69. Русские геи, лесбиянки, бисексуалы и транссексуалы

На квартире Луначарского Анна Баркова увидела, как легко за обедами и на вечеринках решались судьбы людей. Однажды она слышала, с каким равнодушием обсуждался расстрел поэта Николая Гумилева… Но особенно Анна, по-прежнему чувствовавшая в половом «угрозу и гибель», была шокирована поведением жены Луначарского. Что произошло между Анной Александровной Барковой и Анной Александровной Луначарской, доподлинно неизвестно, но тогда Баркова написала два письма (она вообще вела довольно активную и язвительную переписку с земляками, смело рассуждая об однополой любви). В одном, которое было адресовано той самой любимой учительнице, она сравнивала кремлевскую квартиру Луначарского с Содомом и Гоморрой. Второе письмо – для Луначарского – содержало сообщение о желании покинуть его. Баркова якобы перепутала конверты, и Луначарский прочел письмо, где рассказывалось о «кремлевском содоме»… Естественно, ни о какой помощи наркома далее не могли идти и речи. Анна едва успела опубликовать свою вторую книгу – драматическую повесть «Настасья-Костер» (1923), главная героиня которой, огневолосая атаманша, поглощена неутоленной страстью, заставляющей ее пускаться в бесконечные эротические приключения.

С конца 1920-х годов Баркову все меньше печатают. В 1931-м государственное издательство отказалось издать ее новую книгу. А в декабре 1934 года Анна Баркова была первый раз арестована.

«За счет своей некрасивой внешности она слишком усилила свое внутреннее содержание, и она этим заставила на себя смотреть как на женщину большого, пожалуй, чисто мужского ума, к тому же еще и иронического», – вспоминал Авенир Евстигнеевич Ноздрин. Именно иронические стихи, в том числе о Сталине, послужили причиной ареста Барковой. В марте 1935 года она написала наркому Ягоде письмо в просьбой расстрелять ее, так как она, революционная Амазонка, не сможет жить, имея за плечами 58-ю статью… Но Ягода рассудил иначе и приписал на деле: «Не отсылайте далеко». Пять лет Баркова провела в Карагандинских лагерях. После освобождения в 1939 году перебралась в Калугу, с которой были связаны восемь лет ее жизни. Уборщица в школе, сторож, бухгалтер в КОГИЗе.

Диана Левис Бургин, опираясь на обширный пласт любовной лагерной лирики Анны Барковой, адресованной ее солагернице Валентине Макотинской, полагает, что свою первую большую любовь поэтесса встретила в позднем возрасте, когда ей было далеко за 50.

Однако, судя по дневникам Барковой, опубликованным в 1992 году, уже в Калуге она сожительствовала с простой «деревенской бабой» по имени Тоня. Кроме дочери, главным своим богатством Тоня считала корову. В пространстве ценностей Тони Баркова, неохотно бравшаяся за все предлагаемые ей работы – от сторожа до бухгалтера – казалась лодырем. И при этом она шла на вокзал и, представлявшись цыганкой, промышляла гаданием по руке. Тоня была в бешенстве: сожительнице предлагают «хорошую» по местным меркам работу, а она старательно избегает ее. Не удивительно, что показания калужской «возлюбленной» лягут в основу второго дела Барковой…

«Характер ужасный. Любила она меня до чертиков. Это верно. Всячески любила. Но ревность? Но визгливые ноты в голосе и вульгарные выражения? Общее недоброжелательство по отношению к людям…», – пишет Баркова о Тоне в дневнике весной 1946 года и продолжает: «Корова, огород и характер Тони внушают мне некий ужас и чувство безнадежности». Жить с «московскими мертвецами» (столичными подругами) Барковой казалось проще и легче… А ведь еще в 1938 году (Тоня, фамилия которой не установлена, была солагерницей Барковой) она адресовала ей стихотворение:

Ты найти мечтаешь напрасно

Уголок для спокойных нег.

Под звездой небывало опасной

Обреченный живет человек.

…Но в любви своей к Тоне, как показалось Барковой, она ошибалась. В голодные годы войны, с некоторым осуждением размышляет Баркова о возлюбленной в своих дневниках: она «спаслась за коровьим хвостом». Но при этом разве не помогла Тоня спастись и ей тоже? Конечно, наверное, в первую очередь заботилась она о дочери, но выжила бы Анна, у которой дважды была дистрофия, без Тони, без «коровьего хвоста»?.. Ведь среди самого страшного из военной поры, что врезалось в сердце, было – людоедство.

…перекошено, огненно, злобно

Небо падает в темный наш мир.

Не случалось вам видеть подобного,

Ясный Пушкин, великий Шекспир.

Противоречивое восприятие отношений с Тоней мучило Баркову: «Может быть, это свойство декадентской ориентации; может быть, здоровые люди ничего этого не чувствуют. Но значит ли это, что здоровые правы?..»

В 1947 году после короткой поездки к друзьям в Москву Баркова была арестована второй раз по статье 58-10. Свидетелями выступили квартирная хозяйка – та самая «ревнивая» Тоня и ее дочь. Суд дал Барковой десять лет лишения свободы, восемь из которых она провела в ГУЛАГе.

«Загон для человеческой скотины. // Сюда вошел – не торопись назад…» И Анна Баркова никуда не торопилась. Здесь в лагере она нашла свою самую яркую и главную, судя по поэтическим итогам, любовь в жизни.

Не гони меня, не гони.

Коротки наши зимние дни.

Отпылала и нас обожгла

Наша белая вешняя мгла.

Не хочу, чтобы кто-то из нас

Охладел, и замолк, и угас…

Когда-то в сборнике «Женщина» в стихотворении «Византийский дипломат» Баркова рассказала о запретной любви политика к юноше: «Да. Люблю я юношу-танцора, // Пламенного, словно Дионис…» И теперь, спустя тридцать с лишним лет, Анна Баркова не боится назвать имя своей любви в поэме о встрече двух узниц ГУЛАГа:

– Что значит жить? В борьбе с судьбою,

С страстями темными сгорать, –

Она наедине с собою

Не уставала повторять.

Но credo северного скальда

Не претворила в жизнь она.

На участь смутную Уайльда

Она была обречена.

Эта вторая арестантка – сама Баркова, а первая, которая «любила слушать, а не спорить» – это Валентина Михайловна Макотинская (1908- ?). Машинистка издательства иностранной литературы, осужденная дважды в 1938 и 1948 годах. Она стала возлюбленной Барковой, и ей поэтесса адресовала множество любовных стихов, поэму «Первая и вторая» с подзаголовком «…о двух арестантках». Об интимной близости Барковой и Макотинской рассказывает поэма «АБ+ВМ», до сих пор неопубликованная.

Пути Барковой и Макотинской разошлись после выхода из лагеря. Наступил, как выражается Баркова «беспощадный разрыв». Макотинская сама писала довольно интересные стихи, в которых не последнее место занимал и образ Барковой. Приведем короткий отрывок, выбранный Леонидом Тагановым, очень осторожным в повествовании об интимной стороне жизни Барковой. В первом издании своей книги он даже не называет адрес любовной лирики Барковой, скрывая его за инициалами В. М. М.

Кто же он? Мой царевич-Иван?

Или, может быть, Лебедь-царевна?

Из каких-то таинственных ран

Родилась эта двойственность, верно…

Второй срок Барковой закончился в 1956-м. Но в 1957 году в маленьком украинском городке Ворошиловградской области, где она поселилась со своей лагерной подругой Валентиной Семеновной Санагиной, последовал третий арест. С конца 1950-х Баркова перешла на прозу. «Экспертиза» признала ее сочинения, а заодно и записки ее подруги, – антисоветскими. Каждая получила по пять лет.

В этот последний срок Баркова едва не умерла на одном из этапов. Накануне 1960 года лагерь переводили из Кемеровской области в Иркутскую. Заключенных гнали этапом по заснеженной дороге. У Анны Александровны, страдавшей астмой, случился приступ. Она легла на снег и сказала: «Пусть расстреляют, больше идти не могу…» Тогда арестанты соорудили из платков носилки и волокли ее по снежному насту…

В 1965 году Баркова была освобождена и полностью реабилитирована, благодаря помощи Александра Твардовского. Она поселилась в Москве в коммунальной квартирке на Суворовском бульваре. Попытки опубликоваться в «Новом мире» и других изданиях остались безуспешными.

Проявления лесбийской любви, хотя и осуждались коммунистической моралью, не преследовались советским режимом. Но лесбиянство Барковой, несомненно, сыграло определенную роль в ее социальном отчуждении. Уже в гимназии Анна проявила свою независимость, свою необычность, сексуальную основу которой медленно осознавала до середины 1930-х годов. Объявив себя Амазонкой, которой чужда чувственная любовь, она сделала попытку избежать полового проявления своих желаний. Тюрьма и лагерь перевернули ее жизнь и подтолкнули к эротическому проявлению однополой любви.

«Сгорел от безделья и умер от трезвости…». Георгий Милляр (7 ноября 1903 – 4 июня 1993)

Артист Георгий Милляр прославился благодаря детскому кино. Кто не помнит его Бабы-яги с манерами травести из гей-клуба начала ХХI века?! А какие неприличные и по нынешним временам жесты позволяет себе милляровская героиня! …И без грима современные гомосексуалы запросто бы узнали в знаменитом артисте своего.

Родился Георгий Милляр в семье аристократа Франца де Милляра, французского инженера, который приехал в Россию, чтобы консультировать русских при строительстве мостов. В Сибири Франц познакомился с Елизаветой Журавлевой, дочерью известного золотопромышленника. Случился стремительный роман, и де Милляр решил остаться в России. Но счастье молодой семьи было недолгим – в 1906 году Франц скончался от чахотки в Ялте. Неподалеку, в Геленджике, де Милляры купили дачу… Примечательно, что Георгия Милляра всю жизнь связывало с отцом сильное чувство сыновнего долга. Пока была возможность, он каждый год приезжал на могилу отца.

Революцию Елизавета с сыном встретила на своей даче в Геленджике. Подмосковное имение де Милляров было реквизировано большевиками, огромную квартиру в Москве превратили в коммуналку, оставив матери и Георгию жалкую комнатку. В ней Милляр прожил до середины 1980-х годов.

Самой первой театральной работой Милляра была роль… Золушки. В геленджикском театре, где юный Георгий начинал бутафором, заболела актриса. Заменить ее оказалось некому. И тогда Жоржик, наизусть вызубривший все роли, сам напросился на замену. Так Милляр впервые переоблачился на сцене в женщину.

В 1923 году Георгий возвращается в Москву – надо было получать образование. Поступает в актерскую Школу юниоров при Московском театре Революции (ныне Театр им. Маяковского). Тщательно скрывает свое аристократическое происхождение и знание трех языков. В анкете пишет: «родился в семье служащих, языков не знаю». Остается работать в этом же театре и покидает его только в 1938 году, когда начинает грезить кино.

Первой главной ролью Милляра в кинематографе стала Баба-яга… На роль Бабы-яги – Милляр сыграет ее у Роу около 10 раз – актера никто не приглашал. Впервые искрометная старушка появилась на экране в 1939 году в «Василисе Прекрасной». В амплуа сказочной злодейки Александр Роу пробовал нескольких актрис и уже почти остановил свой выбор на Фаине Раневской. По случаю режиссер поделился сомнениями с Милляром, игравшем в фильме отца и гусляра. «А давайте я сыграю Бабу-ягу, – предложил актер. – Зачем вам женщина в этой роли?..» Роу решил рискнуть. После «Василисы...» они не расставались никогда. А Баба-яга с тех пор – самая обаятельная нечисть мирового кино. А ведь еще были Леший, Кащей бессмертный, Квак, Черт, Чудо-юдо и прочая нечистая сила из знаменитых детских фильмов.

О масштабах народной любви к Милляру свидетельствуют анекдоты, которые стали слагать о его Бабе-яге, казавшейся очень реальным персонажем. А ведь так и было – грим Яги Милляр отчасти придумал сам по образу крикливой старухи-гречанки, которая была «визитной карточкой» предреволюционной Ялты. Манеру разговаривать взял у склочной соседки по коммуналке.

Но мало кто, кроме детей и поклонников таланта актера, воспринимал всерьез другой ходячий анекдот: «артист театра и кино Георгий Милляр». Был, конечно, друг Александр Роу. В 16 фильмах Роу Милляр сыграет около 30 ролей, если считать с многочисленными эпизодами (он играл сразу несколько персонажей в каждом фильме Роу).

Вся скромная квартирка Милляра на Бронной была увешана зеркалами. Не только с целью профессиональной. В 1930-е мало кто из актеров советского кино мог поспорить с Милляром в способности в любых условиях выглядеть джентльменом. Женщины, несмотря на невзрачную внешность, находили в нем идеального кавалера. Правда, до тех пор, пока… Милляр не открывал рта.

Похабником он был известным. На склоне лет сам в шутку называл себя Стариком Похабычем. В общем, языком любил похулиганить. К примеру, актера, игравшего Панаса в «Вечерах на хуторе близ Диканьки», прозвал Поносом. Он извергал сотнями такие афоризмы, от которых костюмерши заливались краской и бежали с жалобами прямо к режиссеру Роу.

Идет по Ялтинской киностудии экскурсия. Учащиеся педучилища разглядывают декорации и актеров. Колоритнее всех оказывается сгорбленная старушенция в гриме.

– Ой, смотрите, какая бабушка!

– Бабушка-то, бабушка, – бормочет «киноактриса» и вдруг выдает: – Бабушка, да с яйцами!

Таким же был Георгий Милляр и в общении – слегка грубоватый, но всегда веселый и бесшабашный.

Возможно, вся эта внешняя анекдотичность, несерьезность были маской, чуланом, в которой Милляр запер себя в конце 1940-х годов, после того как едва не отправился в лагеря. Начинающего актера застали в «неловком положении» вместе с одним лауреатом, который ходил в непререкаемых любимчиках у генералиссимуса. Фаворита Сталина НКВД тронуть не рискнул, а вот Милляра несколько недель продержали в общей камере и… отпустили.

