Антология Сатиры и Юмора России XX века. Том 31. Ефим Смолин

Глава 6 Просто фантастика!

Вы — Антонов? Из Общества дружбы? Здравствуйте, я ваша переводчица. Ну, вы в курсе? Сейчас сюда прибудут гуманоиды. Да, первый контакт… Будете приветствовать… «Что делать, что делать»… Ну, как приедут, конечно, первым делом поцеловаться…

Э, господин Антонов! Стойте! К кому вы лезете целоваться? Это жена министра культуры приехала! Да, «такая страшная»…

А пришельцы вот, скафандр видите? Господин Антонов, ну, пустой-то скафандр не надо целовать — они ж его нам в подарок принесли… «Кто-кто» — да вот же они, зелененькие… Это и есть пришельцы… Что — «ой, мамочки»? Слушайте, Антонов, вылезайте из-под лавки! Да что вы креститесь?..

Ну, приветствуйте же, приветствуйте… Где ваша речь, доставайте бумажку…

Погодите! Как вы стоите?! Как вы стоите перед ними?! Ну, вы же к ним в спину зашли!.. Да, у них просто глаза на затылке… Вот — теперь другое дело… Подождите, сначала я им пару слов скажу…

Гм! Уважаемые гости! Сейчас с теплыми словами приветствия к вам обратится господин Антонов.

Ну давайте, давайте, Антонов, я буду переводить… «Дорогие монгольские друзья!».. Господи, что вы читаете? Да это не та бумажка — монгольских друзей мы приветствуем в шесть… Не знаю, ищите другую… Не нервничайте, ищите… Должна быть… Нашли? Наконец-то… Ну, давайте сначала…

Гм! Уважаемые гости! Сейчас господин Антонов из Общества дружбы народов скажет вам несколько теплых слов… «Мы заявляем, что против расширения НАТО на Восток!..» Антонов, господи, что вы мелете? Это опять не то! На Восток мы расширяемся в восемь! Вы что — скандала хотите? Что — «они хлопают»? «Они хлопают»… Это вообще ничего не значит! Потому что у них, у гуманоидов, аплодисменты — призыв к размножению…

Антонов, я вас умоляю: не открывайте больше рот! Просто примите в подарок скафандр… так… теперь вы им что-нибудь подарите… Ну, не знаю — шапку, например. Эй, да не мою — свою дарите!.. Теперь приготовьтесь — будете пожимать им руки…

Гм-гм!.. Уважаемые гости! Господин Антонов хочет пожать ваши руки!.. Пожимайте, пожимайте, Антонов… А материться не надо, Антонов, они же все слышат… Ну вот — доболтались? Они просят перевести ваши слова…

Гм!.. Дорогие гости! Господин Антонов говорит, что ему очень приятно прикоснуться к вашим рукам… Что?! Антонов, они говорят, что им тоже очень приятно, только это у них не рука… Нет, это не рука в перчатке, это у них нога в носке… Не знаю, что-нибудь еще им пожмите… Антонов! Это опять не рука! Вам объяснить, что именно вы только что пожали? Антонов, не будьте ребенком… В трех щупальцах запутался.

Друзья! Господин Антонов хочет, по нашему обычаю, вас расцеловать!.. Стойте, Антонов! Целуйте! А я говорю — надо! Нет через переводчицу нельзя… Ну, не жмурьтесь, не жмурьтесь — это ж минутное дело… Я же сказала: не жмурьтесь! Куда вы его целуете? Это не щечка, вы опять со спины зашли… Все! Заткнитесь! Они что-то говорят — дайте хоть перевести…

Господин Антонов! С ответным словом к вам хочет обратиться член делегации гуманоидов, слесарь марсианского завода «Знамя Галактики»…член бригады коммунистического труда товарищ Пучеглаз!.. Я перевожу… «Дорогие земляне… думал ли я, простой слесарь Галактики…» Господи, как же они отстали в развитии! Даже у нас уже этого нет… А? Да-да, Антонов, перевожу-перевожу… «Что мне выпадет такая высокая честь…» Видите. Антонов, вот они отсталые, а как приветствуют! Учитесь… Господи, да перевожу я, перевожу.. «...высокая честь приветствовать… дорогих монгольских друзей!.

