелял Адик всегда без промаха — его меткости мог позавидовать первоклассный снайпер. Но вот что сам при этом невредим, уверенности не было. Ведь какой бешеный огонь повели фашисты! Может быть, жизнь его оборвалась, и теперь навсегда…

Однако через три дня Адик снова присоединился к боевым товарищам.

— Слишком рано вы меня похоронили, дроги пшиятели, — говорил онемевшим от радости разведчикам. — Я еще не закончил счеты со швабами.

Он заметно похудел, оброс рыжеватой щетиной, но настроение у него было отменное. Нежно поглаживая винтовку, неторопливо рассказывал:

— Вначале, когда из ущелья выползли швабы, я принялся за голову — уложил офицера. Затем фельдфебеля. После этого — отделенных унтеров. Что оставалось делать осиротевшим солдатам? Убираться, пока ноги целы. Так они, холера ясна, и сделали.

Казалось, беда миновала, но она — как репей: прицепится, скоро не отдерешь. Не успели разведчики хорошенько отдохнуть после хождения по перевалам, как гестапо арестовало Остова. Когда Галя передавала об этом в Центр, ее пальцы мелко-мелко дрожали. Такое случалось крайне редко. И с тех пор как умерла мама, ни разу не плакала. А сегодня никак не могла остановить слезы. Смахнет рукавом, а они снова катятся по ввалившимся щекам. Горько, невыносимо горько было сознавать, что нет человека, вместе с которым столько пройдено, перевидено, пережито в тылу врага!

Боль, вызванная потерей товарища, так стиснула сердце, что ни о чем другом думать Галя не могла. А между тем поразмыслить было о чем: и Галю, и остальных разведчиков едва не постигла трагическая участь Остова. Спасло их то, что словацкие друзья, специально приставленные к оберштурмбанфюреру Шиберле, подслушали его разговор с посыльным из гестапо о новой облаве и успели предупредить Нищименко.

Прости-прощай, Остов! И ты прощай, Каменитая. Нет, о твоей избушке, скрытой от посторонних взоров густым орешником, враги все еще ничего не знали, иначе нагрянули бы сразу. Однако зачем напрасно испытывать судьбу?

И Нищименко снова повел разведчиков за перевалы. Шли ускоренным шагом, чтобы как можно быстрее добраться до Лысой горы — нового места базирования. Сведения о противнике должны передаваться беспрерывно. Они так нужны сейчас! Советские войска уже стояли у предгорий Бескид.

Фашисты понимали: если они не удержатся и здесь, то на что же надеяться в дальнейшем, где найти еще более неприступные естественные преграды? И с яростью обреченных принялись за возведение укреплений. Круглые сутки, не прерывая работы ни на минуту, вгрызались в землю и камни. Извиваясь по-змеиному, протянулись новые окопы, траншеи, тут и там выросли доты. Всюду, где было можно, устанавливались зенитные орудия, противотанковые пушки, крупнокалиберные пулеметы. Высекая гусеницами искры, мчались танки, вслед за ними тянулись «фердинанды». По шоссе, по железной дороге подвозились снаряды, мины, фаустпатроны, густым потоком двигалась живая сила. По соседству с регулярными соединениями вермахта можно было увидеть и головорезов из ягдкоманд, и молодчиков охранных частей СС, до этого находившихся в протекторате. Так за весьма короткий срок возле Моравска-Остравы возник глубоко эшелонированный рубеж, сокрушить который, по мнению гитлеровского командования, было невозможно.

Нищименко, собрав разведчиков, подробно ознакомил их с создавшейся обстановкой. Заключил:

— Едва ли, друзья, нужно особо напоминать вам о необходимости сделать все возможное, для того чтобы способствовать успешному наступлению нашего фронта. Сами видите, как нашпигован здесь вражескими войсками каждый клочок земли. Разгрызть такой орешек действительно непросто. Поэтому и хочу лишний раз подчеркнуть: информации, как можно больше нужной информации на родную землю!