С тех пор Милляр спрятался в своем футляре из одного пальто и, казалось, вечной каракулевой шапки. С начальниками и коллегами, за редким исключением, не дружил – «имел в искусстве только сослуживцев, но не единомышленников». Общался в основном с симпатичными и не очень работниками сцены – осветителями, бутафорами, костюмерами, гримерами.

Ближе к 50 годам Милляр стал выпивать, жил замкнуто, никогда не принимал участия в общественной суете – не стремился вступить в партию. Профсоюзные и прочие собрания были для него настоящей мукой… Семью Милляр тоже не создал, а холостяцкий образ жизни в Советском Союзе не приветствовался. Надо было выполнять план по деторождению. Милляр ненавидел советский режим тихой ненавистью. Он не был диссидентом, просто чувствовал какую-то личную обиду на большевиков. Рассказывают, что в свой день рожденья, который приходился на главный коммунистический праздник, 7 ноября, пил в одиночестве и плакал…

О гомосексуальности Милляра ходили слухи. Может быть, чтобы избавить себя от гнусных шуточек и подозрений, он и придумал свой юмористический «Алфавит для взрослых», в котором каждому слову соответствовало какое-нибудь анекдотическое определение. В «Алфавите…» актер достаточно много иронизирует и над своей «педерастией». Вот одна из таких шуточек.

«Педерастия – использование прямой кишки не по прямому назначению. П. – не тот случай, чтобы объявлять: государство в опасности. Впрочем, что за необходимость из-за жопы ссориться с государством?!». И Милляр старался не ссориться. Иронизируя на тему своей инакости, Милляр играл роль безобидного шута и в жизни… Но кому-то и этот шут в те времена мог показаться Вольтером.

Поэтому в конце 1960-х, когда у истока брежневского золотого застоя власть вновь активно стала использовать статью в УК, карающую за «гомосексуализм», друг Александр Роу всерьез озаботился женитьбой популярного артиста. В 1969 году, когда снималась «Варвара-краса, длинная коса» – это был девятый фильм Роу с Милляром – он устроил Георгию Францевичу последний серьезный разговор на тему «пора жениться».

Георгию Милляру шел 65-й год. Как раз, к несчастью, умерла мама, с которой он жил в одной комнате.

…Существует легенда, что первой женой Милляра была некая молодая актриса, которая заявила Георгию Францевичу, что ждет от него ребенка. Но Милляр сообщил «дорогой» супруге, что бездетен, поэтому она может отправляться на все четыре стороны.

Немало косточек перемыли Милляру сплетники на тему его сексуальной ориентации. Что делать, поводы позлословить действительно были. Однажды в Ялте Роу пришлось отправиться на поиски Милляра в общественное место, очень популярное у «определенного круга лиц». На следующий день на съемках Милляр сгорал со стыда. Даже грим не ложился. Гримерам объявили, что лицо сожгли перекисью водорода, съемки отменили. А Роу получил над Милляром такую власть, что актер в будущем не стеснялся при случае называть его во всеуслышанье «моим Царем и Богом.

Женой Милляра, по совету Роу, стала Мария Васильевна, 60-летняя соседка по коммуналке.

«Да не нужны мне мужчины», – удивилась женщина, когда от именитого соседа прозвучало предложение... «А я и не мужчина... Я Баба-яга», – ответил Милляр.

…Власть Георгия Францевича не жаловала и не замечала.

На международные фестивали, где фильмы Роу брали высшие премии, артиста не отпускали.

Не дали Милляру провести и ни одного творческого вечера, даже на юбилей.

В середине 1980-х, когда милляровскую коммуналку в центре Москвы расселяли, двум восьмидесятилетним старикам дали на самой окраине столицы малогaбаритную двухкомнатную квартирку на последнем этаже многоэтажки.

Званиями любимец публики тоже был не избалован. Народного артиста получил только на 85-летний юбилей.

Но снимался Георгий Францевич до последних лет жизни. Назадолго до кончины, в 1993 году, закончил работу в фильме «Ка-Ка-Ду». Всего же число картин Милляра и мультфильмов, героев которых он озвучивал, перевалило за сотню…

Умер он, не дожив несколько месяцев до 90-летия.

В Музее кино от Милляра осталась маленькая папочка с документами. Там есть стихотворение, написанное актером незадолго до смерти.

Сгорел от безделья и умер от трезвости –

Вот что пишите на гробе моем.

А сниматься? Когда же? Скорее же!

Впереди только темный лес.

Сыграть бы хоть пьяного сторожа,

На березу который полез.

Не нужна мне жена чужая

И ролей чужих не хочу,

Но найдется же роль такая,

Чтобы мне пришлась по плечу…

Несмотря на грандиозные творческие успехи, популярность и искреннюю народную любовь, Милляр оставался глубоко одиноким в быту и личной жизни… Сначала он вынужден был скрывать свое аристократическое происхождение, потом прятать от власти и бесстыдного интереса спецслужб и обывателей свою необыкновенную любовь.

Советский тоталитаризм толкал гомосексуалов, если не в тюрьму, то к рюмке, в петлю или в «психушку». «Алкоголь – посредник, примиряющий человека с действительностью…», – иронизировал Георгий Милляр в своем знаменитом «Алфавите…» и продолжал: «…когда человек окончательно примиряется с действительностью, про него говорят, что он... опустился».

Равнодушие к таланту Милляра советской политической системы было вызвано не только «легким» сказочным жанром, в котором работал актер. Тот же режиссер-сказочник Роу был обласкан советской властью… Презрение и бесстыдная забывчивость связаны с нетрадиционной сексуальностью актера, которую тот вынужден был прятать в чулане своего «похабного» образа.

Затравленный соловей. Вадим Козин (21 марта 1905 – 10 декабря 1994)

Вадим Алексеевич Козин – легенда русского романса. До сих пор биографы певца и поэта спорят о том, где в жизни «русского соловья» заканчивается правда, а где начинается вымысел. Обычно, говоря о Козине, вспоминают, что он был внуком великой цыганской певицы Варвары Паниной. Не обходится и без истории «участия» певца в Тегеранской конференции. Там он выступал для Сталина, Черчилля, Рузвельта…

Вадим Козин родился в Петербурге в богатой купеческой семье. Но считался незаконнорожденным ребенком, так как его отец, купец 2-й гильдии Алексей Гаврилович Козин, формально состоял в другом браке.

До революции Вадим успел получить довольно хорошее домашнее образование. В воспитателях у него оказалась писательница Клавдия Лукашевич. Она привила мальчику любовь к литературе, и тогда же юный Вадик пытается сочинять первые стихи.

После октября, когда все имущество семьи было национализировано, 13-летний Вадим был вынужден подрабатывать тапером в синематографе. В 1921 году, в возрасте 16 лет, на одном из дивертисментов он впервые вышел на сцену и исполнил «Песню о стратостате» на стихи популярного тогда поэта Демьяна Бедного. Успех предрешил его судьбу…

Еще немного и голос Козина ворвется в хмурую жизнь Советского Союза с искренними, человеческими интонациями песен «Осень», «Любушка», «Смейся, смейся громче всех…». То полуречитатив, то нежный, ласковый шепот – это звучало почти невероятно в стране, оглохшей от маршей и гимнов.

Первый сексуальный опыт с женщиной, о котором Козин вспоминает в своей «тюремной автобиографии», написанной, возможно, под диктовку следователя, оказался неудачным. Вадима соблазнила школьная учительница, которая использовала его дольно долго для орального секса, шантажируя тем, что у нее будет от Козина ребенок, о чем она сообщит родителям. С этого времени интимная жизнь Козина сосредоточивается на самоудовлетворении. В сексе Козин предпочитал гомоэротическую мастурбацию с мужчинами.

После успеха на сцене в начале 1920 года, когда Козина по конкурсу взяли певцом в Ленпосредрабис (Ленинградское посредническое бюро работников искусств), он полностью отдается карьере: на личную жизнь времени не было.

Гомосексуальность Вадима Козина открыто никак не проявлялась. Напротив, восходящая звезда пользовалась популярностью у слабого пола… Но и у сильного тоже. В роли «совратителя» молодого Козина выступил известнейший композитор (он предложил ему секс в обмен на новые романсы), автор музыки к десятку золотых хитов русской эстрады начала ХХ века, Борис Прозоровский (1886-1937), одна из первых жертв сталинской кампании по «борьбе с цыганщиной». Все подробности своей личной жизни, в том числе и о связи с Прозоровским, Козин рассказал следователям после своего второго ареста в 1959 году…

С начала 1930-х годов популярность Козина росла с неимоверной силой. Пластинки выходили одна за другой и тут же попадали в разряд «не подлежат переплавке». За девять лет, с 1937 года и до его ареста в мае 1945-го, вышло около 70 дисков.

Одетый по последней моде, с аккуратно уложенными редеющими рыжими волосами, элегантный Козин собирал вокруг себя бесконечное число поклонников. Круг самых близких к нему (его так и называли – «кружок имени Козина») состоял исключительно из молодых людей.

Жил Козин в основном в лучших столичных гостиницах, особенно часто в «Метрополе», с директором которого его связывала тесная дружба. Приятели Козина допускались в отель беспрепятственно. Некоторые из участников тех встреч рассказывали в середине 1960-х, что все на самом деле «было очень похоже на мастер-класс». Впрочем, ни для кого из гостей Козина не была секретом, как бы сейчас сказали, его сексуальная ориентация. Мало того, многие стремились завести с Козиным знакомство именно по этой причине. Однако попасть в близкий круг было не так-то просто. Тем более что после мастер-класса несколько особенно приближенных оставались у маэстро на ночь.

Влюблялся Вадим Козин неожиданно быстро. Один роман еще был в разгаре, как непременно начинался другой. Иногда его можно было видеть в ресторане «Метрополя» оплачивающим обед сразу трем приятелям.

Разумеется, Лаврентий Берия регулярно докладывал Сталину об «аморальном поведении» артиста, но тот смотрел на увлечения Козина сквозь пальцы. Ведь он был среди немногих любимцев вождя, пользовался особенным расположением, часто аккомпанировал Сталину, когда тот заводил любимые им скабрезные частушки.

Женщин в жизни Козина почти не было, за исключением Дины Климовой, которая провела с ним несколько последних лет и собственными силами создала уникальный музей в его квартире, и… знаменитой летчицы Марины Расковой (она погибла в 1943 году). Этим своим гетеросексуальным романом Козин перешел дорогу самому Лаврентию Берия.

Первый арест последовал в 1945-м, Козин был осужден решением Особого совещания НКВД СССР от 12 февраля 1945 года на 8 лет. Берия лично советовался со Сталиным, по какой статье «проводить» «всенародно любимого». Вождь выбрал «антисоветскую пропаганду»… Для верности в дело все-таки записали несколько статей, в том числе ту самую, как потом выражались, «бытовую».

В лагерной жизни Козина бараки чередовались с концертами и премьерами в магаданских театрах. И здесь слава его не угасла. На одном из концертов, по замыслу режиссера, сцена и фортепьяно утопали в искусственных цветах, среди которых пел Козин… Зал взорвался аплодисментами. Кто-то из зрителей выкрикнул: «Ура, Козину!..», и зал повторил: «Ура! Ура!..».

Вдруг в ложе поднялся разъяренный хозяин Магадана генерал Никишов.

– Кто орет «ура»? Вы кому орете «ура»? Педерасту – «ура»?! Только Сталину можно кричать «ура». Вон дурака из зала! А ты, – обратился Никишов к Козину, – вон со сцены, в карцер, в одиночку…

…Сохранились дневники Вадима Козина конца 1950-х годов, изъятые спецслужбами во время его второго ареста. В них много обидных наблюдений, в которых сквозит тоска из-за осознания своей горькой участи. Власти ограничили географию выступлений Козина, запретив ему петь в столицах – Москве и Ленинграде. Тем не менее, он оставался своеобразной «примой» Магаданского театра. Только благодаря его имени эстрадная программа приносила театру огромные прибыли, а Козин вынужден был терпеть зависть, интриги и, как он пишет, «низкий культурный уровень артистов». Ему постоянно приходилось ощущать и вину из-за обвинения в «безнравственности» по причине своей гомосексуальности. В дневниках эта боль особенно чувствуется. Вот, например, запись от 20 июня 1955 года: «…смысл разговоров… сводится к похабщине, двусмысленности, анекдоту… При всем моем, как все считают, «глубоком моральном падении» мне никогда не придет в голову сказать в компании нечто подобное… Черт бы побрал такую мораль и этику!». «Мерзавцы и ханжи!.. Мерзавцы и ханжи!..» – несется со страниц его поденных записок.

Тяжело далась Козину первая после лагерей гастрольная поездка. Ему было уже 50, старость набросила свою вуаль на лицо певца. Его впервые назвали дедушкой – какой-то мальчик, передавая из зала записку. И за три месяца гастролей был всего лишь один букет – 9 июля 1955 года «какой-то молодой человек нерусской национальности преподнес букет полевых цветов».

Стыдливая мысль о возможности вновь любить брезжила в мечтах… А вокруг было столько красивых мужчин – моряков, военных, спортсменов. И поклонников тоже, будивших по ночам в нетерпеливом ожидании автографа. Но естественный страх никогда не покидал Козина. Даже дневнику он чаще доверяет не личные переживания, а скрупулезные наблюдения о том, как плохо обустроено эстрадное хозяйство в Северном крае.

Но поклонников, скромных советских юношей, красневших при виде звезды, становилось все больше. Поначалу «никаких мыслей» у Козина на их счет не возникало, но переживать одиночество было все сложнее. Осенью 1955 года Козин начинает активную жизнь гомосексуала, по крайней мере, он доверяет ее своему дневнику. Студенты, мальчики, театральные «урбанисты», но ни один из них Козину не «по душе».

