Англичане в допетровской России

1. Англичане и русские во второй половине XVI века: диалог и противостояние

Весной 1557 г. Осип Непея возвращался на родину. Вместе с ним из Англии отплывали: представитель Московской компании Антоний Дженкинсон, аптекарь, врач и несколько ремесленников, которым английские монархи разрешили выехать на работу в Россию. Корабли достигли русских берегов 12 июля, и Непея вместе с нанятыми на царскую службу людьми немедленно отправился в Москву. Что касается Дженкинсона, то он отнюдь не торопился предстать пред очи царя Московии. Вместо этого он предпочел совершить путешествие по Русскому Северу — вверх по Двине, Пинеге, Сухоне, затем посетил Устюг, Тотьму. Купец и дипломат, опытный путешественник, избороздивший все Средиземное море, побывавший в Германии, Италии, Нидерландах, Испании, Португалии, Турции, Ливане, Алжире, Тунисе, на островах Родосе, Мальте, Сицилии, Кипре, а также в городах Дамаске, Иерусалиме, он немало нового и интересного для себя открыл в Московии. «В течение всего путешествия, — делился позднее своими впечатлениями Дженкинсон, — я никогда не входил в дома, но останавливался в пустых местах на берегу реки и вез с собою провизию. Тот, кто хочет путешествовать в этих странах, должен иметь с собою топор, огниво и котелок, чтобы добывать огонь и варить мясо, когда оно есть; в этих странах мало помощи от людей; ее можно получить только в городах»[41].

20 сентября 1557 г. Дженкинсон прибыл в «большой город» Вологду, откуда начался его путь в Москву. Он выехал из Вологды на почтовых санях 1 декабря и уже через 5 дней, преодолев 500 верст и минуя 14 почтовых станций, прибыл в Москву. 25 декабря Дженкинсон был принят царем, который дозволил поцеловать свою руку. Царь Иван Грозный, как отметил англичанин, сидел «на возвышении на красном троне, имея на голове богато украшенную корону и золотой жезл в руке, он был одет в золотую одежду, украшенную драгоценными камнями, вокруг царя сидели его вельможи, богато разодетые в золото и драгоценные каменья». Дженкинсон поклонился царю, после чего получил приглашение на обед.

Англичанин подробно описал церемонию обеда, состоявшегося при свечах в 6 часов вечера. «Царь обедал в большом прекрасном зале, посреди которого была квадратная колонна, очень искусно сделанная, вокруг нее накрыто было много столов, а сам царь сидел на самом возвышенном месте палаты; за его столом сидели его брат, сын его дяди, митрополит, молодой казанский царь и несколько вельмож; все они сидели по одну сторону стола. Тут же были различные посланники и другие иностранцы, как христиане, так и язычники, одетые в самые разнообразные одежды, всего в этом зале обедало до 600 человек, не считая двух тысяч татар — воинов, которые только явились с изъявлением покорности царю и назначены были служить ему в его войне с лифлянцами, но татары обедали в других залах»[42]. Дженкинсон сидел один напротив царя за маленьким столиком и, видимо, в знак особой почести получил из собственных рук Ивана Васильевича несколько кубков с вином и медом, а также блюд с мясом. Подобно другим западным путешественникам, англичанин был поражен великолепным убранством царского стола. «Вся посуда на моем столе была из золота и серебра, — писал он впоследствии, — такая же посуда была и на других столах; кубки были из золота, украшенные каменьями ценою не менее 400 фунтов стерлингов каждый, не считая серебра, расставленного на столах. Тут же стоял поставец с весьма богатым и роскошным серебром, которое не употреблялось. Среди прочих была вещь из золота длиною в 2 ярда, с башнями и драконовыми головами наверху, чеканной работы; тут же стояли золотые и серебряные бочонки с замками на втулках, очень искусно сделанные»[43].

Дженкинсону довелось повидать царя еще раз на Крещенье 4 января. Он наблюдал торжественный выход в церковь Ивана Васильевича с митрополитом и другими священниками. Все они были одеты «в богатые одежды, украшенные золотом, жемчугом, драгоценными камнями и дорогими мехами». Сам Дженкинсон предстал перед царем, облаченный в русское платье. Обряд крещения, за которым царь наблюдал, стоя у замерзшей реки «с непокрытой головой вместе со всей своей знатью», завершился торжественным обедом. Англичанин отмечал: «Обедало свыше 300 иностранцев. Я сидел, как и прежде, один прямо против царя, который посылал мне мясо, хлеб и напитки»[44].

Воспользовавшись доброжелательным к себе расположением Ивана Грозного, Дженкинсон получил у царя разрешение разведать путь в Китай через юго-восточную территорию Московского государства. Он достиг Бухары, где провел 4 месяца, после чего возвратился в Москву. Весной 1560 г. Дженкинсон отправился на родину. Сообщенные им сведения об открывавшейся перспективе торговли с Востоком, воодушевили Московскую компанию, которая спешно профинансировала последующую экспедицию путешественника. На этот раз своей целью англичане ставили открытие торгового пути в Персию. В 1561 г. корабль «Ласточка» отправился в путь. Англичане везли с собой грамоту от королевы Елизаветы Тюдор, вступившей на престол в 1558 г., а также сундук с драгоценностями в дар русскому царю. В 1562 г. разрешение на проезд в Персию англичанам было предоставлено.

Спустившись вниз по Волге, экспедиция достигла Астрахани, а затем персидских городов Казвина и Шемахи. Англичане добились от персов привилегий для своего купечества. Важным научным результатом экспедиции явилась составленная Дженкинсоном карта территории Русского государства и проделанного им пути в Персию. Впервые изданная в 1562 г. эта карта впоследствии выдержала множество изданий на разных языках[45]. Что касается английских купцов, то они теперь получали право торговли не только на Севере Русского государства — в Архангельске, Вологде, Ярославле, Великом Устюге, Новгороде Великом, Пскове, Дерпте, Нарве, но и на юге — в Казани, Астрахани, а также в Булгарин и Шемахе. В результате столь активной деятельности «купцов-предпринимателей» между Англией и Московским государством установились, на взгляд современного историка О. В. Дмитриевой, «прочные взаимовыгодные отношения». Трудно не согласиться с утверждением ученого о том, что «Беломорье сделалось для Англии торговыми воротами не только в Московию, но и на Восток (с 1558 по 1581 гг. англичане снарядили 7 экспедиций на Восток, в Бухару, и шесть — в Иран)[46], а для Московского государства северный путь в Англию сыграл роль подлинного «окна в Европу», поскольку за выход на Запад через Балтийское море «приходилось вести острую борьбу с Польшей, Литвой и Швецией»[47]. Но такими уж «прочными» и «взаимовыгодными» были эти отношения в действительности? Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к истории России в эпоху правления Ивана Грозного.

Как известно, в 1547 г. Иван IV венчался на царство, став равным по чину императору Священной Римской империи германской нации. А вскоре, в результате завоеваний и покорения царем Казанского, Астраханского и Сибирского ханства, Московское государство сделалось крупнейшим в Европе после этой империи[48]. Население России в ту пору достигало 6,5 млн. человек[49], большая часть которого проживала в сельской местности. Из 160 городов Москва со стотысячным населением и Новгород с 26 тыс. жителей являлись самыми большими в стране. В городах развивались различные ремесла: метало- и железообработка, хлебопечение. В ряде отраслей промышленности намечался определенный прогресс техники. К примеру, в железообрабатывающей промышленности стали применять вододействующие молоты. В солеваренной промышленности развивалась техника глубокого бурения. Русские пушечники приобрели известность далеко за пределами своего государства. Создавались предпосылки для промышленной специализации отдельных частей страны. Центром металлообработки стал Новгород, оружейного дела — Серпухов и Тверь, железоделательного производства — Вологда, Тихвин, Заонежье. Крупное производство (литейное и денежное дело) организовывало государство[50]. Между тем, экономическому росту страны в значительной мере препятствовала торговая блокада со стороны западных стран — Швеции, Польши, Литвы. В результате, как утверждали отечественные историки, «русское ремесло задыхалось от отсутствия сырья для развития главных отраслей производственных металлов (меди, олова, свинца), необходимых для различных отраслей металлообработки, строительства, гражданских зданий и крепостных сооружений, для отливки оружия и ремесленных инструментов… Из-за торговой блокады сокращалось поступление в Россию и благородных металлов». В развитии ряда ремесел, констатировали ученые, Россия по-прежнему зависела от европейского импорта[51].

Крайне нуждалась Россия в ту пору и в европейских специалистах. В одной из грамот к новгородским дьякам в 1556 г. царь Иван Грозный писал: «Велели бы вы в Новгороде, пригородах, волостях и рядах кликать по торгам не одно утро, чтоб боярские дети… немецких пленников… продавали бы в Московские города… Если случится у кого-нибудь немец пленный, умеющий делать руду серебряную и серебряное, золотое, медное, оловянное и всякое дело, то вы бы велели таких пленных детям боярским везти к нам в Москву, и мы этих детей боярских пожалуем своим великим жалованием»[52]. Вот, почему Иван Грозный обрадовался прибытию англичан в Московию и оказал им столь радушный прием. Он надеялся «прорвать блокаду» на Запад, чтобы восполнить необходимым свою экономику: отсутствующим сырьем, новейшими технологиями и изобретениями, а также умелыми специалистами.

Между тем, Англия и Россия, вступившие в диалог, ставили веред собой совершенно разные цели. В то время, как царь Иван пытался проложить кратчайшую морскую дорогу на Запад, опираясь на поддержку англичан, через экономические с ней связи, политический союз, а, возможно, и династический брак, англичане преследовали исключительно коммерческие цели. В этом очень скоро убедился сам царь. В разговоре с английским посланником Даниилом Сильвестром Иван Грозный упрекнул англичан в том, что у них «купеческие дела поставлены впереди и сочтены важнее наших дел, хотя успех должен бы зависеть от сих последних»[53]. На взгляд ученого XIX в. Ф. Мартенса, английское правительство «смотрело на московское государство только как на новый рынок для выгодного сбыта английских произведений и для получения нужного для английской промышленности сырья… Но Англия не считала возможным вступить в какие-либо политические обязательства с московским государством, с которым она не имела ни общих врагов, ни общих друзей»[54]. По утверждению современного историка М. А. Алпатова, «при всех переменах политика Англии по отношению к России оставалась неизменной — она состояла в помощи английским купцам и прокладывании торгового пути на восток через Россию и в освоении русского рынка»[55]. Английское правительство настойчиво добивалось для своих купцов беспошлинной торговли и других льгот, защищало их, когда возникали конфликты с русскими властями, даже, если купцы совершали неблаговидные операции с деньгами и товарами. «Дипломатические отношения Англии с Россией того времени, — продолжал ученый, — это бесконечные домогательства английской стороны о привилегиях ее купцам, протесты против любых ущемлений их привилегий, защита проштрафившихся негоциантов, выяснение бесконечных недоразумений. Что же касается политического союза, чего добивалась Россия, то английская сторона решительно уклонялась от этого. Столь противоположные позиции сторон приводили к частым конфликтам», — заключал историк[56].