В пятницу, в девять сорок три утра, на шестьдесят пятом километре Минского шоссе лейтенант милиции Гвоздев засек радаром движущийся на большой скорости джип «Чероки» и потребовал остановиться.

Управлявший джипом господин Желудков подчинился, свернул на обочину, вышел из машины и пошел к постовому, на ходу открывая бумажник и привычно протягивая деньги. Казалось, ничто не предвещало трагедии…

И тут… Гаишник отрицательно покачал головой и спокойно сказал:

— Я эти деньги не возьму..

Желудков нервно оглянулся — вокруг не было ни души. А тут прямо перед ним стоял… стоял сумасшедший милиционер с оружием…

Ему стало так страшно, как никогда! И он побежал, побежал что было сил по шоссе, оглашая диким воплем окрестности… Останавливались машины, выглядывали из леса грибники — он ничего не видел, кроме мелькавших километровых столбиков…

Очнулся Желудков на больничной койке. Над ним стояли врачи…

— Где я? Что?..

— Успокойтесь, — сказал врач. — Вы в Минске…

— В Минске…

— Да, вы в сильнейшем шоке пробежали сотни километров! Потом потеря сознания…

— А где… где тот… страшный… он не берет не берет…

Врачи переглянулись между собой. И самый пожилой из них, но еще вполне толковый заметил:

— Он что-то хочет рассказать. Похоже, память возвращается…

..Звонок Президента Белоруссии раздался в Кремле ровно через час.

Уже спешно ставили на границе между двумя республиками санитарные кордоны: страшно было даже подумать, что произойдет, если болезнь, поразившая лейтенанта, примет характер массовой эпидемии — вся экономика, построенная на принципе «ты мне — я тебе» могла рухнуть в одночасье…

Уже мчались к злополучному посту десятки машин: начальство, врачи и, конечно, вездесущие газетчики и телерепортеры…

Один из них уже пытал командира подразделения, в котором служил несчастный лейтенант Гвоздев.

— Здесь, рядом со мной. — тараторил репортер. — собрались те, кто хорошо знал человека, стоявшего на посту… Честно говоря, после всего случившегося язык не поворачивается назвать его офицером…

— И не называйте…

Командир, пунцовый от стыда, пытался говорить спокойно:

— Не называйте…Только что состоялось офицерское собрание нашего дивизиона. Мы осудили этот серьезный проступок и изгнали офицера, теперь уже бывшего, из наших рядов… Конечно, в чем-то тут и наша вина, не досмотрели… Но твердо заверяем всех, кто нас сейчас смотрит, — больше такого не повторится…

И командир жалко посмотрел на репортера: мол, хватит мучить-то…

Но репортер не знал жалости, он продолжал:

— Что значит «больше не повторится», «не досмотрели»… Как-то очень легко это у вас! Человек из-за него в сильнейшем шоке пробежал тыщу километров, пересек границу ближнего зарубежья, оказался в сумасшедшем доме, а вы — «не досмотрели»…

Командир затравленно смотрел в камеру.

— Ну как можно было предвидеть?.. Вы так говорите, как будто его кто специально учил не брать. Мы ж сами не заинтересованы… Раньше тормознешь кого — он уже несет. Сам дает, мы его не просим. Теперь сам не даст. Придется намекать — а это уже вымогательство, статья. А у нас дети — всем «сникерсов» хочется… Ну кто мог знать? Еще вчера ничто не предвещало… Этот Гвоздев брал, как все… Даже больше…

— Так что ж случилось?

— Никто не знает, — сказал командир, — может, устал: он вторую смену подряд стоял…

— Вот так у нас всегда! — сказал репортер. — Сначала замучают человека лишней работой, нарядами, потом удивляются…

— Да он сам вторую смену просил ему дать! Говорил, что деньги нужны!..

Но репортер уже не слушал. Он делал глубокомысленное лицо и говорил в камеру:

— Так в чем же причина этого феномена? Мы сейчас попробуем побеседовать с профессором Ковалевым. Узнав о случившемся, он немедленно прибыл сюда, на шестьдесят пятый километр, и теперь пытается оказать первую помощь этому горе-постовому..