Этот дневник, в котором Козин нелицеприятно выражался о «советском режиме», и стал одной из причин второго ареста певца осенью 1959 года в Хабаровске.

На этот раз статья была названа четко: 152 УК РСФСР – «развращение малолетних или несовершеннолетних, совершенное путем развратных действий в отношении их».

Случилось все в гостинице «Дальний Восток», где «стражи порядка» застали певца с местной несовершеннолетней проституткой мужского пола.

Прошел второй срок. Козин окончательно осел в Магадане. Работал в филармонии, выступал с концертами. Последний его большой концерт состоялся на 70-летие, в мае 1973 года.

20 лет Вадим Козин не давал публичных концертов, за самым редким исключением… Но зато очень часто музицировал дома, у магнитофона, для своих гостей. Записи расходились по всему миру.

В начале 1990-х квартира Козина превратилась в своеобразную магаданскую музыкальную Мекку. К нему рвались фанаты и кумиры современности, заезжал по случаю во время своих гастролей по России открытый гей и мегазвезда 1980-х Марк Алмонд.

А Козин жил очень неустроенно, много пил... Питьевого спирта в Магадане достать было невозможно, кумир с лупой внимательно разглядывал талоны на водку, переживая: «Месяц заканчивается, а водки нигде нет…»

90-летие Вадима Козина отметили в магаданском театре без маэстро. Тот «закапризничал» и на юбилей не пошел. На сцене поставили кресло, завалили его цветами, а зал утонул в овациях, когда под его сводами зазвучал в записи тихий голос певца.

Вел тот вечер Иосиф Кобзон. В последние годы он много сделал для Вадима Козина. Пытался содействовать присвоению ему звания народного артиста. Но… в администрации Президента РФ ответили: «С такой статьей званий не дают…»

Наверное, поэтому Вадим Козин не пошел на свой последний юбилей. Он знал: власть, которая всласть потешается на юбилейном торжестве, завтра скажет брезгливо: «Нет».

«Нет» – званию почетного гражданина.

«Нет» – государственному музею.

«Нет» – жизни человека, который много ошибался, но был искренен в полете своей творческой фантазии: в музыке, поэзии и – в любви.

Ему некуда было торопиться, он давно не рвался петь… «…Я вовсе не рвусь петь, пусть лижут зады все те, кто таким способом добивается прощения. Я больше ни в чем не виноват. Прежде всего, я чист перед самим собой, перед Богом и перед великим русским народом, он не считает меня виновным – я это понял, а правители приходят и уходят. Вот перед ними я не хочу распинаться, о чем-то просить и унижаться…»

Так, оскорбленным, с растерзанной судьбой, но не позволившим унизить себя последним выступлением перед теми, кто получал удовольствие от одного предвкушения зависимости от них, ушел Козин.

Вадим Козин прожил долгую жизнь и навсегда вошел в историю мировой музыки как один из лучших исполнителей романса, из которого вышел шансон. Мелодику козинских песен и стилистику его романсов восприняла и советская лирическая песня, которой без Козина просто бы не было.

С середины 1950-х Козина преследовал один и тот же сон – он безуспешно взмахивал руками, как крыльями, в попытке взлететь, освободиться от физических оков, морального осуждения, которым окружила его власть. Внутренне он давно считал себя свободным и «невинным, как двухлетний младенец».

В российской гей-культуре Вадим Козин останется и исполнителем своеобразной песни гей-гордости – романса «Дружба», в которой есть такие строки: «…Давай пожмем друг другу руки // И в дальний путь на долгие когда…» Своему биографу Борису Савченко Кузьмин сознался, что романс о «нашей нежности и нашей дружбе», которые «сильнее страсти и больше, чем любовь», был посвящен любимому мужчине…

«…Сложенный, как греческий сатир». Сергей Лифарь (2 апреля 1905 – 15 декабря 1986)

«Сергей Лифарь – очень юный, маленький, сложенный, как греческий сатир, с симпатичной обезьяньей мордочкой», – таким художник Константин Сомов увидел юного Лифаря рядом с Сергеем Дягилевым в середине 1920-х годов. Лифарю едва исполнилось 20 лет, но, как многие представители поколения, на отрочество которых пришелся октябрьский переворот, он испытал уже многое – ужасы революции, гибель родных, нищету и голод. То, что он очутился в сытом и блистательном Париже, самому Лифарю казалось невероятным. Путь из красного Киева в Европу занял несколько месяцев и едва не стоил Сергею жизни. Но теперь все было позади, и он нежился под солнцем Италии, окруженный любовью и вниманием самого Дягилева…

Безмятежное детство закончилось для Сережи в 1911 году, когда семья, одна из самых состоятельных в Малороссии, переехала жить в Киев. Шести лет он был отдан в школу вместе со старшим братом и через два года надел гимназический мундир и синюю фуражку Императорской Александровской Киевской гимназии, обитателям которой Сергей запомнился тихим мальчиком с книжкой в руках…

В гимназии он начал петь в хоре и так выделялся своими способностями, что получил казенную стипендию, но родители, одобряя его музыкальные успехи, всячески противились интересу сына к театру. Только в 1916 году, когда Сереже исполнилось двенадцать лет, родители отменили запрет и разрешили посещать киевский драматический театр и оперу.

Очень рано, еще в шестилетнем, возрасте мальчик пережил первые эротические впечатления, оказавшиеся настолько сильными, что запечатлелись в сознании. Он простудился и был обязан выздоровлением, по его собственным словам, какому-то «детскому эросу плоти». Тогда Сережа впервые ощутил невероятную ласку женщины, возможно, нянюшки, которая склонилась над ним своим телом. Это первое эротическое переживание еще долго затмевало в сознании подростка все другие чувства к женщинам, пока не было развеяно невероятной привязанностью к Сергею Дягилеву. В жизни Лифаря не было ни одной женщины, с которой бы его связывала плотская любовь. В книге «Страдные годы с Сергеем Дягилевым» Лифарь расскажет о своих детских и юношеских – до 18 лет – эротических впечатлениях. Это невероятные истории несостоявшейся инициации. Они связаны с женщинами, которые были всегда старше юного Сергея – вдвое, втрое. Под дулом револьвера зажимающая подростка по темным углам чекистка Ася, жена большевистского чиновника, поселившегося на лучшей половине реквизированной квартиры. Некая страдающая по Лифарю при живом муже графиня П. Ни одной влюбленности в сверстницу, никаких проявлений сексуальных желаний, направленных в противоположенную сторону…

«Революция захватила меня, двенадцатилетнего мальчика, да и не могла не захватить: это был какой-то сплошной массовый психоз», – вспоминал Лифарь междоусобицу 1917-1918 годов. Киев занимали немцы, был период «гетманщины», потом пришли поляки, и на какое-то время город стал центром освободительного белого движения. Наконец Киев оккупировали красные. Квартиру Лифарей на Софийской площади, куда в целях безопасности перебралась семья, реквизировали.

Бывших гимназистов то использовали на военных строительных работах, то записывали в «белую» милицию. В 1921 году большевики объявили мобилизацию. Юношами забили несколько пароходов, отправившихся в центр России. С одного из них под покровом ночи бежал Лифарь… Но службы на красную власть избежать не удалось. шестнадцатилетний Лифарь был призван в Красную армию и сразу же, так как имел гимназическое образование, назначен офицером. Два месяца прокомандовав ротой красноармейцев, Лифарь подал начальству прошение командировать его в университет.

Во время бессмысленных прогулок по Киеву с приятелями он забрел в студию Брониславы Нижинской, сестры Вацлава Нижинского, не успевшей выехать из России. Но Нижинская отказалась принять подростка учеником. Тогда Сергей воспользовался преимуществами красного офицера. Но, несмотря на приказ зачислить Лифаря, Нижинская напротив его фамилии написала «горбатый», так что пришлось получать справку, что он вовсе не горбат. …Вскоре Нижинская бежала из Киева в Польшу, а затем в Париж. Лифарь продолжил образование самостоятельно. Пятнадцать месяцев – пятьсот дней – он проводил по пять-шесть часов в студии. «Пятнадцатимесячная аскеза» совпала с первым увлечением поэзией Пушкина. Начиная с 1930-х годов Лифарь напишет несколько книг о Пушкине.

В конце 1923 года из Парижа пришла телеграмма от Нижинской, которая должна была подготовить пять танцовщиков для «Русского балета» Сергея Дягилева. И хотя Лифарь не учился в студии Нижинской, он напросился пятым. Предстояло нелегально покинуть Россию. Окончены сборы, брошена некая графиня П., предмет обожания семнадцатилетнего Лифаря. Опустим эти приключения, которые длились несколько месяцев и едва ни стоили Лифарю жизни.

13 января 1923 года Лифарь и еще четверо танцовщиков прибыли в Париж. Их встретил Вальтер Федорович Нувель (1871-1949), тот самый – бывший любовник Дмитрия Философова, третий в интимной компании Сомова и Кузмина, – теперь один из помощников Дягилева по «Русскому балету».

«Впереди – крупный, плотный человек – он мне показался колоссом – в шубе, с тростью и в мягкой шляпе. Румяное слегка одутловатое лицо, живые блестящие глаза, полные грусти и мягкости – бесконечно мягкой доброты и ласки, петровские усики, седая прядь в черных волосах… <…> «Это Дягилев», – сказал я сам себе, сказало во мне шестое чувство», – это первые впечатления Лифаря от Дягилева. Последний, кстати, вскоре оказался крайне недоволен уровнем подготовки прибывших из Киева танцовщиков, готов был всех оправить назад, за исключением «маленького, жалкого воробушка» Лифаря. «Из него выйдет несомненный толк. Он будет танцором…», – решил Дягилев.

Почти год Лифарь будет упорно избегать сближения с Дягилевым. Его диковатость и нежелание отвечать на интимные притязания Дягилева, очарованного подростком, будут причиной бесконечных скандалов на глазах у других участников труппы «Русского балета». Но это, скорее, напоминало процесс ухаживания кавалера за девицей, не готовой так просто расстаться со своей девственностью. Сам Лифарь с первого взгляда понял, что сердце его и талант вскоре будут принадлежать только ему – Сергею Дягилеву: «До 1923 года в моей душе царствовала, владычествовал она, женщина, околдовавшая мое детство, после 1924 года он – Сергей Павлович Дягилев, от которого неотделимо мое второе, духовное отрочество…»

Отношения Дягилева и Лифаря в это время проникнуты подчеркнутой ревностью, свидетелями которой часто становились многие участники труппы и балета. Дягилев беспрестанно подозревал восемнадцатилетнего подростка в связях с «девками», грозя Лифарю тем, что он вконец «прошатает» свой талант. Но Лифарь если и «шатался», то не с девками, а со своим близким приятелем известным парижским гомосексуалом Жаном Кокто. Это вызвало град обвинений со стороны Дягилева, который пригрозил Лифарю изгнанием из труппы: «Если вы не желаете слушать меня, то можете уходить из труппы и хоть каждый день сидеть в первом ряду кресел с Вашим Жаном Кокто». Разумеется, танцовщикам труппы запрещалось появляться во время репетиций в зале, но Дягилева здесь более всего возмущала близость Лифаря к Кокто.

Первая попытка соединиться в одну семью произошла в Версале в 1923-м, когда Лифарь попросил у Дягилева на память программку Версальского спектакля. Тот пригласил его к себе в номер. «Почему ты не пришел ко мне тогда за программой! Все было бы иначе, и ты не потерял бы напрасно год!», – скажет Дягилев Лифарю в 1924-м, когда танцовщик и антрепренер наконец объединят свои жизни и судьбы, – ради балета, ради внимания и любви друг к другу. А пока – Дягилев почти в бешенстве: «О нем заботятся, интересуются им, а он нос воротит…»

Дягилев не хотел сдаваться, терпение лопнуло, он должен был немедленно завоевать этот «цветочек», «ягодку», «милого, хорошего мальчика». Все это Дягилев говорил так нежно, что, вспоминает Лифарь, сердце его билось, как «от первой ласки в моей жизни (кроме ласки матери), и чьей ласки – Дягилева, великого Дягилева…» Отдавшись чувственному вниманию Дягилева, Лифарь, понимая свою привязанность к Сергею Павловичу, все больше боится физических проявлений однополой любви: «Мне пришли в голову все ходившие в нашей труппе разговоры о необычной интимной жизни Дягилева, о его фаворитах…» Но к осени 1924 года, после летних каникул и интенсивной школы у семидесятичетырехлетнего Энрико Чекетти (1850-1928), в Венеции Лифарь сам станет таким фаворитом.

«Я хочу создать из тебя мирового танцора, второго Нижинского…», – заявляет Дягилев Лифарю и отправляется за ним Италию, возит его по города и показывает древности. Они начинают жить вместе, в одних гостиничных номерах.

Осенью 1925 года Лифарь и Дягилев совершили совместную молитву на могиле святого Антония Падуанского – с этого дня их любовь была освящена свыше...

Они относились друг к другу, как два домашних человека, которые понимают с полуслова. Оправдывая «бледность» личных воспоминаний о Дягилеве, Лифарь ссылается на особый тип его домашних отношений с Сергеем Павловичем: «Семейным людям часто нечего рассказать друг о друге, потому что любовь затмевает все».

«Я действительно всеми своими помыслами принадлежал ему. Желая, чтобы я всегда оставался только его, как будто боясь, что он в моих глазах перестанет быть нужным, что я уйду от него, если стану другим…»

Двадцать второй и последний парижский сезон «Русского балета» Дягилева прошел, как обычно, с успехом, Лифарь выступил в качестве хореографа нового балета Стравинского, а также танцевал в «Блудном сыне», который ставил Баланчин. «Теперь мне тебя нечему учить, я у тебя должен учиться…», – сказал Дягилев Лифарю, и рядом с Сергеем Павловичем появился юный композитор Игорь Маркевич (1912-1983), которого он стал возить по крупным музыкальным европейским фестивалям.