Уже в середине 1560-х гг. в англо-русских отношениях наметились определенные осложнения. Военные неудачи в борьбе за Ливонские земли заставили Ивана Грозного задуматься о военнополитическом союзе с Англией. В ноябре 1567 г. царь поручил английскому посланнику А. Дженкинсону передать королеве Елизавете поручение, в котором содержались следующие пожелания: «Чтобы между ее королевским величеством и им были вечная дружба и любовь, которые будут началом для дальнейших переговоров», чтобы оба монарха «были за одно соединены (против всех своих врагов); то есть, чтобы ее величество была другом его друзей и врагом его врагов и также наоборот, и чтобы Англия и Россия были во всех делах заодно». Далее царь просил, чтобы королева «дозволила приезжать к нему мастерам, которые умели бы строить корабли и управлять ими», а также, чтобы разрешила получать из Англии всякого рода артиллерию и снаряды, нужные для войны. Кроме того, Иван высказывал пожелание о возможности получения политического убежища в Англии в случае внутренней смуты в России, обещая предоставить аналогичную возможность английской королеве. Он желал, чтобы между ним и королевой «было учинено клятвенное обещание, что если бы с кем либо из них случилась какая-либо беда, то каждый из них имеет право прибыть в страну другого для сбережения себя и своей жизни, и жить там и иметь убежище без боязни и опасности до того времени, пока беда не минует и Бог не устроит иначе; и что один будет принят другим с почетом». Все это должно было, по мнению русского царя, храниться «в величайшей тайне»[57]. Как же английская сторона отреагировала на предложения русского царя?

Посольство Томсона Рандольфа прибыло в Москву осенью 1568 г. Врученная царю грамота королевы содержала всего лишь уклончивые ответы на предложение Ивана Грозного заключить союз. В грамотах, собранных Ю. Толстым, сохранился список с наставлений Рандольфу перед его отправкой в Московию. В нем, в частности, были сделаны следующие пометы: 1. Предложить царю в Англии «убежище, если представится случай»; 2. Отклонить сообщение о его желании союза наступательного и оборонительного, «какового королевна не может заключить по причине его ссоры с императором, с королем польским и с королем шведским»; 3. «Особенно заботиться об установлении торговли»[58].

Однако царь не оставлял своих замыслов и вскоре предпринял еще одну попытку в деле заключения предполагаемого договора. Летом 1569 г. Иван предоставил Московской компании новые привилегии, разрешив ее агентам вести транзитную через Россию торговлю в Персии, а также искать железную руду в Вычегде и переплавлять монету в Москве, Новгороде и Пскове. Кроме того, важным для безопасности английских купцов в условиях опричного террора той поры являлось обещание царя взять английские торговые дома под свою опеку, приписав их к опричнине. В свою очередь, царь предлагал королеве Елизавете «стоять за одно против обоюдных врагов, помогать друг другу войском, казною и всеми военными потребностями; подданных своих невозбранно допускать селиться в обоих государствах и дозволить им вести торговлю свободную от пошлин и от всяких ограничений»[59].

Получив царскую грамоту, Т. Рандольф отправился на родину. Вместе с ним в Англию отбыли посланник Андрей Григорьевич Совин, а также князь Афанасий Вяземский. Последнему давалось тайное поручение от царя: выяснить у королевы, «что если ему, государю учинится какая невзгода от его недругов, то дозволено ли будет ему приехать в Англию? Равным образом, ежели то же и с королевою воспоследствует, то и она может приехать свободно в Россию»[60].

Что же побудило Ивана Грозного задуматься о политическом убежище в Англии? Ответ на этот вопрос давал англичанин Джером Горсей, находившийся на дипломатической и коммерческой службе в Московском государстве с 1573 по 1591 гг. В апреле 1571 г. крымский хан Девлет-Гирей совершил набег на Москву и поджег ее. Сильный ветер распространил огонь на деревянные постройки, в результате чего за шесть часов Москва выгорела дотла. «В этом свирепом огне сгорели и задохнулись от дыма несколько тысяч мужчин, женщин, детей; та же участь постигла и тех, кто укрылся в каменных церквах, монастырях, подвалах и погребах, лишь немногие… спаслись»[61]. Царь спешно покинул Москву, проживая то в Александровской слободе, то в Вологде. Чтобы отстроить заново столицу, он обложил высокими налогами и пошлинами купцов, города и монастыри, «истощая их богатства». «Все это, — продолжал свой рассказ Горсей, — разбудило против него такую ненависть, что, видя это, он размышлял, как обезопасить себя и свои владения». Кроме того, Иван Грозный, «жил в постоянном страхе и боязни заговоров и покушений на свою жизнь, которые раскрывал каждый день, поэтому он проводил большую часть времени в допросах, пытках и казнях, приговаривая к смерти знатных военачальников и чиновников, которые были признаны участниками заговоров». Опасаясь за свою жизнь, Иван Грозный надумал сыскать убежище. Вблизи Вологды, писал Горсей, он построил множество судов, барж и лодок, «куда свез свои самые большие богатства, чтобы, когда пробьет час, погрузиться на эти суда и спуститься вниз по Двине, направляясь в Англию, а в случае необходимости — на английских кораблях». Бежать в Англию царь намеревался не с пустыми руками. Он подумывал о том, чтобы «в случае необходимости отправить свою казну в Соловецкий монастырь на Северном море — прямом пути в Англию»[62].

Между тем, надо признать, что позиция королевы в отношении союза с Московией представляется неоднозначной. В 1569 г. Елизавета дала свое «соизволение» практически на все пожелания царя. В собранных Ю. Толстым грамотах помещен список статей предполагаемого договора, на которые королева Елизавета дала свое согласие. В них подробно по пунктам раскрывались основные положения данного договора. Во-первых, королева соглашалась с просьбой Ивана Грозного «об установлении вечной дружбы между Ее Величеством и им», и чтобы между ними «существовала вечная, совершенная и надежная дружба». Во-вторых, королева «вполне соизволяет», чтобы «союз этот был наступательный и оборонительный, так чтобы друзья одного союзника были друзьями другого, и чтобы недруги одного были недругами другого». В-третьих, Елизавета согласна с пожеланием царя, чтобы «всякий раз когда нужда того потребует и один из союзников будет о том просить, другой оказал ему помощь людьми, казною, снарядами и всеми предметами, нужными для войны». В-четвертых, королева признает справедливой просьбу государя, «чтобы ни одна из обеих сторон не помогала какими бы то ни было средствами врагу или врагам другой и не допускала… чтобы им была подаваема какая-либо помощь». В-пятых, Елизавета готова разрешить, чтобы все те мастера и ремесленники, которых он отыщет в Англии, «для лучшего устройства своего военного дела», и которые «изъявят согласие идти в службу великого Князя, им было разрешаемо сие сделать». В-шестых, королева дает свое согласие на то, чтобы «подданные обеих союзных сторон могли свободно приезжать и отъезжать по всем государствам, областям и местностям каждой из них без препятствия и задержания». В-седьмых, Елизавета «соизволяет на то, чтобы всем и каждому из купцов, которые по природе своей и рождению подданные одного из договаривающихся государей, дано было право привозить и вывозить все товары в их обоих владениях и странах». В-восьмых, Ее Величество готово удовлетворить просьбу царя о том, «чтобы с обеих сторон купцы могли безопасно пребывать, поселяться, проживать и оставаться». Наконец, в заключительной статье королева высказывала пожелание о сохранении тех «повольностей, которые сказанный государь доселе пожаловал подданным Ее Величества, и чтобы те повольности и каждая статья оных была отныне ненарушимо содержима, соблюдаема и поддерживаема сказанным государем, его наследниками и преемниками, в особенности статья, по которой торговля в его владениях воспрещается всем иностранцам, которые не будут иметь дозволения Ее Величества, и чтобы сие было соблюдаемо несмотря ни на что в настоящем договоре и несмотря ни на какие обстоятельства»[63].

Судя по приведенным статьям, договаривавшиеся стороны должны были прийти к полному согласию и подписать обсуждаемый договор. Однако этого не произошло. Что же стало тому помехой? Нам представляется, что позиция королевы изменилась под влиянием членов Тайного совета. В мае 1570 г. на рассмотрение члена Тайного совета сэра Уильяма Сесиля было внесено предложение сэра Уильяма Гарарда, в котором, а частности, отмечалось: «Что касается дозволения им (русским) приезжать для торга сюда, то Ее Величество может это разрешить в том смысле, как царь уже предрешил в своей жалованной грамоте, где упоминается только о товарах собственно для него, но ни в каком другом отношении. Что касается посылки другого посланника, чтобы совещаться о союзе и прочее — не благоугодно ли будет Ее Величеству отложить это до будущего года; к тому времени царь может хорошо обсудить на что согласится Ее Величество и если будет доволен, союз может тогда быть заключен»[64]. Таким образом, как видно, королева была вынуждена согласиться с мнением своего совета и отказаться от подписания так желаемого царем союзного договора.

Около года, с июнь 1569 по май 1570 гг. продолжались переговоры русского посланника Андрея Григорьевича Совина с лордами из Тайного совета. Как отмечал Ю. В. Толстой, лорды объяснили, что «королевна, прежде чем вовлечь Англию в войны царя с его недругами, должна была убедиться в справедливости поводов к этим войнам и испытать успех своего посредничества в устранении их»[65]. Совин настаивал на неукоснительном выполнении оговоренных царем условий, однако успеха не добился. В своей ответной царю тайной грамоте от 18 мая 1570 г. Елизавета вела речь лишь о возможности «в случае мятежа в России» принять царя с его семьей в Англии, где он «никакого не понесет… оскорбления, либо утеснения в вере, но свободно и неудержно может из Англии, по желанию своему, куда изволит ехать»[66]. Причем, королева обещала выделить для царя в своем королевстве «место для содержания» на его собственном счете на все время, «пока ему будет угодно оставаться у нее»[67]. Что же касается военно-политического союза, то никаких обещаний Елизавета уже не давала.