Зима нового, 1945 года в Бескидах выдалась суровая. Пронзительно и дико завывала вьюга, исступленные порывы ветра раздирали промозглый воздух. Снежная крупа, словно дробь, хлестала по обледенелым скалам, жалобно звенели вытянувшиеся в струнку стволы закоченевших сосен. Почти не стало птиц, реже встречались олени и серны — они спустились на равнину, там тише и не так холодно.

А Гале и здесь, на Лысой горе, было жарко. Прильнув к радиостанции, девушка пыталась связаться с оператором Павлова, передать накопившуюся за последнее время информацию: о прибывших эшелонах с «тиграми», о приезде из крупного пехотного соединения старших офицеров во главе с генералом, фамилия которого пока не уточнена. Были и другие сведения, однако установить связь не удавалось. Мешал радиопост абвера, находившийся поблизости. Только настроилась Галя на нужную волну — и гитлеровцы со своими глушилками тут как тут.

Ускользнуть от вражеских связистов помог уже не однажды испытанный прием: перебралась на новое место. А чтобы добраться до него, сколько потребовалось силы, ловкости, смелости — ведь в любой миг могла сорваться с того или иного каменного выступа и полететь в пропасть. Вот почему и на трескучем морозе девушку бросало в жар.

Не успев отдышаться — время торопило, — Галя установила рацию, приладила антенну, привычно отстукала свой позывной «Б-два-Н». Подождала немножко, снова отстукала. И вот — это каждый раз такая радость! — ответ с Большой земли. Поудобнее стиснула пальцами ключ — и полетели стремительно в эфир тире и точки.

Закончив сеанс, Галя долго сидела неподвижно, с безвольно опущенными руками, устало прикрыв глаза. Только теперь она почувствовала, какого невероятно нервного напряжения стоила ей эта передача. Но разве лишь эта? И прежние давались не легче. А будущие, возможно, потребуют еще больших усилий. Ну и пусть! Пусть будет труднее в пять, в десять, в сто раз! Лишь бы приблизить окончательный час расплаты с заклятым врагом.

4

В первых числах июня, ровно через месяц после окончания войны, Галя вернулась в Куйбышев. Помахивая маленьким чемоданом, шла пешком: от вокзала до улицы Вилоновской не так уж далеко. А вот и старинное здание политехнического института, во дворе которого ее квартира. Постояла, прислонившись к двери, щелкнула ключом. В комнате все тот же порядок, какой оставила около трех лет назад. На столе слегка пожелтевший листок, вырванный из ученической тетради: «Папа, я ушла на фронт».

Не раздеваясь, присела на краешек стула. Значит, отцу ни разу не удалось побывать дома. Жаль, конечно, но все же главное — он жив. Навела справки, будучи проездом в Москве. Там ответили: с фронта вернулся, службу продолжает. А вот что с ее подружкой Лидой, еще не знала. Да и судьба остальных мальчишек и девчонок из их 10-го «А» тоже не была известна. По ту сторону фронта о письмах лишь мечтали…

Вспомнила Галя своих одноклассников, своих учителей, и захотелось ей сейчас же, немедленно, побывать в школе. Вскоре подходила к перекрестку улиц Фрунзе и круто сбегавшей к Волге Красноармейской. Здесь, на углу, возвышалось белое двухэтажное здание. Над главным входом — белые же буквы по черному фону: «Средняя школа № 6».

Галя потянула на себя ручку двери, она не поддавалась. Дернула сильнее — толку никакого. И вдруг сообразила: сегодня же воскресенье! Было немножко досадно, но что пришла — не раскаивалась. Наоборот, радовалась. Столько трогательного, волнующего связано с этой школой! Тут ее вводили в мир знаний. Тут она стала членом Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи. Отсюда ушла на защиту любимой Отчизны от гитлеровских оккупантов. Разве такое когда-нибудь выветрится из памяти?