Но в декабре 1929 года именно Лифарь и Борис Кохно будут хлопотать у кровати больного Дягилева: обтирать с его тела холодный пот, поить обессилившего Сергея Павловича через соломинку.

После смерти Дягилева Лифарь продолжит безупречную карьеру танцовщика, балетмейстера, теоретика танца, а также исследователя творчества Александра Пушкина. Почти тридцать лет он руководил главным балетом Франции.

В жизни Лифаря произошел случай, который произвел на публику большое впечатление. Это касалось его несостоявшихся взаимоотношений с балериной Ольгой Спесивцевой, которая испытывала безответную любовь к Лифарю; к тому же ей стало известно о гомосексуальности красавца и интеллигента Лифаря, что привело ее к сумасшествию.

Вторую половину своей жизни Серж Лифарь проживет в Швейцарии. Несколько раз он посетит СССР с частными туристическими поездками, а позже даже примет участие в жюри одного из балетных конкурсов. В это время с ним будет его верная компаньонка, графиня Лиллиана Алефельд. Она поможет Лифарю в ведении финансовых дел, в продаже на аукционах его многочисленных коллекций, а также в организуемых им культурных проектах.

Умер Сергей Лифарь в Лозанне (Швейцария). Его прах покоится на парижском кладбище Сен-Жевьев де Буа. На надгробии надпись: «Серж Лифарь из Киева».

«Великий Сережа…». Сергей Параджанов (9 января 1924 – 20 июля 1990)

Выдающийся кинорежиссер Сергей Параджанов снял за свою творческую жизнь восемь фильмов и написал четыре сценария. Это не так много… Но путь Параджанова в искусстве кино словно разорван на два мира пятнадцатилетней пропастью молчания. С 1969 по 1984 год великому режиссеру не давали снимать. А в декабре 1973-го противостояние свободолюбивого художника и власти закончилось обвинениями в «гомосексуализме» и «торговле иконами»…

Сергей Параджанов родился в старинной армянской семье в Тифлисе, как тогда назывался Тбилиси. После школы он учился на вокальном отделении Тифлисской консерватории, потом недолго в институте инженеров железнодорожного транспорта… В 1949 году устроился ассистентом режиссера на Киевскую киностудию имени Александра Довженко, работал на «Армен-фильме» и «Грузия-фильме» до 1960 года.

В 1952-м Параджанов окончил ВГИК и стал дипломированным режиссером. Позже первые пять своих художественных фильмов и несколько документальных работ он откровенно называл «хламом», полагая, что нашел свой индивидуальный стиль только в ленте «Тени забытых предков» (1965) – романтической сказке по произведениям М. Коцюбинского. После выхода «Теней…» сорокалетний режиссер проснулся знаменитым. За несколько лет фильм собрал 30 призов на международных фестивалях в 21 стране. Факт этот отмечен даже в бесполезной Книге рекордов Гиннеса. Имя Параджанова встало в один ряд с именами Феллини, Антониони, Годара, Куросавы. Репутация кинематографического гения окончательно закрепилась за Параджановым сразу же после выхода фильма «Цвет граната» (оригинальное название «Саят-Нова», 1967-1969). Все последующие сценарии режиссера отвергались в Госкино со ссылкой на мнения членов партии и правительства.

17 декабря 1973 года Сергей Параджанов был арестован по обвинению в мужеложстве с применением насилия (статья 122, части 1, 2 Уголовного Кодекса Украинской ССР) и распространении порнографии (статья 211) и направлен в Лукьяновскую тюрьму Киева. Несколько игральных карт с обнаженными девицами (принадлежали приятелю режиссера Валентину Паращуку), ручка с корпусом в виде женского торса, показания коммуниста Воробьева...

Состоялся мучительный для художника закрытый суд («у меня изъята квартира, и я лишен мундира художника и мужчины»).

Причиной ареста Параджанова послужили его гомосексуальные связи. К началу 1970-х Сергей Параджанов стал творцом с мировым именем, известным своим эпатажным поведением. Особенности сексуальной натуры Параджанова не были секретом для его близкого окружения и часто становились объектом шуток самого мастера. Как-то в интервью одной датской газете он заявил, что «его благосклонности добивались десятка два членов ЦК КПСС». Шутка обошлась дорого – пятью годами заключения с конфискацией... И все это время киноэлита, а вслед за ней и обыватели тоже по-своему «шутили»: «...посадили за изнасилование члена КПСС».

Еще за несколько месяцев до ареста приятели предупреждали Параджанова: «Тебя арестуют как педераста»... В обвинительном заключении фигурировала фамилия члена КПСС некоего Воробьева, но были и другие. Впрочем, кто-то потом от показаний отказывался. Кто-то после бесед со следователем вскрывал вены...

О гомосексуальности Параджанова и после смерти вспоминают и говорят неохотно, особенно родственники. Смелости сказать правду хватило у одного из близких друзей Сергея Параджанова кинорежиссера Романа Балаяна: «Пока его дело добиралось до тюрьмы, кем-то запущенный слух долетел до нар: посадили педераста. На самом деле сегодня таких, как Параджанов, называют бисексуалами. Таких в зонах немало...»

Тюрьма стала для Параджанова еще одной вехой в печальном развитии его жизни. А сумрачной жизнь казалось ему всегда, отсюда – стремление к карнавалу, к украшательству действительности. В 1988 году в одном из интервью он так говорил о себе: «Биография... Я не очень-то помню мою биографию. Что моя биография? «Дард» (арм. – горе, печаль) – вот это вечная ее форма. Сейчас, в последнее время, как третий арест прошел, я как-то могу что-то суммировать, обернулся – вижу старость. Это я ощущаю мои 63 года. Мой профессор умер в 43. Человек, у которого я учился – Савченко, великий мастер советского кино, умер в 43 года. Для нас он был тогда старый человек. Мы все были молодые двадцатилетние юноши: Алов, Наумов, Хуциев, Миронер, Бережных».

30 декабря 1977 года Сергей Параджанов был освобожден из заключения в Перевальской колонии. Спустя 15 лет Юрий Ильенко, друг режиссера и оператор «Теней забытых предков» снял фильм в трех тюрьмах Параджанова. Едва ли не большая часть съемок прошла под Перевальском. Фильм назывался «Лебединое озеро. Зона».

С июня 1974 года по декабрь 1977 года Сергей Параджанов писал письма – сыну Сурену, жене, матери, друзьям. Собранные вместе они составили своеобразный «Дневник узника» – яркое свидетельство внутреннего сопротивления художника действительности и самому себе...

Попав в зону, Параджанов оказался в пространстве зла. Он понимал безосновательность большинства обвинений против себя, но признавал и другое – «...свои противоречия, эксцентрику, патологию и прочее, прочее...», «я не говорю о своей вине. Она скорее клиническая, чем уголовная». В этом смысле примечателен интерес Параджанова к творчеству Пьера Паоло Пазолини (1922-1975), смерть которого потрясла художника...

Уже в пятом письме с зоны к жене Светлане (октябрь 1974) он просит ее непременно найти и прочитать том Корнея Чуковского с «Оскаром Уайльдом» – «...это не случайное совпадение, а неизбежность», спустя год повторяет и повторяет то же: «Тебе надо прочесть: Чуковский К., глава «Оскар Уайльд». Твердит о том же Роману Балаяну: «Рома! Прочти, пожалуйста, Корнея Чуковского III том – Оскар Уайльд, – ты все поймешь. [...] Это просто страшно – аналогия во всем».

Но в то же время первые месяцы в тюрьме он еще надеется на возможность скорого возвращения. Какое-то время настроен решительно и к своему клеветнику Воробьеву («остаток своей жизни я посвящу его уничтожению»), потом изменяет свой тон, добиваясь от последнего повинной – «...у меня в отношении Воробьева совесть чиста». Но через год изоляции сам пишет прошение о помиловании: «Предъявленные мне обвинения и осуждение мной глубоко осознано».

И, действительно, принятие некой вины, которая лежит на нем перед близкими ему людьми, поселяется в сознании все прочнее, но в основе ее – вины – он не признает «...ничего, кроме патологии». Он все больше задумывается над природой преступления, наблюдая за характерными типами тюремной жизни, в том числе за лагерными гомосексуалистами. Даже создает небольшой рисунок «Петухи-гомосексуалисты».

Естественно, заключенные знали об «особой» статье Параджанова. «Лагерь больше, чем Губник. Озверелые. Неукротимые. Моя кличка «старик». Подозрение, кто я! И зачем я. Я или меня. Если меня, то могут убить». И в самом деле, поначалу его били. Уголовники, к которым поместили Параджанова, считали, что он сидит, чтобы «снять киношку про тюрьму». Потом выяснилось, что в параджановском деле есть та самая строчка – «изнасиловал члена КПСС». За подтверждением сего факта к Параджанову пришла свора «уважаемых» лагерных урок. Визит закончился выражением почтения и заверениями: «Мы коммуняк всегда на словах имели, а ты – на деле!». Окрыленный таким признанием его «заслуг», Параджанов нафантазировал целый эпос из своей жизни и рассказывал, что сознательно изнасиловал 300 членов КПСС.

«Предательство, вши, сифилис в лагере, гаремы гомосексуалистов, прогоревших в картах...» – осваивалось Параджановым именно в кругозоре его восприятия как художника. Собственно, иного восприятия, бытового или жизненного, быть в полной мере не могло. Параджанов, конечно, очень скоро стал приспосабливаться к зоне в той степени, в которой вообще можно привыкнуть к насилию. Он усвоил ее некоторые неписаные законы – подмазать, подсуетиться... Он пытается использовать свои связи с волей, чтобы достать для начальника то какой-то дефицит, то, например, пленку с записью Высоцкого – это уже настоящая валюта. Но и здесь не все получается.

Все пять лет Параджанова преследовал шлейф «его» статьи. Нередко за решеткой не верили, что с ними знаменитый режиссер. Из лагеря в лагерь перебирался слушок – «...однофамилиц Параджанова – старик, храпит, обвинен в п...»

Но все же самый яркий и символичный образ мужского братства Сергей Параджанов нашел в тюрьме. Речь о сценарии «Лебединое озеро. Зона». Его Параджанов называл своим «последним сценарием». В нем вообще очень много до простоты прозрачных символов... Остановимся на одном – самом главном.

Мент, «овчарка», дает свою кровь «шерстяному», привилегированному зэку. Последний становится «грязным человеком» и может вернуться в барак «только через петушиный гарем... когда будет опедеращен...»

Мать мента признает «шерстяного» своим сыном, а мент – братом. Он незаметно подкладывает зэку письма, сообщая, что их общая мать добилась освобождения и оно близко. В ту же ночь суд «шерстяных» объявляет «шерстяному», что он должен плюнуть в лицо контролеру, который дал ему кровь.

«На белой фате пороши лежал юноша – побратим контролера... он вскрыл вены... [...] Брат стоял над умирающим братом...»

В последнем сценарии Параджанов поет гимн братской мужской любви, которая вырастает в зоне между ментом и зэком.

Вырастает вопреки всему там, где правит бал сборище воров, торбохвостов, картежников. Эта светлая всепроникающая любовь-радость-доброта была основой мировидения Сергея Параджанова. Именно она стала и одним из источников его бисексуальности.

В начала 1980-х Параджанов вновь оказался на зоне. Спецслужбы инициировали дачу им взятки при поступлении его племянника в театральный институт. В тюрьме он провел около года. Чтобы вызволить Параджанова из советских застенков, Луи Арагон и Федерико Феллини создали Международный комитет по спасению Сергея Параджанова – «Великого Сережи…» Когда Брежнев дал добро на условное освобождение, режиссера еще несколько месяцев не могли найти по лагерям…

Тюрьмы и лагеря подорвали здоровье Сергея Параджанова, он тяжело и долго болел. В 1990 году по решению правительства Франции был приглашен в эту страну на лечение.

Умер от рака.

Похоронен в Пантеоне славы столицы Армении.

Принц, разбудивший балет… Рудольф Нуреев (17 марта 1938 – 6 января 1993)

Автобиографию, изданную в Лондоне в 1962 году, когда Рудольфу Нурееву исполнилось 24 года, он начал не с истории своего рождения в вагоне поезда, мчавшегося вдоль берегов Байкала, или, например, первого выхода на сцену Мариинского театра. Он рассказал о «прыжке к свободе», который «подающий надежды артист советского балета» совершил в парижском Ле Бурже июльским утром 1961 года…

Рудольф Нуреев не любил вспоминать о своем прошлом не потому, что его детство пришлось на скудные годы Великой Отечественной войны и последующее лихолетье. Хотя появление на свет под стук колес в ледяное мартовское утро порой казалось ему «самым романтическим событием в жизни». Он был человеком, который никогда не страдал от привязанностей и ностальгии – по стране, былому и близким. Нуреев истово был предан только танцу. Побеждая в танце, он чувствовал себя властителем мира и ждал королевских почестей и поклонения. Подчеркнутое внимание к своему социальному статусу Нуреев будет переживать всегда и станет требовать к себе соответствующей степени уважения от тех, кто, по его мнению, не дотягивал до одного с ним уровня. Он сделает исключение только для своих любовников – тех из простолюдинов, с которыми ему понравится спать. Он будет превращать неповоротливых этуалей (скромных мальчиков из кордебалета) в звезд на время их недолгих романов…

Война застала семью Нуреевых в Москве. Отец, Хамет Нуреев, бывший политрук артиллерийского батальона, был мобилизован. На руках Фариды Нуреевой остался трехлетний Рудик и три старшие дочери. Фарида, не дожидаясь паники, немедленно покинула Москву и через 16 часов была в маленькой Башкирской деревушке на Урале.