С этими словами репортер подошел к склонившимся над чем-то, стоящим к нему спинами людям в относительно белых халатах. Репортер выбрал самую белую спину, постучал по плечу, человек обернулся. Репортер не ошибся: это и был профессор Ковалев.

— В чем причина, — задумчиво повторил профессор Ковалев, — черт его знает, в чем причина… Мы никогда раньше с таким не сталкивались — первый случай и в нашей практике, и в истории ГАИ… Тут кто-то выдвинул версию, что он вообще…

Профессор запнулся, поняв, что сболтнул лишнее. Но репортер, почуяв сенсацию, не отставал:

— Что? Что — «вообще»?

— Ну, это так, пока только гипотеза… Возможно, что это пришелец из других миров, замаскированный под гаишника… Не знаю. Мы сейчас пробуем одну штуку..

— Какую штуку?

Профессор попросил врачей расступиться, и репортер увидел наконец «виновника торжества»: бывший лейтенант Гвоздев сидел на носилках. Взгляд его был абсолютно бессмысленный… А от головы, облепленной какими-то датчиками, тянулись провода к переносному осциллографу. Девушка, по-видимому медсестра, крутила ручки прибора. Но на его экранчике была только ровная зеленая линия…

Профессор вынул из кармана пачку денег, разложил на несколько кучек…

Репортер, чувствуя, что присутствует при каком-то грандиозном научном эксперименте, спросил почтительным шепотом:

— Что вы будете делать?

— Искусственное давание, — ответил профессор.

— Рот в рот?

— Нет, рука в руку… А сейчас извините…

Профессор повернулся к медсестре:

— Готовы?

Медсестра утвердительно кивнула и впилась взглядом в осциллограф.

— Приступаем, — сказал профессор и положил на ладонь гаишнику одну купюру. — Даю десять…

— Десять не взял, линия ровная. — тотчас отозвалась сестра

— Повышаю до сорока…

— Сорок не взял…

— Подхожу к пятидесяти…

— Пятьдесят не взял, линия ровная…

— Сто! Кладу сто!

— Вы ж его убьете, Иван Кузьмич! — закричала сестра. — Сразу такие дозы…

— Если и сто рублей не возьмет, лучше смерть, — решительно сказал Ковалев. — Зачем ему жить таким калекой…

И он положил сотню на безжизненную ладонь милиционера… Ему показалось… неужели показалось? — пальцы Гвоздева дернулись…

— На осциллограмме слабые зубцы! Иван Кузьмич, вы гений!..

— Триста!..

— Амплитуда зубцов растет!..

Профессор медленно, боясь спугнуть удачу, взглянул на Гвоздева. Тот с интересом смотрел на деньги в руке, его пальцы, пока еще робко, но все-таки сжимали, сжимали деньги!..

— Триста взял!

— Пятьсот!

— Пятьсот взял нормально!

— Семьсот!

— Семьсот схватил, не отдает!..

— Тысяча!..

— Амплитуда максимальна, зашкаливает!

Вздох облегчения прокатился по толпе.

Профессор вытер пот со лба.

— Тысячу двести!..

— Иван Кузьмич! — закричала сестра. — Тыщу двести взял, просит добавки!..

Репортер несколько разочарованно спросил:

— Значит, это не пришелец?

— Этот водила ваш — пришелец, — сказал профессор. — Откуда только он свалился на голову бедному лейтенанту. Десять рублей предложить! Как можно было не сделать поправку на инфляцию?

Профессор отошел от осциллографа, дрожащими руками взял сигарету, оглянулся. Рядом, не веря еще своему счастью, стояла жена Гвоздева.

— Ну что, что, доктор? Скажите — я выдержу, я сильная…

Профессор затянулся, положил ей руку на плечо и улыбнулся:

— Успокойтесь, голубушка, будет брать…

Вы про телепатов слыхали? Сейчас такие типы появились — мысли читают, взглядом графин по столу двигают, ушами шевелят… Ерунда, считаете? И в предчувствия не верите?