Галя тогда еще не предполагала, что и школа ее не забудет. Пройдет несколько лет, в одном из просторных и светлых помещений будет создан Музей комсомольской славы. Собранные в нем экспонаты расскажут о бывших учениках, чьи высокие помыслы и благородные дела впоследствии станут известны и в самых отдаленных уголках нашей необъятной Родины, и далеко за ее пределами. Вот Александр Чаковский, видный советский писатель, удостоенный звания Героя Социалистического Труда. Вот летчик-истребитель, боевой друг и соратник Александра Покрышкина, Герой Советского Союза капитан Вадим Фадеев, отдавший свою жизнь за родимую землю. Вот Лев Полугаевский, не раз одерживавший победы над сильнейшими шахматистами мира. А вот ключ от рации, которым она, Галина Сущева, работала в тылу врага, вот ее комсомольский билет № 11835069.

На следующий день Галя отправилась в военкомат. Принял ее моложавый капитан с багровым шрамом на левой щеке.

— Сущева? Старший сержант? Есть личное дело, есть. Да вы садитесь. Есть, говорю, такая фамилия, запомнил. Правда, еще не знакомился. Сейчас…

Подошел к шкафу, туго набитому разноцветными папками, отыскал нужную, снова опустился на стул.

— Сейчас познакомимся.

Быстро стал перекладывать аккуратно подшитые листочки, приговаривая после каждого: «Тэк-с!» Задержался на странице, где были записаны награды.

— Давайте-ка полюбопытствуем, что у вас. Тэ-эк-с, медаль, медаль, медаль… Орден Славы, тэ-эк-с. Ого, орден Красного Знамени! А это, постойте, постойте, это же очень высокое боевое отличие Чехословакии — Военный Крест первой степени! Так вы, вы…

— Рядовая особой армии, — сказала Галя, пока ее собеседник подыскивал нужное слово. — Просто рядовая. И точка!

— Ну что ж, — не очень охотно согласился капитан, — рядовая так рядовая…

Он захлопнул личное дело, втиснул на прежнее место, остановился возле Гали так, что изуродованной щеки не было видно.

— Как дальше жить думаете, старший сержант? Работать, учиться, отдыхать?

— Учиться.

— В институте?

— В Батумском мореходном училище. Уже заявление написала.

Капитан как-то странно, вроде даже жалостливо посмотрел на Галю, хотел что-то сказать, но раздумал. Значение этого взгляда она поняла потом, когда получила из Батуми ответ: «Особы женского пола в училище не принимаются».

Впоследствии она с усмешкой рассказывала:

— Тогда мне небо показалось с овчинку. Никак не могла взять в толк: за что так жестоко покарала меня судьба, отобрала мою заветную мечту? Однако недаром, видно, мудрец сказал: все, что делается, к лучшему. Утверждение, конечно, спорное, но применительно ко мне подтвердилось полностью, и даже больше. Я нашла свое настоящее счастье в другом…

Галя поступила в Куйбышевский медицинский институт. Окончила его с отличием. Была зачислена в клиническую ординатуру. И здесь показала завидные знания. В этом же институте стала ассистентом кафедры нервных болезней. Лечебную деятельность совмещала с педагогической и научной. Успешно защитила кандидатскую диссертацию. В 1969 году написала докторскую. Спустя пять лет, когда на ее счету было уже свыше шестидесяти научных работ по вопросам невропатологии и нейрохирургии, она получила звание профессора.

Дробно стучат колеса на стыках рельсов. Километр за километром отсчитывает стремительный поезд. Мелькают, словно в калейдоскопе, пристанционные постройки с островерхими крышами из красной черепицы, синеют на горизонте зубчатые перелески, грохочут под вагонами мосты, перекинутые через отливающие слюдой ленты извилистых речушек… Все это Галина Петровна когда-то видела, и ей вроде бы незачем слишком волноваться. Только как быть спокойной, если через несколько часов предстоит встреча с людьми, которые в дни жесточайших испытаний стали ее побратимами? Конечно, минуло столько лет, и поредели их ряды. Но, к ее великому счастью, осталось еще немало и друзей.

Нет, бывшая рядовая особой армии, а ныне доктор медицинских наук, профессор Галина Петровна Сущева не могла не волноваться. Она ехала по земле, где когда-то оставила частицу своего сердца.