…Позже, когда Нуреевы перебрались в Уфу, первое, что привлекло мальчика в детском саду, помимо возможности получить второй завтрак за одно утро (Нуреевы жили в суровой бедности), это… башкирские народные танцы. Усердие маленького Рудика на уроках танца заметили и его взяли в небольшой детский ансамбль, выступавший по госпиталям.

31 декабря 1945 года Фарида, достав только один билет, в суматохе проскользнула на балетный спектакль Башкирского театра оперы и балета. Семилетний Рудик был потрясен обстановкой и происходящим на сцене. Позже Нуреев признается, что именно тогда он понял, что будет танцовщиком.

Возвращение Хамета Нуреева добавило комфорта, но не уюта. Отношения сына и отца были напряженными. Однажды, когда отец мыл Рудольфа в бане, у мальчика случилась эрекция. Хамет был взбешен и по возвращении домой побил сына. Это воспоминание стало одним из самых болезненных детских впечатлений Нуреева. Позже отец бил его за посещение танцевальных классов. Впрочем, после долгих увещеваний он все-таки согласился отправить ребенка в балетную школу в Ленинград…

В августе 1955 года Рудольфа приняли в Ленинградское хореографическое училище. После первых недель в училище Нуреев своим скандальным нравом одиночки восстановил против себя всемогущего директора Шелкова и ушел из его класса под руководство другого преподавателя, Александра Пушкина. Тезка великого русского поэта станет для Рудольфа больше, чем простым учителем. На какое-то время он заменит ему отца – такого, которого он всегда хотел иметь в своих мечтах: понимающего наставника и друга. Недоброжелатели будут поговаривать, что Пушкин, его жена и Нуреев жили втроем.

Именно в балетной школе Нуреев окончательно осознал свою гомосексуальность. Хотя позже он уверял, что до «прыжка свободы» оставался девственником…

Этот прыжок в Ля Бурже был на самом деле всего лишь продолжением стремительного взлета яркой балетной звезды, которая взошла над сценой Большого театра летом 1958 года. Тогда в Москве состоялся Всесоюзный конкурс артистов балета, на котором Рудольф Нуреев представлял Вагановское училище. Его выход на сцену назвали «взрывом бомбы». После конкурса в сознании Нуреева еще раз утвердилось: в любом соревновании он должен быть первым. За триумфом последовали приглашения в три театра. Нуреев выбрал Кировский.

Осенью 1958 года Нуреев дебютировал на сцене Кировского – сразу вместе с примой этого театра. Все пришло в движение: закулисье, балетная критика, публика. Но чем больше становилось у Нуреева поклонников в зале, тем больше врагов и завистников – за кулисами. И он сам давал тому немало поводов: едва ли не требовал ролей и дерзил ветеранам.

К девушкам Рудольф не проявлял особого интереса. Впрочем, и к мальчикам тоже… Его полностью захватил новый мир прекрасных людей – звезд театра, кино и эстрады.

За дерзостью в быту (у Нуреева совершенно не было друзей) следовала дерзость на подмостках. В финальном акте «Дон-Кихота» он почти повторил сценический подвиг Нижинского в «Жизели», отказавшегося танцевать в панталонах. Шантажируя руководство срывом спектакля, Нуреев вышел на сцену в одних трико, без, как он выразился, «абажурчиков».

Общаясь с зарубежными звездами, которые зачастили в Москву перед началом хрущевской «оттепели», Нуреев стал мечтать о возможности такого танца, который бы не регламентировался размерами панталончиков и пачек, а стремительно двигался вперед, высвобождая красоту тела человека и… его инстинкты.

Первый недолгий гомосексуальный роман случился у Нуреева во время продолжительной поездки на Берлинский фестиваль с «очень милым и симпатичным мальчиком». Так что осуществленный менее чем через год прыжок был уже не только вперед к творческой независимости, но и навстречу к свободе любви и секса.

В тот день 16 июня 1961 года Нуреев стал танцовщиком с самым высоким гонораром в мире – 8 000 долларов в месяц. И через неделю уже блистал на парижской сцене… Триумфы следовали один за другим, на ворчание отдельных критиков в газетах, вроде коммунистической «Юманите», никто не обращал внимания.

Карьера Нуреева в балете – это бесконечная череда достижений. Успехи на лучших балетных сценах мира, создание в 1974 году собственной труппы «Нуреев и друзья», руководство балетом парижской «Гранд-Опера» (1983-1989). За 30 лет на Западе он сотни раз выходил на сцену как танцовщик и поставил около 20 балетов как хореограф и балетмейстер.

Лучшие театры мира готовы были принять у себя Нуреева, любые звезды воспринимали его, если не как своего соперника, то как соседа по театральному поднебесью. В одну из таких звезд, затмивших его на гастролях в Ленинграде, Нуреева угораздило влюбиться. Это был танцор Королевского датского балета Эрик Брун. Едва ли не первая и главная страсть на всю жизнь. Эрик Брун… К нему он неизменно возвращался. В то же время были бесконечные случайные связи, походы по маленьким потайным притонам «Ла Дус», «Артс энд Баттлдрес» и геевским баням, желание анонимного секса, «ужасающий непомерный аппетит на любовников». Удовольствие и восторг – на сцене и в жизни, примерно до середины 1980-х, когда в мире заговорили о СПИДе.

Эрик Брун стал путеводной звездой Нуреева в любви. А его нитью Ариадны к славе на сцене оказалась женщина – Марго Фонтейн, прима Лондонского королевского театра. Фонтейн была последней балериной, которой Нуреев позволил выбрать себя в партнеры. Далее он принимал подобные решения только сам. Пара Нуреев – Фонтейн, представленная в «Ковент-Гардене», стала феноменом во всех смыслах: публика неистовствовала и сходила с ума. Во время гастролей в Америке балетоманы жили в палатках у «Метрополитен-опера», чтобы попасть на спектакль с Марго и Рудольфом. И так – по меньшей мере два десятилетия…

Нуреева возбуждала истероидность поклонников. Он принимал условия их игры и устраивал скандалы, превращая бытовой и сценический дебош в искусство. Пресса 1960-1980-х годов столь же часто восторгалась талантом Нуреева, как и вспоминала его дурной нрав. Чего стоила подножка партнерше Наталье Макаровой во время «Лебединого озера» под открытым небом во дворике Лувра… А в Америке он несколько раз умудрился спровоцировать свой арест.

Демонстрируя высочайшую степень профессионального мастерства в классическом танце, в общении и на широкой публике Нуреев вел себя как поп-звезда, охотно выступал в многочисленных телешоу, снялся в кино… Но главное – он стал первым откровенным геем на балетной сцене, хотя и никогда не заявлял о своей гомосексуальности. Любовь мужчины к мужчине жила в его плоти и проявляла себя в непозволительной прежде степени эротичности, которая на сцене Кировского театра могла показаться бесстыдством.

Ошеломительные полеты Нуреева над сценой и новаторские, каких мир балета не знал со времен Нижинского, эксперименты и нововведения в технике танца и костюме в значительной степени определили основные направления развития балета на десятки лет вперед. Они показали возможность взаимодействия классического танца и танца-модерн.

Нуреев, благодаря природной экспрессии, безумной работоспособности, конечно, таланту и особенной сексуальной привлекательности, которая может быть только у гомосексуала, положил конец восприятию танцовщика как вспомогательной фигуры на сцене.

А еще его жизнь была борьбой – за свободу танца, за свободу творческой мысли, за возможность увидеть умирающую мать. И, наконец, за возвращение в Россию, на сцену Мариинки, уже больным – на самом излете своей яркой жизни.

Он умер от СПИДа 6 января 1993 года в возрасте 54 лет.

Свое многомиллионное состояние Нуреев оставил двум фондам – Европейскому и Американскому. И почти ничего – родственникам и любовникам. Гей-сообщество было особенно недовольно: ни доллара на исследования в области СПИДа и гроши на поддержку ВИЧ-инфицированных танцоров. Даже в американских некрологах сквозила некоторая неприязнь к противоречивому Нурееву, которому и после смерти пресса не преминула напомнить его «антисемитские выходки» и дебоши на сцене и за кулисами…

«Изнеженный ангел падения». Евгений Харитонов (11 июня 1941 – 29 июня 1981)

Евгений Харитонов - человек широкого дарования: поэт, прозаик, драматург, переводчик, актер и режиссер. Поэт Дмитрий Пригов в своем некрологе, опубликованном в эмигрантской прессе после внезапной кончины Харитонова, назвал его «одним из талантливейших прозаиков в нынешней русской литературе». Но он был не просто талантлив - он был потрясающе талантлив… Харитонов не только сделал предметом литературы свой гомосексуальный быт… Гейскость стала тем узором, орнаментом жизни, который выделял его среди других, превращая в неповторимого художника.

Родился Евгений Харитонов в Новосибирске за десять дней до начала Великой Отечественной войны. Он рос «добрым мальчиком с мягким сердцем», его воспитанием занимались две женщины – мама, Ксения Ивановна, и бабушка. Как раз во время войны в Новосибирске завершалось строительство грандиозного здания театра оперы и балета. Маленького Женю привели туда, когда ему еще не исполнилось и десяти. Опера с ее преувеличенной эстетикой – колоссальными перепадами от вычурных условностей до естественного выражения самых тонких чувств – произвела на мальчика великое впечатление. Необычный метаязык, который определит его литературную индивидуальность, запрограммирован был уже теми невероятными эмоциями, что вызвали в сознании ребенка оперные спектакли в Новосибирском театре.

После Новосибирска жизнь Харитонова в Москве внешне складывалась вполне благополучно. В 1972 году, вскоре после окончания актерского факультета во ВГИКе, он блестяще защитил кандидатскую диссертацию «Пантомима в обучении киноактера» под руководством Михаила Ивановича Ромма.

У него была своя студия пантомимы – «Школа нетрадиционного сценического поведения» во Дворце культуры «Москворечье». В театральной Москве много шума наделал спектакль «Очарованный остров», поставленный Харитоновым в Театре мимики и жеста с участием глухонемых.

Еще Харитонов ставил шоу для группы (в начале 1970-х это называлось «эстрадно-театральный коллектив») «Последний шанс», существующей до сих пор и вошедшей в историю раннего советского рока.

На полставки работал на кафедре психологии Московского государственного университета: его интересовала тема исправления дефектов речи...

Жил Евгений довольно легко и просто, вел необычные кружки в самых разных клубах Москвы и Подмосковья, за что неплохо платили. Всегда был окружен благодарными мальчишками, любовь и внимание которых стоили славы режиссера, писателя или карьеры филолога. Но он не ценил и не искал этой преданной любви учеников… Находил сексуальных партнеров в клозетах аэропортов и вокзалов (в одном из своих рассказов дал точное описание секса в популярном у столичных геев 1970-х общественном туалете на площади Революции в Москве).

Харитонов словно сознательно распылял свой талант и силы. Для него это был способ уйти от активного сотрудничества с режимом. Он не стремился сосредотачивать свой дар на одной профессии, признание и известность в которой обернулись бы необходимостью пойти на сделку с властью. Такой статус потребовал бы от него конкретной моральной маски, отказа от многих проявлений гомосексуальности, которые он себе позволял…

В литературу Харитонов пришел через стихопись в традиции, по его собственным словам, «позднего Пастернака и Заболоцкого». Но уже в стихах середины 1960-х годов он словно осознает свою поэтическую и одновременно почти физиологическую избранность.

Вам – книги мнимая раскрытость,

Мертва печатная листва.

Спасет – двусмысленность и скрытность

От большинства…

…Спасение от большинства для Харитонова с его художественным миром и оригинальной сексуальностью означало естественную возможность жить и творить.

И дальше…

Условленный огонь из ставни

Приотворенной – гений жжет.

С того, кто ждал, – намека станет.

Глаз начеку – того, кто ждет.

Для полуночников с томами

Моргнет из-за стеллажных стекол;

Язык, который за зубами,

Вот так красноречив и тепл…

Все эти образы - отворенное в сад окно, огонь мысли… – банальные трафареты советской поэзии 1960-х годов. Но Харитонов уже обращается к себе и себе подобным на ином языке, понятном лишь избранным. Остальным он обещает молчание, в котором услышат витийства лишь только «бесплодные гибельные цветы». Так он называл братьев геев в своем единственном декларативном тексте, озаглавленном соответствующим образом – «Листовка». «…И как цветы, – продолжает Харитонов, – нас надо собирать в букеты и ставить в вазу для красоты. Наш вопрос кое в чем похож на еврейский. Как, например, их гений, по общему антисемитскому мнению, расцветает чаще всего в коммерции, мимикрии, в фельетоне, в художестве без пафоса, в житейском такте, в искусстве выживания, и есть, можно сказать, какие-то сферы деятельности, нарочно созданные ими и для них – так и наш гений процвел, например, в самом пустом кисейном искусстве – балете. Ясно, что нами он и создан. Танец ли это буквально и всякий шлягер, или любое другое художество, когда в основе лежит услада...»

«Листовка» – своеобразный гей-манифест эпохи брежневского застоя как любая декларация упрощает проблемы, но очень точно расставляет акценты, важные для Харитонова, не избежавшего влияния склонной к категоричным выводам всякой советской идеологии. И первый акцент падает, словно по созвучию, на… евреев. Об антисемитизме Харитонова сказано достаточно много. Он не был воинствующим антисемитом, но, кажется, не переносил жидов на физиологическом уровне. Во-первых, с детства был слишком пресыщен жиденятами – с ними «было легче сходиться на почве того, что не будут с тобой прямо и грубо…» Во-вторых, они сверх меры напоминали ему самого себя – правильно благовоспитанного интеллигентного мальчика, от чего всю свою жизнь он стремился избавиться.

Человек, выбиравший путь гомосексуала, выпадал в самый осадок советской жизни, на дно ее. Действительность не могла предложить ему ничего, кроме беспорядочных связей. «Семейство однополых невозможно. Это дело блядское...» – вывод героя Харитонова, к которому он, судя по всему, пришел в жизни и сам.