Грамота королевы привела царя в неописуемый гнев. 24 октября 1570 г. Иван Грозный направил свое ответное послание Елизавете. В нем он напоминал, каким образом англичане впервые появились в его стране. «Некоторое время тому назад, — писал царь, — брат твой, король Эдуард, послал нескольких своих людей, Ричарда и других, для каких-то надобностей по всем странам мира (выделено нами — Т. Л.), и писал ко всем королям, и царям… А на наше имя ни одного слова послано не было. (Ф. Мартенс отмечал, что в делах московского главного архива министерства иностранных дел упоминается о переписке, бывшей между царем Иваном Васильевичем и королем Эдуардом VI до прибытия Ченслера в Москву, но нет никаких актов, свидетельствующих об этой переписке»)[68]. Неизвестно, каким образом, волею или неволею, эти люди твоего брата, Ричард с товарищами, пристали к морской пристани у нашей крепости на Двине». Как видно, у русского царя имелись подозрения по поводу «случайности» прибытия англичан в Московское государство. Далее в своем послании Иван обращал внимание королевы на оказанный им английским гостям торжественный прием: «Оказали им честь, приняли и угостили их за государевыми парадными столами» и отпустили «с честью». После обмена послами английским купцам «мы дали такую свободную жалованную грамоту, — продолжал царь, — какую даже из наших купцов никто не получал», надеясь взамен приобрести «великую дружбу со стороны вашего брата и вас и на верную службу всех англичан». Между тем, англичане не всегда добром отвечали на полученные привилегии. Грозный упоминал нарушения в торговле, когда «английские купцы начали совершать над нашими купцами многие беззакония и свои товары начали продавать по столь дорогой цене, какой они не стоят». Указывал на несоблюдение дипломатических процедур: «А до сих пор, сколько ни приходило грамот, хотя бы у одной была одинаковая печать! У всех грамот печати разные. Это не соответствует обычаю, принятому у государей, — таким грамотам ни в каких государствах не верят… Но мы и тут всем вашим грамотам доверяли и действовали в соответствии с этими грамотами»[69]. И далее царь переходил к освещению того инцидента, который, собственно говоря, и побудил его направить послание королеве. Его возмущало, почему в течение полутора лет не было известий ни от А. Дженкинсона, который первым был посвящен в проект создания союза двух государств, и никакой другой посланник прислан из Англии не был. Между тем, царь предоставил английским купцам новую жалованную грамоту, даровал им «свою милость свыше прежнего». В это время Грозному стало известно, что в Нарву прибыл англичанин Эдуард Гудмен, имевший при себе несколько грамот. Поскольку он вел себя с официальными лицами недостойно, «сказал много невежливых слов», то его задержали, обыскали и изъяли грамоты, в которых, как подчеркивал Грозный, «для унижения нашего государева достоинства и нашего государства написаны ложные вести, будто в нашем царстве якобы творятся недостойные дела». Однако и к этому чиновнику русские власти отнеслись «милостиво», велели держать «с честью», пока не поступит ответ от королевы.

Дальнейшие события, как продолжал повествовать Иван Грозный, развивались следующим образом. Вместо ожидаемого царем А. Дженкинсона в Москву из Англии прибыл Томас Рандольф, который «все время говорил о торговом деле». Его едва убедили перейти к волновавшему царя вопросу, согласна ли Елизавета на его предложение и каковы намерения королевы. Не добившись от посланника вразумительного ответа, царь отпустил его восвояси, а с ним и своего посла Андрея Григорьевича Совина. Однако последний вернулся из Англии ни с чем. Ко всему прочему, Совин привез от королевы грамоту «обычную, вроде как проезжую». Царь возмущался: «Такие дела не делаются без клятвы и без обмена послами». Он упрекал королеву: «Ты совсем устранилась от этого дела, а твои бояре вели переговоры с нашим послом только о торговых делах». Наконец, в завершение своего послания царь Иван раскритиковал английские порядки, усматривая в них причину подобного поведения королевы. «Мы думали, что ты в своем государстве государыня и сама владеешь и заботишься о своей государевой чести и выгодах для государства, — писал русский самодержец, — поэтому мы и затеяли с тобой эти переговоры. Но, видно, у тебя, помимо тебя, другие люди владеют, и не только люди, а мужики торговые, и не заботятся о наших государских головах и о чести, и о выгодах для страны, а ищут своей торговой прибыли. Ты же пребываешь в своем девическом звании, как всякая простая девица»[70]. Заключал свое послание Иван еще более решительно: «И раз так, то мы те дела отставим в сторону. Пусть те мужики, которые пренебрегли нашими государскими головами и государской честью и выгодами для страны, а заботятся о торговых делах, посмотрят, как они будут торговать! А Московское государство пока и без английских товаров не бедно было… Да, и все наши грамоты, которые до сего дня мы давали о торговых делах, мы отныне за грамоты не считаем»[71].

Вскоре за угрозами царя последовали решительные меры. В 1571 г. Московская торговая компания была лишена права беспошлинной торговли, а также торговли с Востоком. Часть ее имущества конфисковали. В англо-русских отношениях наметилось явное охлаждение. Королева Елизавета пыталась выяснить причину гнева русского царя, высказывая предположение, что, быть может, тому послужил отказ отпустить в Россию нанятых Совиным английских корабельных мастеров, или неоказание «должного почета» самому посланнику? Наконец, королева направила к Ивану так любимого им Дженкинсона. В своей грамоте она утверждала, что посланник «правдиво расскажет» царю, что «никакие купцы не управляют у нас государством и делами, но что мы сами печемся о ведении дел, как приличествует деве и королевне, поставленной пред благим и превысочайшим Богом; и что никакому государю не оказывается более повиновения его подданными, чем нам нашими народами». А далее Елизавета подчеркивала: «Чтобы снискать ваше (царя) благоволение, наши подданные вывозили в ваше государство всякого рода предметы, каких мы не дозволяем вывозить ни к каким иным государям на всем земном шаре… И однако же можем утверждать вам, что многие государи к нам писали, чтобы мы прекратили с вами дружбу, но никакие письма не могли нас убедить, чтобы мы перестали пребывать с вами в дружбе»[72].

Подействовали ли аргументы королевы, или царь успел сменить гнев на милость, но к тому времени он уже возвратил часть утерянных привилегий англичанам. Впрочем, англичане много все же лишились. Как гласила государева грамота, данная в 1572 г. английскому гостю Савелию Гардту «со товарищи», свободно дозволялось торговать с платежом половинной таможенной пошлины везде в России, кроме Казани и Астрахани, куда ходить им не инако, как с царского повеления»[73]. Из данной грамоты становилось очевидным, что англичане утратили прежнюю монополию. Впредь они должны были платить пошлины, хотя и в половинном размере, а также примириться с конкурентами — купцами из других стран, прибывавшими торговать на Север, прежде всего, голландцами.

Между тем, не все устраивало царя и в английских купцах, торговавших в Московии. 20 августа 1574 г. Иван направил королеве Елизавете грамоту, в которой сетовал на «неправедное» поведение ее купцов. Он отмечал, что купец Томас Главер «торговал не аглинскою торговлею только, товарищей своих обманывал, которые не по нашему веленью из иных земель торговали, из Францовские и из Немецкие земли ходилися. И сказывал тебе твой толмач Данило, коли он был в нашей отчизне в великом Новгороде, что он от наших думных людей выразумел, что многие люди аглинские с свейским против нас стояли и воевали их… и к нашим недругам приставати почали к Литовскому и Швейскому… И многие неправды в нашем государстве показали… И ты бы вперед к нам гостям своим ходити велела добрым людям, который б один свой торг знал и правду, а не лазучеством чтоб, не воровством жили в нашем государстве и к нашему… недругу не приставали, а жили б и торговали в нашем государстве…по нашей жалованной грамоте… Всякий торговый человек в чужих государствах промышляет торгом, а не лазучит и не ворует А те были твои люди, дошли по своему воровству и лазучеству и до смертной казни»[74]. Высказав свои упреки королеве, царь не преминул напомнить, что ждет от ее купцов доставки «доспеху и ратного оружия и меди и олова и свинцу и серы горячие на продажу».

Ответ королевы не заставил себя долго ждать. В мае 1575 г. она направила к царю посланника Даниеля Сильвестра с письмом, в котором пыталась оправдать действия своих подданных, проживавших в Московском государстве. «Во-первых, относительно наших купцов вы можете уверить его, что все, что ими было доселе делаемо: вывоз из его государства товаров, запрещенных для продажи, выдача чужих товаров за свои в ущерб его таможен, или продажа товаров в розницу в противность данным привилегиям — не только делалось без нашего ведома или дозволения, но совершенно против нашей воли и желания», — отвергала обвинения в адрес своих купцов королева и далее продолжала в том же духе: «О том же, что наши подданные там торгующие обвиняются в том, что вели себя столь легкомысленно и с таким пренебрежением, что надсмехались над богослужением и вероучением, которые в употреблении у нашего доброго брата и во всей его стране, вы можете сказать, что мы с трудом верим, чтобы кто либо из них столь мало себя уважал, и не думал о том, что там имеет, чтобы решиться подвергать себя очевидной опасности прогневить такого могущественного царя… Но для более полного его удовлетворения в этом отношении… мы повелели., нашим подданным… чтобы… они приложили бы отныне особенное старание, чтобы подобных проступков не было совершаемо». Обратилась королева и к такому щекотливому вопросу, поднятому царем, как участие британцев в военных действиях, направленных против России, на стороне шведов. «Некоторые из наших подданных в последнее время служили королю шведскому в его войнах против него, — признавала Елизавета. Однако то были, на ее взгляд, «немногие из неповинующихся… подданных», которые, заслужив наказание и желая его избегнуть, бежали в чужие края и таким образом служили шведскому королю. «Никто иной с нашего ведома или дозволения не служил и не будет служить королю шведскому или какому либо другому государю против него», заключала королева. Она полагала, что ошибочная информация об участии англичан на стороне шведов произошла из-за того, что в их войске служили 4 тыс. шотландцев, которые проживают в своем королевстве и не подчинены власти английской королевы[75].

29 января 1576 г. Д. Сильвестр был допущен к царю. В разговоре с английским посланником Иван выразил свое возмущение поведением королевы. «Мы усматриваем в нашей сестре некоторую гордость и желание ее унизить нас перед нею тем, что мы предлагаем в отношении к ней то, что она считает для себя ненужным… Неудовольствие наше состоит в неискренности ответов нашей сестры и в сомнениях и недомолвках, которые они содержат». Далее царь напомнил собеседнику о том, какие выгоды англичане получили от него: «О том как велика была и есть наша милость к купцам — свидетельствуют многоразличные повольности, которыми мы их пожаловали. Мы хорошо поминаем сколь полезны для Англии товары наших стран; в особенности же дозволение нами, чтобы англичане строили дома для делания канатов (что воспрещено всем другим народам), не только прибыльно для купцов, но и весьма выгодно для всего английского государства». Иван Грозный предостерегал, что если не встретит в будущем «в нашей сестре более готовности чем ныне, то все это, а также и все остальные повольности будут у них отняты, и мы эту торговлю передадим венецианцам и германцам, от которых они (англичане) получают большую часть тех товаров, которые нам доставляют. Впрочем, — обещал он, — мы еще подождем для сего от нашей сестры решения — либо полного согласия, либо решительного отказа»[76].