К прозе Евгения Харитонова и в самиздате 1970-х годов относились довольно настороженно именно из-за ее темы – «…дела блядского». Отталкивала не сосредоточенность писателя на своей внутренней биографии (исповедальность стала для литературы застоя привычной), ни даже узорчатый язык Харитонова, а именно откровенность «некоторого личного свойства, раскрывающаяся в теме, им разрабатываемой». Таковой, по словам писателя Владимира Сорокина, была, например, реакция на Харитонова поэта из старшего поколения «самиздата» (еще времен «Синтаксиса» конца 1950-х) Всеволода Некрасова. То есть и в довольно либеральной интеллигентской среде сексуальная ориентация Харитонова подчас вызывала некоторую настороженность. Причем, Сорокин не случайно вспоминает именно о реакции Некрасова на Харитонова, так как их очень роднят эксперименты в области поэтики. Некрасов, восхищавшийся тем, как пишет Харитонов, был «шокирован» тем, о чем он пишет.

Пугала, впрочем, не сама гомосексуальность Харитонова, а то, что он посмел вынести эту сферу человеческих отношений в литературу такого рода, которая не воспринималась иначе, кроме как в качестве самого интимного дневника. Такому впечатлению от текстов Харитонова во многом способствовал и их неповторимый алитературный язык. Для следователей и экспертов советских спецслужб (каких угодно, КГБ, МВД) признание в авторстве таких текстов – равнозначно чистосердечному признанию в совершении уголовного преступления. К тому же, для них, их экспертов от соцреализма, фонетическое письмо Харитонова – это не литература. Это именно собственноручное признание вины. И возможность получить это признание появилась у власти в 1980 году.

Только что основанный Московский клуб беллетристов, «ответственный лишь перед жизнью и культурой» представил в самиздате альманах «Каталог». В нем впервые была опубликована проза Харитонова, до сих пор не имевшего особых проблем с властью. Еще не утих скандал с первым бесцензурным советским альманахом «Метрополь» (1979), в котором в основном участвовали писатели, широко печатавшиеся и в официальных издательствах. В «Каталоге», напротив, собрались совершенно неизвестные в смысле литературы авторы, посмевшие к тому же в ноябре 1980 года обраться в ЦК и Моссовет с предложением издать свой сборник в количестве 300-500 экземпляров.

Этой дерзости власти простить не смогли и решили по полной программе отыграться на «тайном мужском союзе» семерых участников альманаха. Евгения Харитонова вызвали в органы, «затаскали» больше других, потому что было, чем угрожать. Главным аргументом сразу же стала 121 статья.

Друзьям Харитонов рассказывал о нескольких обмороках во время допросов и визитов следователей, они начались еще в 1979 году, когда был убит его любовник Александр Волков. Харитонов, организовавший похороны Волкова, оказался среди подозреваемых. Позже выяснилось, что Волков погиб во время садо-мазохистких игр со своим дядей, у которого жил. Вся эта история воплотится в новелле «Слезы об убитом и задушенном».

Харитонов как будто предчувствовал свой возможный уход или арест. Незадолго до смерти озаботился публикацией своих текстов на Западе. Собрал их в одну рукопись под названием «Под домашним арестом…» За день до смерти закончил свое последние произведение – пьесу «Дзынь».

…Собранные в двухтомник, подготовленный Ярославом Могутиным и Александром Шаталовым, тексты его в наиболее полном виде были изданы только в 1993 году.

Жизнь Харитонов оборвалась внезапно жарким июньским днем 1981 года на Пушкинской улице (ныне Большая Дмитровка) в Москве. Он умер от инфаркта. Врачи, проводившие вскрытие, уверяли, что все сердце было в рубцах. Не подозревая – не замечая – болезни, он перенес восемь микроинфарктов. Девятого сердце не выдержало…

Он умер вовремя. Примерно через год после его смерти альманах «Каталог» вышел в издательстве «Ардис». И если бы у него хватило сил выдержать расследование, начатое спецслужбами, то он, конечно же, оказался бы в тюрьме. Всего лишь пять лет назад у властей был «удачный» опыт осуждения Сергея Параджанова по 121-й статье…

Но Харитонов не просто не был борцом: он не умел и не мог сопротивляться, потому что на подобное сопротивление у него, занятого более всего своими личными переживаниями, не хватало даже физических сил.

Евгений Харитонов нигде и никогда не играл в гомосексуализм - на сцене, в литературе, а тем более в жизни. Его проза – отражение советской гей-субкультуры 1960-1970-х годов. Он всего лишь двигался в ту сторону, куда ушла двумя десятилетиями раньше вся советская литература – к искренности. Но в своем поэтическом прямодушии он зашел так далеко – туда, где художественные законы столкнулись с нормами УК СССР.

В искусстве со своей «запретной темой» Харитонов испытал неизведанную степень одиночества. «Мы есть бесплодные гибельные цветы…» – так начал он свою «Листовку». А вот как закончил: «В косной морали нашего Русского Советского Отечества свой умысел! Она делает вид, что нас нет, а ее Уголовное уложение видит в нашем цветочном существовании нарушение Закона…»

Но надежду, питавшую его жизнь, Харитонов черпал в других законах и заветах. Изнеженный и лукавый «ангел падения» – весь «в бусах, бумажных цветах и слезах» – он знал, что где-то «у Бога под сердцем» ему уготовано «первое место в раю и Божий поцелуй…»

«Бело-розовый, нежный, пушистый…». Юрий Богатырев (2 марта 1947 – 2 февраля 1989)

Актеры, как, впрочем, и знаменитости других профессий, остаются в памяти обывателей по двум причинам – из-за скандалов, слухов и сплетен, которыми окружена их жизнь, или благодаря таланту и ролям, которые запоминаются гораздо сильнее скабрезных историй и подробностей. Слава Юрия Богатырева – последнего свойства: она заработана путем невероятного творческого напряжения и мощи – в кино и на сцене. Это впечатление огромной силы и энергии, которые заключал в себе облик популярного в 1970-1980-е годы актера, сопровождало Юрия Богатырева всю его творческую жизнь. Тем невероятнее казался его внезапный уход в марте 1989 года.

…Гипертонический криз, который привел к скоропостижной смерти, был вызван смешением большой дозы антидепрессантов и алкоголя. На следующее утро из квартиры исчезли ценные вещи, несколько тысяч долларов, полученные в качестве гонорара за фильм «Очи черные», десятки рисунков артиста, выставка работ которого вскоре должна была открыться в театральном музее имени Бахрушина.

После смерти Юрия Богатырева последовали еще две…

Через год покончил жизнь самоубийством последний приятель артиста Богатырева – Саша Ефимов. Через три – от СПИДа скончался один из его близких друзей, по словам Вячеслава Зайцева, «единственный человек, который пытался быть ему полезен», Василий Росляков.

…Юрий Богатырев родился в семье морского офицера Георгия Богатырева. А его мама, Татьяна Васильевна, происходила из тверских крестьян. Познакомились родители в Ленинграде, когда Георгий был еще курсантом военно-морского училища. Поженились в 1937-м и сразу уехали во Владивосток. Так начались годы скитаний военного офицера по Советской стране. Мама Юры долго не могла забеременеть, и мальчик оказался долгожданным ребенком, появившимся на свет в марте 1947 года. В конце 1950-х семья переехала в Подмосковье…

В детстве, по воспоминаниям Татьяны Васильевны Богатыревой, ее сын страдал странной формой лунатизма: вставал, наряжался в шелковый матушкин халат с черными страусами на голубом фоне, водружал на голову шляпу с пером и вуалью и бродил по квартире. Днем своих ночных костюмированных похождений Юра помнить не мог. Родители наблюдали за необычным поведением сына, но не препятствовали ему, и вскоре спектакли под покровом ночи прекратились. Но зато днем Юра стал устраивать во дворе настоящие кукольные шоу. Свою дворовую театральную труппу он собрал исключительно из девочек: с ними он чувствовал себя гораздо увереннее, чем с пацанами, которые измены такого рода не прощали и нещадно дразнили его «девчоночником»…

Игры в «войнушку» оставляли мальчика равнодушным, зато он удовольствием занимался рукоделием – сам шил костюмы для кукол, увлекался живописью. Куклы стали тем миром, в котором Юра смог соединить свою тягу к лицедейству с интересом к изобразительному искусству. Не удивительно, что после школы он поступил в Художественное училище, правда, не окончил его и нацелился прямо в Щукинское училище.

Впрочем, еще в школе он стал артистом настоящего театра – Детского кукольного на Ленинских горах. Там в постановке по Владимиру Маяковскому ему доверили сразу несколько ролей и назначили ведущим. Он в черном костюме с галстуком объявлял участников и комментировал происходящее – был единственным актером среди кукол. Позже эту постановку показали в прямом эфире советского телевидения. Юра держался блестяще.

В Щуке, как ласково называют воспитанники свое театральное училище, Юра попал в первый набор Юрия Катина-Ярцева, талантливого актера и педагога. Курс оказался очень удачным – с Богатыревым учились Константин Райкин, Наталья Гундарева и Наталья Варлей. Последняя вспоминает, что сокурсники ласково называли его «пельмень» или «бело-розовый», подчеркивая какую-то особенную пушистость и нежность Богатырева в общении с людьми.

Несмотря на свою «бело-розовость», о которой будет говорить не только Варлей, физически Юра производил довольно серьезное впечатление своими мощными руками и атлетической фигурой (его огромные руки называли «верхними ногами»). Но этот настоящий атлет никогда ни с кем не дрался. А на съемочной площадке фильма «Свой среди чужих, чужой среди своих» выяснилось, что он не знает, как складывать кулак, и по-женски прижимает большой палец к ладони.

Режиссером картины был Никита Михалков. И для Богатырева, и для Михалкова – это первая большая работа в кино. Они познакомились еще студентами, и Михалков пообещал после армии (Богатырев в армии не служил из-за проблем с сердцем) обязательно снять Юрия в своей ленте. Тот стал готовиться к роли и худеть на одних капустных котлетках.

Никита Михалков – режиссер, который открыл в кино самые разные амплуа Богатырева как артиста. Лучшие свои роли он сыграл именно в фильмах Михалкова. После «…Чужих…» (1974) был образ мифического Владимира Максимова в «Рабе любви» (1975), где Богатырев просто присутствовал на обложках журналов. Потом специально «под Богатырева» была написана роль Сергея Войницева, «прекраснодушного бездельника-либерала» в «Неоконченной пьесе для механического пианино» (1977). Наконец, Штольц в «Нескольких днях из жизни Обломова» (1979) и незабываемый Стасик в нашумевшей «Родне» (1981). В 1987 – «Очи черные»… Интересно, что и роль генерала Радлова в «Сибирском цирюльнике» также писалась для Юрия, но фильм Михалков начал снимать уже после смерти актера.

…После училища Богатырев работал в театре «Современник».

С жильем в Москве у него всегда были проблемы: до конца 1970-х он мотался по квартирам друзей и приятелей. Дольше всего прожил на квартире Райкиных. Константин Райкин, который считал Богатырева своим другом, вспоминает, что он никогда не был против «женской работы». С удовольствием убирал квартиру, готовил ужин, мыл посуду. Позже, когда Юрий поселился у режиссера Александра Адабашьяна, случилась та же история. Адабашьян так и остался уверен в том, что эта такая поза – форма благодарности за возможность иметь кров. Но Богатырев, своего дома не имевший, просто очень любил заниматься домашними делами.

В начале 1970-х работа в театре не приносила Богатыреву большой творческой отдачи. Так часто бывает у молодых актеров. Не складывалась и личная жизнь, тогда как коллеги по сцене и кино заводили семьи, а то и не одну. Восходящая звезда и наследник знаменитого рода Михалковых посоветовал Юрию взять в жены одну из своих бывших. Наверное, в ответ Богатырев, который слыл острословом, что-нибудь съязвил. Но в глубине души очень тяжело переживал свое одиночество и сексуальную «странность». Бутылка портвейна, которую обычно распивали в общежитии с друзьями, все чаще оказывалась напротив, одна – на пустом столе. И тогда он спешил, например, к Наталье Варлей и другим женщинам-подружкам, которые не могли стать его любовницами, но заменяли ему друзей, как это часто бывает у определенного типа гомосексуалов.

Наталья Варлей вспоминает о ночных визитах Юрия с бутылкой водки в свою коммуналку на Суворовском бульваре: «…он мог выкричать все, что накопилось в душе и требовало выхода». Друзья Богатырева вообще отмечают эти постоянные смены настроения, хотя они и не были какими-то необъяснимыми срывами. У каждого психологического сбоя Юрия обнаруживались веские причины. Однако окружающим они могли показаться ребячеством. А это было всего лишь проявлением непосредственности и искренности, которыми отличался характер Богатырева.

В 1977 году Богатырев ушел из «Современника» и начал служить во МХАТе. Актерским триумфом в этом театре стала для него роль Клеана в «Тартюфе» (1981) в постановке Анатолия Эфроса. Спектакль оказался одним из главных событий театральной Москвы начала 1980-х. Кстати, в 1981 году ему дали «Заслуженного артиста России». «Народного» он получил уже на «закате» своей мхатовской карьеры, в 1988-м, когда печатать на программках «засл.арт.» перед фамилией Богатырева стало просто неприлично.

Но одновременно с театральной славой у Богатырева появились проблемы с алкоголем. Во МХАТе 1980-х невозможно было не пить – это была часть жизни театра во главе с Олегом Ефремовым. Вытащить Богатырева из алкогольной ямы взялась переводчица Кларисса Столярова. Спектакль «Юристы», который поставил немецкий режиссера Гюнтер Флеккенштайн, дважды отменяли из-за запоев Богатырева. Столярова уложила его в больницу, где артиста, как говорится, «зашили…»

И вот здесь, за кулисами, в пьянстве и одиночестве начинается личная жизнь актера, недавнего нашего современника, о которой, если и стоит говорить, то, наверное, очень осторожно. «Художник интересен своим творчеством, а не личной жизнью. Ведь после себя он оставляет произведения…», – замечает, рассуждая о судьбе Юрия Богатырева, актер Всеволод Шиловский.

Нет, все-таки стоит, потому что после смерти Богатырева его друзья, как один, твердили о несправедливости этого ухода. Они видели в Богатыреве современную мегазвезду, которая с легкостью могла бы почивать на лаврах… Но самые яркие творцы, как выяснилось, не сгорают в огне искусства, а тонут в болоте неустроенной личной жизни.

В театре Юрий Богатырев – гомосексуал и одиночка – имел не только друзей. Кто-то предпочитал называть его чудаком, другие – завидовали: даже тому, от чего сам Юрий страдал. Он жил один – у него не было ни жены, ни детей. Кто-то называл это свободой, а для талантливого человека – это могло оказаться тюрьмой.

Из близких Богатыреву женщин нельзя не назвать актрису Надежду Серову. Она стала «законной женой» Юрия («наш брак был благородный порыв»), но при этом о существовании жены мать Богатырева узнала на следующий день после смерти сына. Они разъехались как раз незадолго до того, как Юрий из общежития в центре Москвы, на Манежной улице, переехал в квартиру в Гиляровском переулке. Надежда Серова была его соседкой. Брак случился внезапно, вместе они не жили, просто помогали друг другу – скрашивали одиночество, провели много дней за беседами-разговорами.

…Когда он лечился в клинике, участие в его судьбе пытался принять врач Игорь Арцис. Он же вел в те годы сексологический прием и как опытный психолог «пытался вывести на откровенный разговор» об особенностях сексуальности актера. Не получилось…

Психологическая проблема, разрушавшая Богатырева изнутри, была в том, что, по словам Адабашьяна, «свою «непохожесть» Юра переживал очень болезненно…» Быть может, только женщины, к которым он всю жизнь стремился как к верным подругам, могли понять и принять его таким, каким он был. И, наверное, никто не сказал Богатыреву более правильных слов, чем актриса Наталья Гундарева: «Успокойся, да, ты не такой, как все… Но ты разве кому-то хуже делаешь? Ты кого-то заставляешь страдать? Кому это мешает? Это твое – и все».

Но ведь мешало же. Мог ли Богатырев жить тогда с любимым мужчиной свободно и легко, как ему того хотелось? Конечно, нет… Во-первых, он всегда находился под гнетом возможного уголовного преследования. Реальным примером может служить судьба коллеги Богатырева по кинематографу Сергея Параджанова. Во-вторых, слухи, сплетни, давление родителей, желающих иметь внуков. Наконец, ощущение своей неполноценности везде и во всем, начиная с бухгалтерии (налоги на бездетность и холостяков) и заканчивая светскими вечеринками.

С детства страдая сердечным недугом, обладая тонким характером, болезненно воспринимающим любые обиды, в зрелом возрасте осознав свою «необычность», Богатырев оказался под жестким прессингом общественных стереотипов. Виной всему – обычная гомофобия, которая была частью советской системы и не только не давала геям выйти из чулана, но и заставляла их строить вокруг себя бесконечные футляры алкоголизма и того духовного и физического болота, в котором они были вынуждены прятать свои чувства и желания.

«…Невыносима легкость бытия». Тимур Новиков (24 сентября 1958 – 24 мая 2002)

Тимур Новиков – лидер петербургского неоакадемизма, мозг альтернативной питерской культуры 1980-х – 1990-х годов.

В 1989 году Новиков явился инициатором основания Новой академии изящных искусств, во многом определившей направления культурной жизни северной столицы России конца ХХ века. «Новая академия изящных искусств» начиналась с художественной декларации собственной гомосексуальности в самиздатовском журнале «Кабинет» (1989).

Беседа с Тимуром Новиковым и Сергеем «Африкой» Бугаевым, которую провели Маргарита и Виктор Тупицыны, была позже опубликована в первом номере литературно-художественного гей-журнала «РИСК» (1995).

В довольно сложной культурной программе Новикова трудно вычислить подлинное значение гомосексуализма. С одной стороны, это была художественная поза – перед «новыми классиками» стояла цель «опустить» модернизм. С другой стороны, для тех, кто приходил за авангардом – постмодернистов, однополая сексуальность часто одновременно становилась и способом жизни, и изобразительным приемом – технологией существования в пространстве искусства. Наиболее яркими в этом отношении фигурами в окружении Новикова были художник Кирилл Миллер (в начале 1990-х он запомнится широкой публике совместным с Вовой Веселкиным музыкальным гей-проектом «ОВД»), а также незабываемый Владик Монро, его Новиков считал первым русским фриком.

К концу 1980-х Новиков, по словам Бугаева, был знаком с «американской гомосексуальной свободой» «сантиметров на двадцать». За этой, скажем так – метафорой, в беседе с Тупицыными Новиков и Бугаев хором признаются в своей культурологической гомосексуальности. Ответ звучит буквально: «Да, мы педерасты…»

Для Новикова такой «гомосескуализм» был в первую очередь удобным способом развенчания – «опускания» – авангарда. Сама изобразительная провокация, превращающая авангард искусства в его арьергард (так происходит смена вех), ассоциируется с «деконструкцией гетеросексуального». «Объясню последовательно, – форсирует Новиков, – вот в камеру заходит новых зэк – такой важный, ну... бывший издатель журнала и т.п. Вдруг к нему подходят блатные, снимают с него штаны, ебут и заставляют сосать хуй. Вот это, например, и называется «опустить».

Виктор Тупицын вообще, кстати, склонен противопоставлять «гетеросексуальную московскую ному» «отчасти гомосексуальной ленинградской номе…»

Но для гей-движения в России гораздо важнее неоклассических игр Новикова, в которых принимали участие его приятели, геи и бисексуалы (художники, музыканты и литераторы), были те проекты, в которых гомосексуальность выплескивалась на поверхность и становилась фактом общественной жизни…

Речь идет о важной и не только теоретической роли Новикова в развитии клубной жизни в России, о чем он рассказал в статье для журнала «ОМ» «Как я придумал рейв» (1996).

В 1988 году Новиков впервые оказался за границей, прожил в Нью-Йорке около года, посещал центры клубной жизни в Лос-Анджелесе, во Флориде и на Майами. После возвращения в Россию в 1989 году вместе с Георгием Гурьяновым он провел первую в Ленинграде рейв-вечеринку с ди-джеем. Непосредственными участниками шоу должны были стать и такие привычные для Америки и Европы персонажи клубной жизни, как трансвеститы, геи, лесбиянки и то, что называется drag gueen.

«…Это была дискотека с хаус-музыкой и элементами техно, для пущего веселья мы организовали шоу «Голос альтернативной певицы». Альтернативными певицами у нас были небезызвестный ныне Владислав Юрьевич Мамышев (Монро), менее известный человек по имени «Алла Пугачева» и еще менее известный и ныне проживающий в Германии – «Сандра». <...> Поскольку сексуальные меньшинства очень ярко выражают себя в области внешнего вида, максимально броско одеваются и пользуются косметикой, то мы пригласили большое количество представителей сексуальных меньшинств. Для них вход на дискотеку был дешевле, чем для остальных. Цены были смешные, для всех вход стоил 10 рублей, а для сексменьшинств – 5. Я сам осуществлял фейс-контроль и решал, кому за сколько продавать билет».

Таким образом «…первая дискотека с ди-джеем одновременно была и первой дискотекой сексменьшинств, и первым Drag Queen шоу, – пишет Новиков, – но надо сказать, что тогда сексуальные меньшинства у нас еще не были легализованы, и поэтому мы боролись за права всех «униженных и оскорбленных». С тех пор как статью за гомосексуализм отменили, я никогда больше не интересовался и не занимался этим движением…»

Тем не менее, в 1991-м, за два года до отмены 121.1. статьи, Тимур Новиков принял участие в мероприятиях, проходивших с 23 июля по 2 августа в Москве и Санкт-Петербурге на деньги, собранные Романом Калининым во время его поездке по Америке. На Пушкинской, 10, где в 1993 году будет открыт Музей Новой Академии Изящных Искусств, а также в галерее Сальвадора Дали, принадлежащей Кириллу Миллеру, работала секция культуры и искусства. Выступление Тимура Новикова, которого петербургские газеты называли «признанным теоретиком розово-голубого искусства» («Вечерний Петербург»), открывало заседание гей-культурологов из других стран.

В это время Новиков также принимал участие в работе Фонда Чайковского, который некоторое время возглавляла искусствовед Ольга Жук. «Мы работали вместе с Тимуром Новиком, – вспоминает Жук в интервью молдавскому центру «ГендерДок-М», – великим художником современности, который недавно умер от СПИДа. В качестве основной была работа над программами по ВИЧ/ СПИДу и защите прав сексуальных меньшинств, искусству и культуре».

Последние годы жизни Тимура – это медленное физическое угасание. Все подозревали СПИД. За шесть лет до смерти Новиков полностью ослеп. С того времени, по словам лидера питерского литературного декаданса писательницы и переводчицы Маруси Климовой, некоторые его и «похоронили». «Но он всякий раз возвращался откуда-то из больницы, бодрый и невозмутимый…». Болезнь Новикова, о которой он предпочитал не говорить, активно обсуждалась в окололитературных кругах и Рунете. Некоторые считали слухи о СПИДе очередным «художественным проектом» – «говорят, бородатый православный старец болен СПИДом». Новиков предал анафеме гомосексуализм и заговорил о православии. В этом виделось все то же противостояние (Сергей Кузнецов) «левого авангарда», почувствовавшего вкус к теоретическому и бытовому гомосексуализму, и питерского «постмодернизма».

А противостояние, напротив, начиналось с гомосексуальных деклараций еще в конце 1970-х годов, когда в Ленинграде оформился круг художников, вошедших позже в группу «Новые художники» (1982), основанную Новиковым. В это же время Тимур организовал на своей квартире постоянно действующую галерею «АССА», интерьеры квартиры запечатлены в одноименном фильме Сергея Соловьева. Там, кстати, состоялась и одна из первых неофициальных персональных выставок Новикова.

Позже официальные вернисажи его работ прошли в Финляндии (1989), потом в Австрии, Германии и США (1991). И только пятая выставка состоялась в Москве, на ВДНХ СССР – в павильоне «Космос» во время знаменитой «Гагарин-party», которую Новиков оформил как художник. В 1990-е годы – это время триумфа Тимура Новикова в качестве автора и куратора многочисленных арт-проектов и художника – прошло более 30 его вернисажей в 7 странах мира.

«Новые художники» еще в 1983 году превратились и в «Новых композиторов». Новиков принимал участие едва ли не во всех «Поп-механиках» Сергея Курехина до середины 1990-х годов, то есть до обострения своей болезни. Пожалуй, он полностью проигнорировал только Международный междисциплинарный фестиваль памяти Курехина, который проходил в русско-турецких банях Бруклина. Некоторые, кстати, полагают, что идея фильма о Ленине-грибе была подсказана Курехину Новиковым.

«Самый интересный музыкальный объект, сделанный Тимуром – это «первый русский синтезатор «утюгон» <…>. Утюгон представлял собой старый прямоугольный кухонный столик, вероятно, найденный на помойке или брошенный хозяевами на старой квартире. С одной стороны в столешницу были вбиты гвоздики, на которые гитарными струнами были подвешены старые чугунные утюги. Около струн на столешнице крепились гитарные звукосниматели, передававшие сигнал на дешевые гитарные флэнжер и дилэй и далее на усилитель и колонки. С другой стороны в стол были воткнуты острыми концами различные кухонные ножи, вибрация которых также снималась гитарными звукоснимателями, возможно, в столешнице были также звукосниматели – от самых дешевейших старых проигрывателей» (Сергей Летов, «Поминальные заметки о Тимуре»).

Новиков также работал с группой «Кино», был художником и постановщиком многих ее концертов. Театр интересовал Новикова не меньше, чем музыка и изобразительные искусства. В 1984 году он основал «Новый театр» и поставил несколько спектаклей, среди которых – «Анна Каренина», «Идиот», «Стреляющий лыжник», «Балет трех неразлучников»…

Уже потеряв зрение, Новиков взялся писать новое и издавать старое... В 1998 году вышло собрание его теоретических статей «Новый русский классицизм», подготовленное Государственным Русским музеем. Вместе с А. Хлобыстиным он взялся издавать газету «Художественная Воля».

В 1999-м в сотрудничестве с А. Медведевым Тимур Новиков работал над книгами «Похищение Европы» (I-II том), «Похищение разума». В 2000 году издал сборник лекций «Горизонты», в 2002 году – первую на русском языке биографию Короля Людвига II Баварского (совместно с Медведевым).

«Он был по-настоящему, в самом лучшем смысле этого слова, «аморален». Образно говоря, ему удалось превратить мораль в ничего не значащую бутоньерку на своем сюртуке. Вне всякого сомнения, Тимур был русским денди, и с ним теперь умерла целая эпоха в отечественной культуре, о которой еще не раз с тоской вспомнят удрученные потомки…», – написала Маруся Климова на сайте Gay.Ru в своем посмертном эссе о Новикове. «Незадолго до смерти Тимур признавался мне, что доволен тем, что достиг в жизни практически всего…», – уточнила она.

«Лидер эмоционального меньшинства…». Роман Виктюк (28 октября 1930)

В интервью журналу «Квир» в июне 2004 года выдающийся режиссер Роман Виктюк отметил, что одна только «высота любви» категорически опровергает существование какого-либо «сексуального меньшинства». «Человек по своей природе – андрогин, мы спинами соединены и со зверем, и мальчик с мальчиком, и мальчик с девочкой, и девочка с девочкой, и ребенок со взрослым. Все это потом было реализовано в культуре…» Человек-андрогин – истина и для жизни, и для театра Виктюка. Платоновская идея о «двух половинках человека», о которой, по словам режиссера, в Советском Союзе молчали даже преподаватели философии, – и стала основой его драматургии: «…актер своим воображением может проникнуть в любую душу любого существа».