Летом 1576 г., находясь в Холмогорах, Сильвестр, готовясь к новой царской аудиенции, был убит шаровой молнией. Эту страшную картину описал Джером Горсей: «Портной принес ему (посланнику) новый желтый атласный кафтан…в верхнюю комнату на английский двор, и едва портной успел спуститься вниз, как влетела шаровая молния и убила Сильвестра насмерть. Все сгорело дотла». Царь, услышав о смерти посланника, был поражен и сказал: «Да будет воля Божья!»[77].

Временное охлаждение в отношениях Англии и России было недолгим. В конце 70-х — начале 80-х годов XVI в. заметно ухудшилось военное положение Московского государства. Шведы вторглись в Новгородскую землю, поляки захватили Полоцк и осадили Великие Луки. Крайняя нужда в боевых припасах — меди, свинце, селитре, сере, порохе — побудила царя возобновить переговоры с англичанами. В 1580 г. Джерому Горсею были вручены царские грамоты к королеве, которые были спрятаны в тайном дне деревянной фляги, наполненной водкой, и подвешенной под гриву лошади. Царь напутствовал Горсея следующими словами: «Я не стану рассказывать тебе секретные сведения, потому что ты должен проходить страны, воюющие с нами… если ты попадешь в руки наших врагов, они могут заставить тебя выдать тайну. То, что нужно передать королеве, моей любезной сестре, содержится во фляге, и, когда ты прибудешь в безопасное место, ее можно будет открыть»[78].

Свою миссию Горсей исполнил быстро. В обратный путь его сопровождали тринадцать больших кораблей, которые везли заказанные царем товары: медь, свинец, порох, селитру. За все это, как свидетельствовал Горсей, было заплачено «чистой монетой».

Между тем, англичане не оставляли надежды открыть северный путь в страны Дальнего Востока. В 1580 г. Московская компания снарядила очередную экспедицию под руководством своих агентов Артура Пэта и Чарльза Джекмена. Как гласила инструкция, составленная эсквайром Ричардом Хаклюйтом, ее целью было открытие северо-восточного пролива, а также новых стран. От участников экспедиции требовалось обследовать острова, расположенные на северо-востоке, которые можно было бы использовать «в качестве пристанища, а также для других важных целей»; выяснить, кому принадлежат эти территории — дикарям или цивилизованным государям; наконец, отыскать «какой-нибудь небольшой островок», где можно было бы «в безопасности обосноваться — строить укрепления и склады», откуда «в надлежащее время питать эти языческие народы нашими товарами, не закармливая их до отвала и не рискуя, чтобы весь наш товарный фонд был поглощен в кишках этой страны»[79]. Как видно из указанной инструкции, движущими мотивами английских «путешественников-купцов» являлись отнюдь не научные, или гуманитарные цели. Здесь явно просматривалась агрессивная политика властей Англии, направленная на колонизацию новых, в том числе русских, территорий. Аналогичного мнения придерживались ученые Ф. Мартенс, Н. Т. Накашидзе, а также современный исследователь С. Ю. Порохов[80].

Англичане более всего были озабочены поисками новых рынков сбыта, а потому в инструкции компании было немало статей, посвященных торговле. «Наблюдайте… лавки и товарные склады, какими они наполнены товарами и цены на последние. Осматривайте их рынки и все, что туда привозят», — инструктировал своих агентов Р. Хаклюйт. Прежде, чем предлагать свои товары, он советовал английским купцам выяснить, какие из них имеются в чужой стране, «ибо если вы привезете туда бархат, тафту, пряности или такой товар, который вы сами желаете привезти на родину, то не продавайте своих товаров по дорогой цене, иначе нам потом придется покупать тамошние товары не так дешево, как вы бы хотели»[81].

Какие же товары интересовали англичан в землях «туземцев» — читай русских? Это, прежде всего, мачтовый лес, деготь, смола, пенька и все «другие предметы для флота». Англичане проявляли интерес также к красильному производству в нашей стране, расценивая его как «прекрасное». Купцам предлагалось привезти образцы красок и материалов, тем самым оказав «великую услугу» Англии, выделывавшей различные ткани.

Обширен список товаров, которые английским купцам рекомендовалось сбывать в новых землях. Всевозможные ткани и сукна, шляпы из тафты и ночные колпаки, шелковые вязаные чулки и подвязки, перчатки вязаные и кожаные, пояса и шнурки, бархатные башмаки и туфли, оловянная посуда (бутылки, фляжки, ложки), стекло английское и венецианское, зеркала, часы и очки, гребни из слоновой кости и роговые, белье, ножи в ножнах, иголки и пуговицы, ларцы-шкатулки с весами для взвешивания золота и золотые монеты, замки, ключи, пружины, болты, засовы и еще многое другое. Следует отметить, что при реализации перечисленных товаров англичане проявляли заботу не только о прибылях купечества, но и о производителях всей этой продукции. «Если можно обеспечить их (товаров) сбыт, то мы засадим наших подданных за работу. На это вы должны обратить большое внимание, — предлагалось агентам компании, — ибо найти широкий сбыт для всего, что вырабатывается в нашем государстве, имеет более цены для нашего народа — оставляя в стороне купеческие прибыли, — чем… все богадельни Англии»[82]. Не ограничиваясь общими рекомендациями, Компания давала своим агентам конкретные указания, какие товары и почему следует реализовывать в первую очередь. «Захватите клея: у нас его много, и мы нуждаемся в сбыте», выясните, какой сбыт может иметь мыло, шафран, водка, чтобы занять их производством как можно больше «бедного люда, чем облегчится его положение»; «сбыт ниток может дать работу нашим соотечественникам»; «выясните вопрос о сбыте медных шпор и колокольчиков для соколов, так как это может дать людям работу у нас». Кроме того, рекомендовалось сбывать свинец, железо, железную и медную проволоку, серу, сурьму. В отношении последнего товара англичане были особенно щедры: «Мы можем нагрузить ею (сурьмой) целые флоты, а сами совершенно не употребляем ее, за исключением незначительного количества при литье колоколов и некоторого количества, употребляемого алхимиками»[83].

Реализация столь обширного и разнообразного товара, естественно, требовала от англичан выработки особой стратегии и тактики в коммерческих предприятиях. Инструкция Общества купцов-предпринимателей содержала раздел, посвященный правилам поведения в отношении тех влиятельных лиц, которые могли оказать содействие англичанам в их торговле. «Если вы приедете… не к дикарям, то следует, прежде всего, зажечь под люками самые нежные ароматы, дабы сделать место угощения приятным к приезду гостей», — советовали агентам. Приняв на корабле «самых высоких и знатных лиц», надлежит их щедро угостить: мармеладом, конфетами, винными ягодами, изюмом, фруктами, вареньем, орехами, оливками («дабы вкуснее показалось вино»), крепким вином, нежным оливковым маслом, бисквитами и пр. Гостей полагалось одаривать небольшими подарками: «мармеладом в маленьких коробках и маленькими флаконами нежных духов». Затем следовало продемонстрировать карту Англии, раскрашенную в яркие цвета. Хаклюйт рекомендовал выбрать карту «самого большого размера». Чтобы произвести должное впечатление на гостей, следовало представить также большой план Лондона с изображением множества судов на Темзе. Это нужно для того, уверял Хаклюйт, «чтобы еще больше выставить напоказ большие размеры вашей торговли товарами». Демонстрируемые гостям образцы товаров надлежало предъявлять «только безукоризненного качества», чтобы расположить к себе потенциальных покупателей, поскольку «фальшивый и обманный товар навлечет пренебрежение и вселит дурное мнение не только о вас, но и о ваших товарах», — говорилось в инструкции[84].

Между тем, инструкция Хаклюйта не исчерпывалась рекомендациями исключительно по коммерческой части. Англичане были озабочены поисками новых территорий, которые можно было бы превратить в свои колонии. «Если на протяжении Новой Земли можно найти умеренный климат, землю, производящую лес, пресную воду, посевы и траву, и море, в котором водятся рыбы, — сообщалось в инструкции, — то мы можем селить на этом материке излишки нашего народа, как это делают португальцы в Бразилии. Эти переселенцы при нашей рыбной ловле и при наших путешествиях в Китай будут снабжать нас своими произведениями, питать и давать пристанище»[85].

Помимо прочего, англичане подумывали и о том, чтобы самим заняться разработкой полезных ископаемых на новых землях: «Если вы… найдете большие леса, заметьте, какие растут в них деревья, чтобы мы могли знать, пригодны ли они для гонки смолы и дегтя, для выделки мачт, для мелких поделок, для деревообделочных работ, для бочарного дела, для кораблестроения или для стройки домов, ибо в таком случае если местные люди не пользуются лесами, то мы… могли бы начать их разрабатывать»[86].

Англичане дотошно собирали информацию о тех землях, которые намеривались колонизировать. Агентам компании рекомендовалось привезти образцы фруктов, семена груш и яблок, неизвестных трав, цветов и плодов. Их просили захватить карту страны, а также «какую-нибудь старую печатную книгу, чтобы узнать, правда ли, как некоторые пишут, что там умели печатать раньше, чем это изобретено в Европе». Наконец, Хаклюйт просил привезти при случае «из Камбалу, или другого цивилизованного города какого-нибудь молодого человека, хотя бы оставив одного из ваших людей заложником вместо него»[87]. Как видно, англичане надеялись получить соответствующую информацию о новой стране у кого-либо из ее жителей.

Отнюдь не коммерческие интересы прослеживаются в разделе инструкции Хаклюйта, посвященном сбору разведданных о состоянии морских и сухопутных сил тех «цивилизованных стран», которые возникнут на пути англичан. «Обратите особенное внимание на тамошний флот, отмечайте силу и величину их судов и способ их постройки, паруса, снасти, якоря и все их устройство, артиллерию, вооружение и военные припасы, — отмечалось в инструкции. — Замечайте силу стен и укреплений тамошних городов, их устройство и расположение, есть ли у них пушки, какой порох они употребляют и далеко ли стреляют. Отмечайте их вооружение. Какие у них мечи? Какие копья, алебарды и секиры? Какая у них тяжелая и легкая кавалерия?… Полностью соберите сведения обо всех морских и сухопутных силах страны»[88]. Как видно, англичане готовились к колонизации северо-восточных территорий основательно. Опасаясь конкуренции со стороны других морских держав, Московская компания обязала всех участников экспедиции «присягнуть в том, что они о подобных вещах будут молчать, чтобы другие государи не могли бы предупредить нас в этом деле»[89].

Таким образом, как показывает инструкция Хаклюйта, под видом поисков новых торговых путей в страны Востока, англичане на деле целенаправленно и основательно готовились к проведению политики колонизации новых территорий на Северо-востоке. Не исключено, что в сферу их интересов могла попасть и северная, еще недостаточно освоенная часть Российского государства. Поскольку экспедиция Р. Ченслера убедилась в существовании довольно крепкого Московского государства, влияние которого простиралось также на Север материка, англичанам пришлось ограничиться с ним торговыми отношениями. Однако они не отказались окончательно от своих планов колонизации Русского Севера, а лишь на время отложили подобный проект, выжидая удобного момента для его осуществления. И такой момент наступил в период Смуты, о чем подробнее мы поговорим в соответствующей главе.

2. Несостоявшийся брак Ивана Грозного с английской леди

Весной 1582 г. по указу царя в Англию снарядили посольство дворянина Федора Писемского с целью переговоров о возможном браке Ивана IV с племянницей королевы Елизаветы. Как мы помним, первые попытки породниться с англичанами через династический брак царь Иван уже предпринимал. К слову сказать, проблема его сватовства к королеве Елизавете до настоящего времени принадлежит к числу дискуссионных. Так, известный ученый XIX в. Д. Цветаев утверждал, что сведения о намерении Грозного жениться на английской королеве не достоверны, а потому не заслуживают внимания[90]. Между тем, сами англичане полагали, что подобный план у царя имелся. Дж. Горсей свидетельствовал: царь Иван расспрашивал «сколько лет королеве Елизавете, насколько успешно могло бы быть его сватовство к ней. И хотя он имел причины сомневаться в успехе… так как… королева отказывала в сватовстве многим королям и великим князьям, однако он не терял надежды, считая себя выше других государей по личным качествам, мудрости, богатству и величию. Он решился на эту попытку». К тому же, один из придворных англичанин Э. Бомелиус заверял царя, что «королева Англии молода, и что для него вполне возможно жениться»[91]. О матримониальных прожектах Грозного упоминал также придворный врач царя Алексея Михайловича Романова — Сэмюэль Коллинс, утверждавший, что царь Иван «очень желал жениться на королеве Елизавете»[92]. Как бы то ни было, но более убедительными представляются все же проекты Грозного относительно женитьбы не на английской королеве, а на ее родственнице — Мэри Гастингс.

Надо сказать, что первые попытки представителей русской знати породниться с иностранными монархами были предприняты еще в XI веке. Так, дочь Ярослава Мудрого Анастасия в 1046 г. вышла замуж за короля Венгрии Эндре I, а княжна Анна Ярославна стала супругой французского короля Генриха I[93]. Наконец, дед Грозного Иван III вторым браком был женат на византийской царевне Софье Палеолог, а их сын Василий — отец Грозного — женился на юной «литвинке», княжне Елене Глинской. Таким образом, сватовство русского царя к английской королеве не могло быть чем-то сверхъестественным. Не случайно посланник Ф. Писемский в беседе с королевой пояснял: «Государи наши дают свои дочери за государей и государских детей». При этом он ссылался на пример дочери Ивана III — Елены, выданной в 1495 г. замуж за будущего польского короля Александра[94].

Что касается самого Ивана Грозного, то он предпринимал попытки женитьбы на иностранной аристократке еще задолго до своего сватовства к английской королеве. «В царской семье браки были делом не частного, а политического характера, они подчинялись династическим целям, — писал современный историк Р. Г. Скрынников. — Московская дипломатия затеяла большую политическую игру в связи с женитьбой Ивана IV до того, как он достиг брачного возраста». Поначалу бояре надеялись сосватать для Ивана польскую принцессу, но сия затея по ряду причин не увенчалась успехом, а потому 16-летний Великий князь объявил о своем решении сыскать невесту в родной земле. Бояре и окольничие разъехались по стране в поисках подходящей партии. «Всем дворянам, имевшим дочерей от 12 лет, повелевалось под страхом великой опалы и даже казни везти таковых на смотрины»[95]. Избранницей царя стала дочь окольничего Романа Юрьевича Захарьина — Анастасия. Этот брак, продлившийся 13 лет, принес царю двух сыновей — Ивана и Федора. Как бы то не казалось удивительным, но после смерти царицы Грозный надумал жениться на католичке — дочери Сигизмунда I Польского — Екатерине. По словам Д. Цветаева, царь «продолжал домогаться ее даже по выходе ее замуж за финляндского герцога, потом шведского короля Иоанна… пока ее муж с позором не выслал из Стокгольма не впору приехавших туда русских послов — сватов»[96]. В результате Иван скоропалительно женился на дочери кабардинского князя — княжне Кученей. Новая царица прожила недолго. После ее смерти царь провел «смотр» невест. 1500 юных дворянок и боярышень предстали пред светлы очи 40-летнего жениха. По совету верного слуги Малюты Скуратова свой выбор Иван остановил на Марфе Собакиной. Однако вскоре после свадьбы юная царица скончалась. Последующие супруги царя — Анна Колотовская и Анна Васильчикова очень быстро разонравились немолодому сластолюбцу, а потому были сосланы в монастырь. Шестой, и, как говорят, самой любимой женой Ивана стала вдова дьяка Василиса Мелентьева. Однако за три года до своей смерти царь, в нарушение всех церковных канонов, женился в седьмой раз. Свой выбор он остановил на «дворовой» — Марии Нагой. Таким образом, ко времени сватовства к английской аристократке царь был женат, хотя сам к последнему браку относился несерьезно и «готов был пожертвовать последней женой ради руки английской принцессы»[97].

Чтобы избежать возможных кривотолков по поводу двух последних жен Грозного, Писемскому наказали отвечать на вопросы следующим образом: «Государь наш по многим государствам посылал, чтоб ему… по себе приискать невесту, да не случилось; и государь взял за себя в своем государстве боярскую дочь, не по себе, и будет королевнина племянница дородна и того великого дела достойна, государь наш царь, свою оставя, сговорит за королевнину племянницу»[98]. Избранницей царя Ивана должна была стать дочь графа Гантингтона — леди Мэри Гастингс. Послу поручили узнать, как о ней самой, так и о ее родственниках как можно больше, а также добиться встречи с самой избранницей.

16 сентября 1582 г. московское посольство высадилось на английский берег. В Лондоне послам был оказан торжественный прием. Горсей свидетельствовал, что их приняли «с почетом». 18 января 1583 г. Писемский получил аудиенцию у королевы, вручил ей верительные грамоты и передал просьбу Грозного показать свою племянницу, а также «написать ее персону для передачи государю». Королева на это отвечала: «Любя брата своего, вашего государя, рада с ним быть в свойстве; но я слышала, что государь ваш любит девиц красивых, а мою племянницу едва ли полюбит; совестно мне также и велеть писать ее портрет и послать его к государю: лежала она в оспе, от болезни не оправилась, лицо у нее теперь красное»[99]. Создавалось впечатление, что Елизавета искала предлог, чтобы не показывать племянницу русским посланникам. Однако Писемский настаивал, и тогда королева пообещала устроить встречу «сватов» с «невестой» после ее выздоровления.

17 мая Писемский был приглашен в дом канцлера Бромлея, чтобы там повидать «невесту». Примечательно, что сцену «смотрин» английские и русские источники описывали по-разному. Горсей рассказывал: «Королева приказала представить им (послам) возможность увидеть леди, которая в сопровождении назначенного числа знатных дам и девушек, а также молодых придворных явилась перед послом в саду Йоркского дворца. У нее был величественный вид. Посол в сопровождении свиты из знати и других лиц был приведен к ней, поклонился, пал ниц к ее ногам, затем поднялся, отбежал назад, не поворачиваясь спиной, что очень удивило ее и всех ее спутников. Потом он сказал… что для него достаточно лишь взглянуть на этого ангела, который, он надеется, станет супругой его господина, он хвалил ее ангельскую наружность, сложение и необыкновенную красоту. Впоследствии ее близкие друзья при дворе прозвали ее царицей Московии»[100].

Между тем, Ф. Писемский в своем дневнике изображал «невесту» не столь восторженно: «Княжна Хунтинского Мария Хантис ростом высока, тонка, лицом бела, глаза у нее серые, волосы русые, нос прямой, на руках пальцы тонкие и долгие». О «приятности» и красоте Мэри Гастингс, как мы видим, посол не обмолвился ни словом, из чего Цветаев делал вывод о «неправдоподобности рассказа Горсея»[101].

Как бы то ни было, но вскоре послы получили портрет Мэри Гастингс, после чего отправились на родину. С ними ехал новый английский посланник Джером Боус, который, по мнению Горсея, «не имел никаких других достоинств, кроме представительной внешности»[102]. Боус вез с собой письмо Елизаветы, датированное маем 1583 г. В нем говорилось о том, что королева поручила своим советникам «войти в рассуждение» по вопросу о «союзе оборонительном и наступательном». Затем она обращалась к вопросу торговли, выражая надежду, что торговли ее подданных «во всех без изъятия пристанях Двины, а также во всех частях северного ее прибрежья… будет слишком исключительно присвоена обществу наших купцов, ведущих торги с этой частью владений царя». При этом Елизавета подчеркивала: «Мы просим лишь то, что им уже даровано сказанному обществу, в уважение больших издержек, понесенных оными при открытии этой торговли. Мы надеемся, что царь примет таковую нашу просьбу в уважение, окажет такую милость нашим подданным, чтобы их льготы в этом отношении не уменьшились, но напротив получили подтверждение, как того требует доброе между нами согласие». Королева сетовала, что в последние годы ее купцы «подверглись некоторым утеснениям и особенно некоторым сборам, а именно: в первый год — 1000 рублей, а в последние года — 500 рублей ежегодного налога в противность всем их привилегиям». Подобное положение вещей явно не устраивало Елизавету и она поручила посланнику принять на себя «ходатайство об уничтожении таковых новых налогов». Далее королева подтверждала свое обещание принять царя в Англии, если ему понадобится политическое убежище. Она также просила посланника узнать у царя его мнение по поводу посредничества Англии в урегулировании отношений Московии со Швецией.

Высказав царю таким образом свое мнение «о дружественном договоре», королева обратилась к просьбе царя, с которой он обратился к ней через посланника относительно брака. Елизавета настоятельно рекомендовала Боусу сделать все возможное, чтобы отклонить данную просьбу царя. Она советовала посланнику поставить в известность Ивана о том, что «предложенная девица впала в такое расстройство здоровья, что остается мало надежды на возвращение ей сил, потребных для царского сана, особенно в виду продолжительного и трудного путешествия, которое бы ей пришлось совершить, если бы, по донесению посланника и по рассмотрению ее портрета, царь захотел бы продолжать это дело». Далее королева совершенно откровенно заявляла: «Нам угодно, чтобы вы употребили лучшие, какие можно доводы к отвращению его от этого намерения, представили бы ему слабосилие девицы даже в самом здоровом ее положении и другие затруднения, которых можно ожидать со стороны девицы и ее родственников: они едва ли согласятся на столь дальнюю взаимную разлуку»[103].