Быть может, до недавних пор в его театре мы не могли найти воплощение «любви со зверем», но вот первая театральная премьера 2005 года – «Коза, или кто такая Сильвия?» Эдварда Олби. Вторая, ну, быть может, третья – после Лондона и Бродвея – постановка «последнего детища» главной величины драматургии XXI века… Сыграть, что «любить можно все», великий театральный маэстро доверил своему вечно девятнадцатилетнему ученику – актеру Ефиму Шифрину.

Роман Виктюк родился в Европе – на Западной Украине во Львове, где всегда были сильны антиимперские настроения, в интеллигентной учительской семье. Еще мальчишкой он собирал ребят на городской площади Рынок и представлял с ними все, что ему удалось увидеть на сцене местного театра. Позже в школьном театре среди первых ролей дитя свободы Виктюка была юная коммунистка Зоя Космодемьянская…

Тем временем родственников Виктюка коммунисты сослали в Сибирь. А окна школы, в которой учился Роман, смотрели прямо во двор пересылочного пункта НКВД. Верующий пионер Виктюк, выходя из школы, срывал красный галстук – атрибут любого юного коммуниста – и бежал домой, на свободу. Поэтому решение отправиться после школы из Западной Украины в Москву, логово режима, поработившего сотни народов с окраин России, и родителям и друзьям могло показаться только «безумием».

Но Виктюк благополучно выучился на актера. И с конца 1950-х годов, после службы в армии, играл в нескольких театрах на Украине, в том числе в Киевском театре юного зрителя, откуда был уволен по недоразумению… Молодогвардеец, которого изображал актер Виктюк, пукнул на сцене в самый патетический момент, когда вражеская пуля должна была пронзить сердце пламенного патриота. Если бы не этот сценический конфуз, узнали бы мы Виктюка-режиссера?

Первый спектакль, поставленный режиссером Виктюком во Львове, назывался «Все это не так просто». Пьеска о проблемах воспитания, в которой облроно усмотрело «сексуальное развращение молодежи». Второй его спектакль – «Город без любви»; именно о пробуждении и переживании этого великого чувства пытался говорить Виктюк…

В конце 1960-х он возглавил Театр юного зрителя в провинциальном Калинине, где решил ставить Шиллера – «Коварство и любовь». Для того чтобы начать работать над спектаклем, в одну секунду сочинил письмо Клары Цеткин к Крупской с пожеланиями Ильича. Такие «интеллектуальные диверсии» Виктюк совершал за свою театральную карьеру неоднократно. То закончит спектакль о коммунистах греко-католическими песнопениями, то «Нобелевскую лекцию» Солженицына выдаст за дневники Гольдони…

Спектакль в Калинине увидел Марчелло Мастрояни. В Калининской области как раз в это время снимали фильм «Подсолнухи». Мастрояни написал потрясающий отзыв о «европейском театральном уровне» в русской Сибири. Не меньше – уже рецензией знаменитого француза – были потрясены чиновники. В местных газетах появились «жуткие» статьи. Виктюка уволили.

Но не так-то просто убить в Виктюке режиссера – до тех пор, пока в нем живет актер. Вместе со всей труппой – 30 актеров выпускников «щуки» – он отправился в Вильнюс, куда самолично устроил себя, разыграв угрожающий телефонный звонок из Министерства культуры литовскому чиновнику. Четыре года, с 1971-го по 1975-й, – это до сих пор самый долгий по времени роман Виктюка с одним театром. С середины 1970-х он надолго не задерживается ни в одном из театральных коллективов. Это был своего рода «партизанский» способ существования свободного творческого человека в государстве, где царили невероятные идеологические запреты, в которых с трудом разбирались даже их авторы.

Зато многие спектакли, поставленные Виктюком, стали настоящими театральными долгожителями. Во МХАТЕ с 1982 года идет «Татуированная роза» со звездой советского кино Ириной Мирошниченко. В Театре им. Моссовета 25 лет представляли «Царскую охоту», любимый спектакль заграничных коммунистов времен застоя.

Уже в период работы Романа Виктюка в Калининском театре имени Ленинского комсомола пошли слухи о его гомосексуальности. Несмотря на преследования гомосексуалов в СССР, во времена правления Леонида Брежнева подобные предположения для людей творческих не всегда заканчивались тюрьмой. Зато служили удобным способом манипуляции, приемом очернить человека, поводом пустить вослед гнусный слушок. И тогда любые идеологические претензии «непуганых идиотов» казались вмешательством не только в творческую, но и личную жизнь. Так было в том случае, когда речь шла не о художнике-дельце, для которого сцена – лишь способ обеспечения своего быта, а о творце, для которого жизнь – это сцена. Роман Виктюк принадлежал и принадлежит к плеяде людей, у которых есть только театр. Интересно, что даже с конца 1980-х годов, когда желтая пресса в России принялась старательно перерывать ворохи постельного белья знаменитостей, Виктюк так и не стал объектом хотя бы одного публичного скандала. При этом интерес обывателя к личности Виктюка и подробностям его быта – огромен.

Роман Виктюк никогда не рассказывает о своих интимных тайнах. И это понятно: у большого художника есть один внутренний секрет – то, что происходит в мастерской его сердца и души. Относительно Виктюка это не просто слова. Он последовательно отстаивает эмоциональную природу любви.

«Влюбленность – это единственное мое состояние, другого я не знаю. Если его нет, не может быть никакой работы», – признался Роман Виктюк в интервью Ярославу Могутину в 1993 году. С тех самых пор фразы о любви, способной «пробивать любые стены и долетать до любой части земного шара», можно услышать в каждом публичном выступлении режиссера. Возможность петь о великой всепроникающей любви – ярко, феерично, без оглядки на туманные идеологические запреты – дала Роману Виктюку Перестройка. Начиная с юности Виктюк хранил в себе «светоносное начало любви», оно помогало ему сопротивляться «ненависти, злости, зависти – всему тому, что государством культивировалось…»

В 1988 году в театре «Сатирикон» он поставил пьесу Жана Жене «Служанки», в которой мужчины играют женщин. Для Виктюка-художника это был еще один смелый и удавшийся творческий эксперимент, доказывающий бесполую природу любви одной только возможностью сыграть это на сцене. Потому что настоящее актерское мастерство не может быть основано на чувственной лжи.

«Служанки» стали сценическим прорывом к андрогинности, одновременно стремительным броском русского театрального искусства к мировому наследию – а ведь мы были лишены возможности общения с ним многие десятилетия. Вокруг Романа Виктюка немедленно возникла аура главного гей-режиссера современного российского театра. Гомосексуалы, прежде лишенные возможности сопереживать искусству, которое продвигало их к познанию своего внутреннего мира и природы, превратили Виктюка в настоящую икону. Со «Служанками» Виктюк объехал более 30 стран. Вокруг театров стояли кордоны полиции, на бис повторялись целые действия, но публика не отпускала…

Вслед за «Служанками» последовала «Федра» (1988) в театре на Таганке, где зазвучали темы любви Марины Цветаевой и Софьи Парнок, а также женской привязанности поэтессы к своему сыну.

В 1991 году «Саломея» по Оскару Уайльду дала начало Театру Романа Виктюка. Спектакль, который «ребенок Роман Виктюк» называет своей «любимой игрушкой», сыгран около 300 раз. «Саломея» открывается сценой суда над Уайльдом, призывающим в качестве своего адвоката философию Платона. За два года до отмены в России статьи УК, преследующей гомосексуалов, Виктюк разыгрывает трагедию сопротивления любви страху, вызываемому «нравственными фантомами», а за ними на самом деле – пустота. Но из черных дыр правил и традиций, повергающих людей в состояние ужаса, давно ушла душа…

Еще более откровенно Роман Виктюк заговорил о бестелесной природе любви в спектакле «M. Batterfly» (1990) и, наконец, в первой пьесе на тему однополой любви современного драматурга Николая Коляды «Рогатка» (1993). Это история о «снах любви» инвалида афганской войны, грезящего о самоубийстве, и его восемнадцатилетнего друга.

Чуть раньше, в 1992-м, Виктюк поставил «Лолиту». Со времени премьеры «Служанок» режиссер словно пытался показать на сцене, что она – любовь – действительно бывает настолько разной, что подчас повергает в шок. «Сначала были нимфетки, потом – мальчишки, наконец – поэтесса с поэтессой…» И вот в начале 2005-го – коза и ее друг в исполнении Ефима Шифрина.

Не бояться, осуждать или обсуждать такую разную любовь зовет Роман Виктюк, потому что она, любовь, всегда – тайна. «Любовь имеет прямое отношение к тайне. Ее нужно просто ощущать, но не расшифровывать. Не уничтожать и не возвышать, это – величайшая глупота…», – сказал режиссер на страницах «Квира». Он, кстати, один из первых не побоялся рассказать о своем творчестве и жизни в интервью российскому гей-журналу…

Однажды Роман Виктюк признался, что, как только началась перестройка, он начал ставить те пьесы, которые «Надя Крупская, когда она была министром просвещения, <…> требовала из школьной программы и из библиотек вычеркнуть навсегда», потому что они «идеологически не воспитывают…». С начала 1970-х годов Роман Виктюк поставил в театрах двух десятков государств мира около 200 спектаклей, но «список Крупской» еще далеко не иссяк. Поэтому с середины 1990-х годов Виктюк занят строительством собственного театра, который должен открыться в стенах бывшего Дома культуры в московских Сокольниках.

И там мы не только увидим драму Виктюка, но и услышим его оперы. Свой первый оперный спектакль профессор кафедры режиссуры музыкального театра РАТИ Роман Виктюк поставил в Краснодарском театре. Последняя опера Петра Чайковского «Иоланта» была представлена в 2003 году под названием «Дочь короля Рене». И ее автор, Чайковский, как это было и с Уайльдом в «Саломее», вышел на сцену и стал героем действа: великий композитор сам рассказал нам историю о всепроникающей любви, способной победить все, что угодно, – даже слепоту.

В этих «краткосрочных спазмамах любви», по мнению режиссера, есть «высота и искренность», составляющие «божественную суть искусства». Вот этим и живет театр Романа Виктюка. И еще нежностью, которой режиссер однажды пожелал всем посетителям сайта Gay.Ru: «Мне хотелось бы, чтобы все мужчины чаще и больше давали друг другу нежности…»

«Высвобождение чувств». Елена Гусятинская (10 августа 1946)

В одном из гей-гидов по России, Украине и Белоруссии, изданном, кажется, в Австралии есть короткий анонс, посвященный московскому Архиву лесбиянок и геев (АЛГ). О хранительнице архива сообщается, что она предпочитает соблюдать инкогнито…

Архив, в который приезжают ученые, студенты, просто люди, интересующиеся проблемами гомосексуальности, со всего мира, действительно существует. Первая его часть – систематизированная библиотека более чем из 2000 книг – художественных, научных и научно-популярных – на русском и иностранных языках. Вторая – это несколько тысяч единиц хранения, обширное и разобранное в соответствии с правилами архивного дела собрание гейской и лесбийской периодики, а также коллекция вырезок из российских газет, начиная с конца 1980-х годов. Здесь можно найти всю гей-прессу, начиная с «Темы» Романа Калинина и заканчивая редкими рукописными номерами самиздатовской «Омской темы» 1990 года. И третья часть архива – дневниковая и литературная. Она включает в себя рукописи, дневники и письма гомосексуалов.

Создателя и бессменного хранителя архива зовут Елена Григорьевна Гусятинская. Она родилась в Москве в первый послевоенный год в интеллигентной семье. Окончив Институт иностранных языков, стала специалистом по французскому языку и с тех пор успешно работает в средней и высшей школе, а также практикует в качестве переводчика.

«Свою нетрадиционную ориентацию я ощутила довольно рано, еще в юности, – рассказывает Елена Гусятинская, – но так как эта тема в те годы, в 1960-е, была под совершенным табу, я особенно глубоко над своими желаниями не задумывалась. Хотя, поскольку я легко читала на иностранных языках, то у меня был, разумеется, некий объем информации по этому вопросу. Но в целом моя гомосексуальность оказалась зарыта глубоко в подсознание. С одной стороны, я это чувствовала, но, с другой – вела традиционный образ жизни: вышла замуж, развелась…»

Высвобождение чувств состоялось в конце 1980-х, когда в Советском Союзе стало набирать силу гей-движение. Елена Гусятинская была приглашена на знаменитую международную правозащитную конференцию летом 1991 года. «Я увидела там огромное количество людей одной со мной сексуальной ориентации, почувствовала себя в своей среде и поняла, что необходимо об этом говорить, отстаивая право на личную свободу. А главное, я поняла, что существует какой-то другой мир, в котором мне хотелось бы жить».

На конференции и кинофестивале у Гусятинской завязались контакты с активистами западных гей-организаций. Она узнала о том, что в мире активно развивается LGBT-движение. Существует гей-пресса, издаются книги, снимаются фильмы. Люди одной ориентации собираются, чтобы просто проводить вместе время – заниматься творчеством, поддерживать друг друга.

Из российских гей-активистов у Елены Гусятинской завязались контакты с Машей Гессен и Виктором Обориным (В. Гульчинским). Возможно, именно деятельность Виктора Оборина, основателя российского центра «ГендерДок», который с начала 2000-х годов успешно продолжает работать в Молдове, подтолкнула Гусятинскую к созданию своего архива. Виктор Оборин (с конца 1990-х годов живет в Канаде) собрал и обработал большой объем информации по российскому гей-движению. Основная часть его собрания сейчас находится в Homodoc (Амстердам).