Ничего не подозревая о столь неудачном завершении переговоров, царь распорядился о достойной встрече английского посланника. «У самой Москвы он был с большим почетом встречен князем Иваном Сицким с 300 хорошо снаряженными верховыми, которые сопровождали сэра Боуса до места его поселения, — рассказывал Горсей. — Царский дьяк Савелий Фролов был послан царем поздравить посла с благополучным прибытием, неся ему на ужин множество мясных блюд и обещая хорошее содержание». Через два дня царь назначил послу аудиенцию в Кремле. В этот день, продолжал Горсей, «улицы заполнились народом и тысячи стрельцов, в красных, желтых и голубых одеждах, выстроенных в ряды… верхом с блестящими самопалами и пищалями в руках, стояли на всем пути от его двери до дворца царя. Князь Иван Сицкий в богатом наряде, верхом на прекрасной лошади, богато убранной и украшенной, выехал в сопровождении 300 всадников из дворян, перед ним вели прекрасного жеребца, также богато убранного, предназначенного для посла». Однако Боус был недоволен тем, что его конь был хуже, чем у князя, и отправился в путь пешком, сопровождаемый слугами, одетыми в ливреи. Каждый из них нес королевские дары, в основном серебряные блюда. Наконец, достигли царского дворца. «Переходы, крыльцо и комнаты, через которые вели Боуса, были заполнены купцами и дворянами в золототканых одеждах. В палату, где сидел царь, вначале вошли слуги посла с подарками и разместились по одну сторону. Царь сидел в полном своем величии, в богатой одежде… по обе стороны царя стояли четверо молодых слуг из знати, называемых «рынды», в блестящих кафтанах из серебряной парчи с четырьмя серебряными топориками. Наследник и другие великие князья и прочие знатнейшие из вельмож сидели вокруг него. Царь встал, посол сделал свои поклоны, произнес речь, предъявил письма королевы. Принимая их, царь снял свою шапку, осведомился о здоровье своей сестры королевы Елизаветы»[104]. После завершения торжественной аудиенции посланнику к обеду на дом доставили две сотни мясных блюд.

В последующие дни, как отмечал Горсей, «состоялось несколько секретных и несколько торжественных встреч и бесед». С русской стороны в переговорах участвовали представители царской администрации: бояре Никита Юрьев и Богдан Бельский, а также дьяк Андрей Щелкалов. По мнению Боуса, все они были противниками англичан. Во время переговоров в 1583–1584 гг. обсуждался широкий круг вопросов: возможность заключения военного союза двух государств, торговая монополия для английского купечества, а также условия брачного договора. Очень быстро переговоры зашли в тупик. Ни одна из сторон не шла на уступки. Добившись личной встречи с царем, Боус в ответе на вопрос о «невесте», поначалу хитрил, изворачивался, наконец, заявил, что «королевина племянница» и больна, и «лицом некрасива», а есть «у королевны девиц с десять ближе ей в родстве». Когда же Грозный потребовал назвать их имена, посол отвечал: «Мне о том наказа нет, чтобы называть их имена». Неуступчивость Боуса привела к тому, что царь даже усомнился, имел ли тот вообще полномочия посла.

Между тем, вскоре настроение царя переменилось, и переговоры с Боусом возобновились. Как отмечал Горсей, «было достигнуто согласие относительно счетов между чиновниками царя и компанией купцов, все их жалобы были услышаны, обиды возмещены, им были пожалованы привилегии и подарки». Царь даже обещал, если его женитьба с родственницей королевы устроится, «закрепить за ее потомством наследование короны»[105]. По поводу последнего условия предполагаемого брака автор перевода книги Дж. Горсея А. А. Севостьянова отмечала следующее: «По свидетельству Писемского, английская королева всерьез интересовалась правами возможного наследника от предполагаемого брака царя и М. Гастингс». Однако на последней аудиенции Боусу разъяснили, что царь намеревался выделить возможному наследнику всего лишь «обычный удел», не пересматривая вопроса о наследовании престола[106].

Между тем, слухи о предполагаемой женитьбе Грозного на англичанке и, как следствие этого — возможного изменения престолонаследия, не на шутку встревожили придворных царя. «Князья и бояре, особенно ближайшее окружение жены царевича — семья Годуновых, были сильно обижены и оскорблены этим, изыскивали секретные средства и устраивали заговоры с целью уничтожить эти намерения и опровергнуть все подписанные соглашения», — свидетельствовал Горсей[107]. Вскоре против царя образовался заговор, жертвою которого стал он сам. 18 марта 1584 г. Иван Грозный в возрасте 53 лет внезапно скончался. Версию насильственной смерти царя не исключали многие ученые. К примеру, историк В. И. Корецкий утверждал: в заговоре против Грозного участвовали Борис Годунов, Богдан Бельский и лейб-медик царя голландец Иоганн Эйлоф, приготовивший питье с ядом. Когда яд начал действовать, царь «вдруг ослабел и повалился навзничь». Далее, как сообщал Горсей, «произошло большое замешательство и крик, одни посылали за водкой, другие — в аптеку… а также за его духовником и лекарями. Тем временем он был удушен и окоченел»[108]. Кореций полагал, что душили Грозного Годунов и Бельский[109]. Журналист В. Манягин утверждает: «Версия о том, что Грозный царь был отравлен, стала в народе одной из основных практически сразу после его смерти… О ней писали и русские, и иноземные современники царя»[110].

Сторонник версии насильственной смерти Грозного современный историк А. Б. Соколов отмечал: «Разумеется, недовольство деспотическим правлением Ивана Грозного зрело давно: в обстановке террора никто из приближенных ко двору не мог быть спокоен за свою жизнь, страна опустошена войнами и опричниной, обезлюдели многие города, крестьянство накануне полного закрепощения было близко к взрыву борьбы. И все же именно английские дела, политическая борьба вокруг посольства Боуса, временный успех посла могли стать непосредственным поводом для заговора»[111]. Так стремление Грозного породниться с королевским домом Англии завершилось трагедией для самого русского царя.

Когда Боус явился ко двору, Андрей Щелкалов встретил его словами: «Ваш английский царь умер!», после чего приставил к послу охрану. Дом Боуса оцепили, и более двух месяцев посла содержали под стражей. «Со мной так неимоверно обращались, — вспоминал позднее посланник, — что если кому из моих слуг… случалось выглянуть в одно из окон, караульные, приставленные ко мне, закидывали их комьями грязи и того, что лежит на улицах»[112]. Боус «дрожал, ежечасно ожидая смерти и конфискации имущества… Он был лишен всего того изобилия, которое ему досталось ранее». Бояре не уставали ругать Боуса, восклицая, что он «достоин смерти»[113]. Впоследствии Боус изложил свои жалобы в письме королеве самым подробным образом. Он писал, что после приезда в Москву оставался пять недель, прежде чем царь обратил на него «какое-либо внимание». Все это время посланник и его сопровождавшие лица «жили на счет Ее Величества». «В конце пяти недель приехал ко мне от царя дворянин: он был клеврет канцлера Щелкалова… он вел себя чрезвычайно надменно и обходился со мной весьма дурно… Этот человек был моим проводником при плавании… по рекам. Все это время он меня кормил весьма дурными припасами» и предпринимал попытки утопить лодку, в которой посланник помещался. Царь «хотел также заставить всех моих слуг сесть обедать за одним столом со мною; когда я решительно воспротивился этому и отказался обедать на таких условиях, то он приказал посадить за стол ничтожных дворян…Однажды, между прочими речами, сказал мне: «Я не считаю твою государыню королевну за равную мне: есть государи лучше ее, есть и хуже». — Когда я ответил на это как, по моему мнению, следовало, он в исступлении отвечал мне, что велит меня выкинуть за дверь и велел идти домой».

Особенно возмущался Боус поведением ближайших советников царя А. Щелкалова и Н. Романова. «Щелкалов, предполагая, что я не пользовался всем полномочием, которым я был облечен по моему наказу, сказал, что меня стоит высечь», — продолжал свою исповедь посланник. — «Никита Романов и он были на стороне голландцев и, следовательно, враждебны как посольству Ее Величества, так и всем добрым намерениям их государя в отношении к нашему народу. Они следующим обидным образом выразились обо мне моему толмачу: один сказал, что я собираю объедки своей кухни и отпускаемые мне кормовые деньги, чтобы везти их с собою в Англию, а другой прибавил, что я хочу нажиться шкурами отпускаемых мне от царя баранов»[114].

Примечательно, что и встретившись с новым царем — сыном Ивана Грозного Феодором, посланник повел себя довольно странно. «Когда я пришел пред очи царя, он сказал мне очень короткую речь, смысл ее был почти таков: что он желает такого же союза дружбы с Ее Величеством, каков был у его отца и что он предлагает мне ко времени моего отправления грамоту для вручения Ее Величеству», — вспоминал посланник, а далее утверждал: «Я знал, что в грамоте не содержалось ничего важного и не жаловалось ничего из предметов, для которых я приехал; поэтому я отказался от нее. Но как они настоятельно требовали, чтобы я ее взял и как я опасался их поступков в случае, если я буду продолжать от нее отказываться, я согласился ее принять пока не найду более удобного случая от нее избавиться»[115]. Остается неясным, каким образом содержание царской грамоты стало известно английскому посланнику, и почему он так упорно стремился от нее избавиться? Как бы то ни было, наконец, благодаря заступничеству Бориса Годунова, посол был отпущен на родину. Горсей помог своему соотечественнику быстро собраться, изыскав средства «достать ему тридцать телег для его багажа и слуг, и как можно больше прогонных лошадей».

Покидая Москву, Боус не переставал возмущаться оказанным ему приемом. По распоряжению Никиты Романова и Андрея Щелкалова, которые, сетовал посланник, «считали себя царями, мне, в оскорбление, были возвращены дары, которые я дал покойному царю: только из них недоставало лука-самострела. Эти вещи были мне присланы с каким-то жалким подьячим и другими — полагаю скоморохами… А вместо самострела, про который подьячим сказано, что он взят царем, мне прислали три сорока шкур: называли их соболями, но Бог знает, что это была за дрянь. Гнушаюсь тем, что мне возвращены мои подарки. В десять раз более гнушаюсь предложением такого подарка посланнику королевны Английской — хоть бы и мне — а потому возвращаю его тем двум дрянным царям, которые его прислали». Разгневанный посланник полагал, что царь Феодор «найдет благоразумным приказать срубить им (его обидчикам) головы с плеч»[116].

Что же так взволновало правящую элиту Московского государства? Чем особенно провинился перед ней английский посланник? Своей несговорчивостью, требованиями новых преференций для купечества? Ходатайством о новой «заморской партии» для царя? Но ведь он, напротив, делал все, чтобы отвратить московского государя от подобной затеи! Нам представляется, что Боус сам стал объектом гнева придворной русской элиты как представитель той нации, к которой питал симпатии Грозный. Ведь не случайно, Андрей Щелкалов окрестил Ивана «английским царем». Особые отношения царя с английским двором давали повод приближенным обвинять его в «западничестве».

3. «Западничество» и «англомания» русского царя

Известный историк М. А. Алпатов отмечал: «западничеством» Грозный заметно превосходил свое боярское окружение», являясь сторонником «западного варианта» внешней политики России — прокладывая дорогу на Запад через Балтику[117]. В чем же конкретно проявлялось «западничество» Ивана Грозного?

Задолго до правления Грозного Московское государство уже завязало сношения с Западом, хотя эти отношения, на взгляд академика С. Ф. Платонова, ограничивались потребностями политики и торговли, еще не разрастаясь в общую культурную связь[118]. После женитьбы великого князя Ивана III на племяннице византийского императора Софье Палеолог в 1472 г. в Москве появилось довольно много иностранцев. Воспитывавшаяся в Италии и прославившаяся своей образованностью Софья Палеолог прибыла в Москву в сопровождении «целой толпы итальянских медиков, архитекторов и мастеров»[119]. По замечанию современника С. Герберштейна, Софья была женщиной необыкновенно хитрой и имевшей большое влияние на своего супруга. Между тем, как полагал В. О. Ключевский, это влияние распространялось лишь на декоративную обстановку, закулисную жизнь московского двора, придворные интриги и личные отношения, но никак не на политические дела[120]. Как бы то ни было, но позднее, в XVI веке, бояре станут приписывать Софье все «неприятные нововведения», которые с той поры появились при московском дворе, связывая все это с прибытием в страну иностранцев. Возможно, одну из причин тому православные усматривали в стремлении католической церкви усилить свое влияние на Руси с помощью своих посредников. Одной из них оказалась Софья Палеолог.

Заметим, что за внешним видом благостной картины сближения Московии с Западом через брак царя с византийской царевной просматривались иные, более серьезные мотивы: стремление римских католиков добиться заключения унии с православной церковью. Дело обстояло следующим образом. После падения Константинополя в 1460 г. византийский царь Дмитрий Палеолог был пленен, а его дочь отправлена в турецкий гарем. Иначе сложилась судьба его брата Фомы, который сумел бежать на остров Корфу под защиту Венецианской республики. 16 ноября того же года он оказался в Риме, где его ожидал радушный прием. Папа и коллегия кардиналов назначили Фоме Палеологу ежегодный «пансион» в размере 6 тысяч дукатов, а также в знак особой чести преподнесли золотую розу. Дочь Фомы Софья вместе с братьями была отдана на обучение католикам в Риме. Она воспитывалась по плану, составленному кардиналом Виссарионом[121]. Очевидно, что царевна с юных лет оказалась под влиянием католической церкви, что и позволило в дальнейшем Папе ее использовать в своих, далеко идущих целях.

По достижении брачного возраста к Софье Палеолог зачастили сваты: от короля Кипра Иакова II, короля Франции, герцога Миланского. Наконец, зимой 1469 г. прибыли сваты от великого князя Ивана III. На взгляд историка Ф. Успенского, сама мысль о браке Софьи с русским государем первоначально зародилась у ее наставника, одного из кандидатов на папский престол, кардинала римской церкви грека Виссариона. Сам он узнал о Московии и обычаях нашей страны от бывшего митрополита московского Исидора, бежавшего из России за подписание актов Флорентийского собора. Неудивительно, что наставник Софьи особенно пристально следил за матримониальным прожектом. 23 апреля 1472 г. вопрос о заключении брака был вынесен на обсуждение Совета кардиналов. Вскоре Совет огласил свой вердикт: брак одобрить, церемонию обручения торжественно совершить в присутствии прелатов в Ватикане в базилике апостолов Петра и Павла.

25 мая русские послы были приглашены в «секретную консисторию», где поднесли Папе грамоту с золотой печатью и вручили дары — шубу и 70 соболей. В ответ Папа, поблагодарив за подарки, похвалил великого князя «за его приверженность к христианству», «за недопущение подчинения по делам веры константинопольскому патриарху, назначаемому султаном», а также за предложение «сочетаться браком с христианкой, воспитанной при апостольском престоле». Кроме прочего, Папа высказал свое удовлетворение по поводу «изъявления почтения римскому первосвященнику», полагая, что у православных это тождественно «признанию полного послушания»[122].

Церемония обручения Софьи с Иваном III состоялась 1 июня 1472 г. в знаменитом соборе св. Петра в Ватикане, о чем поведал современник Жак Воллатерран. Он подчеркивал, что невесту при церемонии сопровождали «знаменитейшие дамы», в том числе королева боснийская Екатерина, Клариса Орсини, мать Лаврентия Медичи, знатные римлянки, жительницы Флоренции и Сиены, а также «представительницы кардинальских родов». Что касается жениха, то он на церемонии обручения отсутствовал: его интересы представлял русский посланник. Обряд совершал епископ. Во время церемонии случилась небольшая заминка: представители жениха не принесли с собой обручальных колец. И хотя церемония обручения была доведена до конца, на следующий день Папа высказал в сенате сожаление по поводу того, что обряд был совершен «не совсем законно».

Спустя три недели невеста отправилась к жениху в Московию. Примечательно, что ее «вояж» оплачивался из казны Ватикана: Софье на дорожные расходы было выделено 5400 дукатов. Кроме того, в сопровождение ей отрядили епископа Антония Бонумбре. С собой невеста везла рекомендательные письма от своего наставника кардинала Виссариона, а также от самого Папы. Ф. Успенский отмечал этот факт: «Расположение Папы к будущей княгине московской усматривается в особенности из теплых писем, которыми он рекомендует ее государям, через земли которых лежал ее путь». Немудрено, что Софья Палеолог в Сиене, Болонье и других городах Италии встречала торжественный прием. Одна из летописей Болоньи сохранила описание внешнего вида царевны: «Софья была невысокого роста и имела около 24 лет, глаза ее блистали, как искры, белизна ее кожи свидетельствовала о знатном происхождении. Она показывалась на публике, одетая в пурпуровое платье и в парчовой мантии, подбитой горностаем. На голове ее была повязка, блистающая золотом и жемчугом. Взоры всех привлекал один драгоценный камень в виде застежки на левом плече. Самые знатные молодые люди составляли ее свиту, спорили за честь держать узду ее лошади»[123].

Какие же цели преследовал Папа Римский, освящая брак Софьи Палеолог с русским царем? Один из исследователей этого брака отец Пирлинг в 1887 г. пришел к выводу о том, что поскольку московская царица считалась законной наследницей восточной империи, это позволяло папским послам «приглашать царей идти на Константинополь для завоевания древнего наследства». Однако не только желание «загребать жар чужими (читай — русскими) руками» двигало приверженцами римско-католической церкви, столь откровенно пекущимися о брачном союзе своей воспитанницы с православным государем. Более всего их заботила идея объединения церквей. Не случайно Виссарион и Исидор, которые способствовали браку Софьи с Иваном III, получили в одно время сан кардинала. Как признавал Ф. Успенский, «римская церковь выразила этим свою признательность обоим… за их горячее участие в деле соединения церквей», тем более, что они сами являлись «поборниками этой идеи»[124].

Однако замыслам Папы Римского и его кардиналам, судя по дальнейшим событиям, не суждено было сбыться. Напрасно «строгий блюститель старины» митрополит Филипп переживал, когда узнал, что сопровождавший Софью легат Папы собирается вступить в Москву «с преднесением латинского креста». Напрасно бояре и придворные возмущались новыми порядками, заведенными царицей, в том числе привычкой царя «обсуждать важные дела не в думе, а у себя в спальне». Влияние Софьи на изменение московских порядков не повергло религиозных устоев. Более того, оказавшись в Московии, Софья не только не попыталась возобновить сношения с Ватиканом, но стала принимать благословение православного духовенства, посещать храмы и прикладываться к иконам. Так планы католиков добиться объединения церквей через брак Софьи с русским государем потерпели фиаско, хотя это не остановило католическую церковь в стремлении достижения Унии.

Между тем, этот брак способствовал укреплению связей Московского государства с Западом. Венецианец А. Контарини, проезжая через Московию в Персию в 1476–1477 гг., повстречал в нашей стране немало иностранцев: ювелира из Катаро, архитектора из Болоньи, греков из Константинополя, итальянского посла и многих других[125]. Известно, что в XV веке иностранные мастера (Антон Фрязин, Аристотель Фиораванти, Марко Руфф, Пьетро Соларио, Алевиз) активно строили московский Кремль, его башни, стены и соборы. В Италию посылались посольства для набора техников и мастеров «всякого дела». В Москву по приглашению и без оного ехали «на службу» итальянцы, греки, немцы. И вскоре в столице, «на виду всего православного народа», была образована целая колония «немцев», занимавшихся разными хитрыми художествами и «жившими настолько в достатке, что их жены не ходили иначе, как в шелках и бархатах»[126]. Да, и в самом Кремле, явно не без влияния великой княгини, стали заметными перемены. Наметился «сложный и строгий церемониал», с присущей ему чопорностью придворной жизни. Сам великий князь начал выступать важной поступью. В дипломатических бумагах явился новый, «более торжественный язык», с «пышной терминологией». На печатях князя появился византийский герб — двуглавый орел. Наконец, Иван III, как подчеркивал В. О. Ключевский, впервые «отважился показать европейскому политическому миру притязательный титул государя всея Руси, прежде употреблявшийся лишь в домашнем обиходе»[127].

При великом князе Василии III сближение с западной культурой продолжилось. Вторая жена Василия «литвинка» княжна Елена Глинская, почти вдвое моложе своего супруга, не отличалась особой знатностью. Ее предки вели род от хана Мамая. Тем не менее, воспитанная в иноземных обычаях, она заметно выделялась среди московских боярышень. Князь настолько увлекся юной женой, отмечал Р. Г. Скрынников, что в угоду ей сбрил бороду, тем самым нарушив заветы старины. Примечательно, что известный полемист Ивана Грозного князь А. М. Курбский в своей «Истории князя великого Московского» корень всех зол, случившихся в Московском государстве, усматривал во влиянии на своих супругов царевны Софьи Палеолог и такой же «иноземки» Елены Глинской[128].

Неудивительно, что при сыне Василия III и Елены Глинской — Иване Грозном среди советников царя стали появляться иностранцы: немецкие и польские офицеры, во дворце всегда было многолюдно из-за многочисленных делегаций иноземных посланников. Из Германии и Италии Иван приглашал на службу офицеров, инженеров, литейщиков, пушкарей, архитекторов. В быт знати при нем стали входить предметы заграничного обихода. По свидетельствам венецианского посла Ф. Тьеполо, у иностранцев в ту пору закупались предметы роскоши: золото в нитях, жемчуг, шелковые и шерстяные ткани, пряности, изделия из металлов. Для поселения иностранных специалистов на окраине Москвы выделили особое место. Немецкий наемник, служивший в опричнине в 1565–1576 гг. Г. Штаден отмечал, что в столице имелось несколько подобных поселений: на берегах Неглинки и Яузы расположились немецкие стрельцы и торговые люди, вывезенные из Ливонии[129]. Одно время Грозный очень «ласкал» немцев и даже хвалился своим «немецким» происхождением от герцогов баварских. Как утверждал английский посланник Дж. Флетчер, однажды царь, отдавая золотых дел мастеру, англичанину, слитки золота для изготовления посуды, приказал хорошенько смотреть за весом, заметив при этом: «Русские мои все воры!». На это англичанин, улыбнувшись, ответил: «Ваше Величество забыли, что Вы сами — русский». «Я не русский, — воскликнул царь, — предки мои — германцы»[130].

С прибытием в Московское государство экспедиции Р. Ченслера началась новая веха в истории взаимоотношений России и Запада. Теперь свое внимание царь целиком переключил на англичан. Как мы помним, Иван Грозный даровал англичанам беспрецедентное право на свободную, беспошлинную (оптовую и розничную) торговлю на всей территории России. В 1567 г. он предоставил им монопольное право пользоваться Северным путем. В 1569 г. разрешил торговать в Нарве, Казани, Астрахани, а также дозволил транзитную торговлю с Персией. Англичане получили разрешение основать канатные дворы в Холмогорах и Вологде, заниматься рыбным и китовым промыслом, а также с 1567 г. «искать» железо и строить завод на Вычегде. В короткое время Англия завоевала для себя новые богатые рынки. Полученные привилегии приносили англичанам огромные прибыли.

Следует отметить, что вопрос о прибылях Московской компании от торговли с Россией продолжает в исторической науке оставаться дискуссионным. Так А. Б. Соколов утверждал, что достоверные данные о доходах компании в первые десятилетия ее деятельности отсутствуют из-за лондонского пожара 1666 г., во время которого сгорел весь архив компании. При этом он ссылался на мнение зарубежных историков У. Скотта и Т. Виллена, полагавших, что доходы компании были сравнительно невелики[131]. Однако упомянутый У. Скотт как раз и приводил данные, свидетельствующие о значительном увеличении доходов Московской компании. Так, он отмечал следующее: в 1553 г. основной капитал компании достигал 6000 ф. стерл., в 1563 г. он равнялся 33600 ф. стерл., в 1564 г. составил в общей сложности 48000 ф. стерлингов[132].

Аналогичного мнения придерживалась известный специалист по истории англо-русских отношений И. Любименко. Она подчеркивала, что в 60–70-х годах XVI века наблюдался очевидный расцвет Московской компании, когда уже были «покрыты расходы по первым неудачным поездкам, когда завелись в России канатные дворы, по дешевой цене вывозился воск, продававшийся в английскую казну, и была получена привилегия на китовый промысел». Численность компании возросла до 400 и более агентов. Свои товары компания продавала с огромными барышами, тогда как русское сырье закупалось по дешевой цене[133]. Согласно официальным данным шотландских архивов, прибыли компании нередко достигали 300–400 процентов[134]. Вряд ли стоит после этого удивляться, что королева Елизавета по достоинству оценила заслуги русского царя, открывшего поистине баснословные источники обогащения для английского купечества: Иван Грозный получил от нее орден Подвязки[135].

В скором времени английские дома (конторы Московской торговой компании англичан) появились в Москве, Вологде, Холмогорах, Ярославле, Новгороде, Нарве, Казани. Нередко англичане приезжали с семьями. И каких-либо серьезных притеснений в Московском государстве они не встречали. Как утверждала И. Любименко, никаких жалоб англичане на обиды русских не подавали, более того, имелись сведения, что у них товары покупали часто охотнее, чем у русских купцов. Англичане же порой жаловались лишь на «великое лукавство» и крайнюю недоверчивость русских.

Между тем, высшее купечество России усматривало в англичанах опасных конкурентов, потому относилось к ним крайне враждебно. Бояре и дворяне смотрели на иностранцев недоброжелательно, завидуя их привилегированному положению при дворе.

Главным покровителем англичан был сам царь. В беседах с ними Иван Грозный «восхвалял англичан за их смелость и лояльность к своей королеве». Восхищался их мастерством и умением, приглашая к себе на службу аптекарей, ювелиров, архитекторов, столяров, плотников. Первые двадцать кораблей, украшенных скульптурами львов, драконов, слонов, единорогов, а также диковинными цветами, были построены для Грозного англичанами[136]. А вскоре в войске царя появились, наряду с поляками, шведами, голландцами, также выходцы с британских островов — шотландцы и англичане. Первые медики при царском дворе прибыли также из Англии. В 1557 г. по просьбе Ивана Грозного королева Мария и Филипп Испанский прислали с послами А. Дженкинсоном и Осипом Непеей ряд мастеров, в том числе врачей Ричарда Элмеса и Стендиша. Последний на приеме у царя получил в дар соболью шубу, крытую бархатом, и 70 рублей. В 1567 г. из Англии прибыли доктор Рейнольдс и аптекарь Томас Карвер. Спустя год к ним присоединились доктор, аптекарь и хирург. Доктору пожаловали 200 руб., аптекарю — 300 руб., хирургу — 50 руб. В 1581 г. королева Елизавета прислала по просьбе царя своего личного врача Роберта Якоба, прозванного в России Романом Елизаровым. В сопроводительной грамоте королева сообщала: «Писал ты к нам, наш кровный брат и приятель, что надобен тебе научный… человек для твоего здоровья, и я тебе посылаю одного из своих придворных докторов, честного и ученого человека. Не потому отпускаю я к тебе его, чтобы он мне самой не был нужен, но зная, что он требуется тебе и, желая тем выказать свою дружбу: надейся и возложи прямое упование на этого человека»[137]. Примечательно, что доктор Якоб, как отмечал ученый Н. П. Загоскин, был у царя Ивана «в большом доверии и помимо своих врачебных обязанностей исполнял разного рода конфиденциальные поручения». Так, он участвовал в сватовстве Грозного к леди Гастингс. Кроме того, этот доктор сделался своего рода «дипломатическим агентом» королевы, подробно информируя ее обо всем, что происходило при царском дворе.

Постоянная переписка с королевой Елизаветой, проекты династического брака вначале с ней, а затем с ее родственницей, стремление получить в Англии политическое убежище, покровительственное отношение к английским купцам, посланникам, специалистам — во всем этом западные историки не без основания усматривали англоманию царя Ивана[138]. Как подчеркивал американский ученый Э. Симмонс, «проанглийские симпатии» Ивана вызывали негодование ряда министров и знати, приближенной ко двору. Все они подозревали в действиях своего царя «скрытые мотивы»[139].

Покровительственное отношение Грозного к англичанам отнюдь не означало, что представителям других государств было отказано в приеме. Отнюдь. С середины XVI века в Московском государстве, как утверждал С. Платонов, произошел «массовый наплыв западноевропейцев». Главные конкуренты англичан — голландцы появились в Мурманских гаванях, на Северной Двине, в Нарве, Новгороде, на всем пути от Холмогор до Москвы; немцы из Ливонии, «рассеянные по всему государству, жившие целыми общинами со своими пасторами и молитвенными домами»; немцы-купцы из Германии и пр., и пр. «Очевидно, что значение иностранцев в Москве за время Грозного выросло настолько, — заключал Платонов, — что стало вопросом дня для москвичей и давало им повод обвинять царя в отпадении от старого обычая в сторону новоявленной иноземщины»[140]. Особенно возмущали русских людей неофициальные формы общения царя с иностранцами. Грозный находился в постоянном общении с иноземцами и часто «показывал к ним расположение и ласку», которая порой, по мнению русских людей, «переходила всякую меру». Москвичи, по утверждению Платонова, «удивлялись и негодовали по поводу той близости, какую допускал государь в своем знакомстве с «варварами».

Еще больше удивляло православных жителей Московского государства свободное обсуждение царя с иностранцами религиозных тем. Среди москвичей ходили слухи о том, что царь любит вести беседы с ливонскими пленными о различиях между православием и католичеством и даже подумывает о соединении церквей. Рассказывали, будто бы пастор из Дерпта Иоганн Веттерман был приглашен в личную библиотеку Грозного с целью ознакомления с теологическими трудами. Если судить по перечню книг библиотеки Грозного, то трудов теологического содержания в ней, действительно, было немало: сочинения пасторов лютеранской и католической церквей, а также английских авторов, излагавших учение англиканской церкви[141]. Наконец, царь разрешил отправление протестантского богослужения и дозволил строительство кирхи для иноверцев. Правда, иногда Грозный выходил за рамки религиозного диспута. Как-то в беседе с царем некий пастор сравнил Мартина Лютера с апостолом Павлом, за что получил удар посохом по голове и пожелание «убираться к черту со своим Лютером!» Однако подобные случаи были скорее исключением, чем правилом. Чаще всего царь относился к иноверцам весьма терпимо.

Между тем, в народном сознании религиозный вопрос оставался господствующим. Охрана своей религии от посягательств иноверцев, по утверждению Д. Цветаева, выдвигалась на первый план в сношениях с ними. Русские люди называли протестантов «люторами» и «немцами», а католиков — «папежниками», «римлянами» и «латинами»[142]. По существующим российским законам протестанты не имели права вести с православными бесед о вере, посещать их храмы, нанимать в услужение к себе русскую прислугу. Иностранцев обязывали носить национального покроя платье и селиться в отведенных властями местах за городской чертой. Вступать в брак с «неверными» считалось крайне опасным для чистоты православной веры, а потому подобные браки дозволялись лишь при обращении иноверца в православие. Нередко, сетовали иностранцы, местные жители относились к ним, «как к собакам или змеям», не подавали руки, дабы избежать прикосновения иноверцев. Однажды англичане зашли в церковь в одном из северорусских монастырей. На стенах храма они увидели росписи с картинами страшного суда, где праведники были изображены в русском платье, а грешники — в заморском. Само появление иностранцев в церкви вызвало бурю негодования среди прихожан[143].

Естественно, что на фоне подобного нетерпимого отношения к иноверцам со стороны русского народа покровительство царя к иностранцам вообще, и к англичанам в особенности, не могло не вызвать широкого недовольства в российском обществе. В то же время само это общество уже оказалось прочно втянутым в орбиту западного влияния. Придворная и служилая знать привыкала общаться с представителями западных держав не только в Москве, но и в зарубежных поездках. Она приобретала новые знания и навыки, знакомилась с западной культурой. Купечество уже не могло обойтись без торговых операций со своими контрагентами. Наконец, и низы московского населения также стали привыкать к общению с «фрягами» и «немцами». Как подчеркивал С. Платонов, «весь рабочий люд… вступил в деловые связи с иностранными купцами, служил им на пристанях и судах, на сухопутных дорогах и в гостиных дворах… Население тех городов, куда внедрялись на житье или на службу пленные «немцы», привыкало видеть их на улицах и рынках, даже в собственных домах на временном постое»[144].

Таким образом, «западничество» Ивана Грозного способствовало открытию для Европы столь замкнутого мира, каким было до него русское государство. В том же направлении продолжал свою политику царь Борис Годунов.