А чем тогда объяснить: в четверг утром просыпаюсь такой радостный-радостный, как будто что-то хорошее меня ждет, прихожу на работу — точно, начальник ногу сломал!.. Чем объяснить?

Или спиритизм возьмите… Не верите? Не верите в вызывание духов? Да я же лично на спиритическом сеансе был… Да, залезли в подвал, свет погасили и стали Наполеона звать: «Наполео-он, где ты? Домой!» Ну, я вам скажу, этот Наполеон — фрукт, конечно! Звали-звали, так и не появился! А свет зажгли — смотрю, у меня бумажника нет! Вот вам и император…

У меня после этого случая насчет этой мистики все сомнения отпали! А в гостинице что было? Вечером сижу, думаю: «Вот бы сейчас ко мне Люсенька, дежурная по этажу, зашла… Чего-то так скучно одному…»

Только подумал — она.

— Может, — говорит, — вам скучно одному?..

Я говорю:

— Люсенька, вы прямо телепат! Так скучно! Так скучно!..

Тут она кокетливо так подмигивает и говорит:

— Ну ладно, уговорили! Чтоб вы не скучали, я вам сейчас старичка на раскладушке подселю…

Старичок действительно веселый оказался, с устойчивым маразмом, скучать не дал…

Сначала ботинки почистил моей щеткой… зубной. А потом к холодильнику подбегает, дверцу распахивает и внутрь кричит:

— Безобразие! Молодежь! Второй час туалет занимаете!..

— Вы с кем разговариваете? — спрашиваю.

— А вон, мордатенький, сидит— ухмыляется! Сынок ваш, что ли?

— Какой «мордатенький»! — говорю. — Какой «сынок»! Это я свиную голову на холодец купил…

Но старичок, между прочим, тоже телепат оказался! Стоило мне только подумать: «Поспать, что ли?» — старикан так захрапел, хоть глушитель на него ставь!..

Это была страшная ночь… Я тащил его вместе с раскладушкой в дальний угол, а он орал во сне:

— Водитель! Почему остановки не объявляете?!

Между прочим, когда я вернулся из командировки и на работе про эту телепатию рассказывал, одна дама поверила мне сразу. И рассказала, что она тоже телепатический контакт установила. Только не с нашими, а с марсианами. И, что интересно, у нее даже доказательства есть: у нее от этого контакта ребенок растет! Причем любопытно: марсиане-паразиты что делают, чтоб среди наших не выделяться: лицо у этого ребенка — копия наш старший бухгалтер!..

Нет, я лично верю в это дело. Да телепатов же даже по глазам видно, у них взгляд особый такой, острый! Вообще говорят, что у наших российских телепатов взгляд самый сильный в мире!

Конечно, за границей тоже телепаты есть. Вот писали: голландец один с двух метров посмотрит на свою машину — мотор сам заводится… Но против наших — это ерунда. Мой сосед метров со ста смотрел, смотрел на свою машину, и что вы думаете? Она сама завелась, сама поехала и еще какой-то тип за рулем оказался! Вот это телепатия!..

Потому что телепаты очень большую энергию внутри себя скапливают. Один знаете сколько скопил? Смог не то что какую-то фигульку взглядом в воздух поднять, а самого себя. Прямо с пляжа на три метра в воздух взлетел, причем с дополнительным грузом: ему перед стартом спящему пацаны краба в плавки подложили…

Ну, насчет того, что телепаты будущее предсказывают, об этом даже говорить нечего, это для них, как чихнуть. Тетка моя угадывает на месяц вперед, с точностью до одного дня! Вот так сядет, глаза закроет, раскачивается и говорит: «Ой, чую, Степа мой семнадцатого опять пьяный придет…»

Как в аптеке! За все время — один раз ошиблась: он вообще не пришел… Всю ночь во дворе лужу переплывал…

Ну, как после этого не верить? Наука, конечно, сомневается, но я думаю, на самом деле эти ученые просто боятся, что телепаты у них хлеб отобьют…

Сами-то ученые насчет того, чтоб будущее предсказать, так, натри с минусом…

Они тут знаете как на ткацкой фабрике беременным ткачихам предсказывали? Ну что вы! С помощью генетики, кто родится — мальчик или девочка. Вот один генетик видит: молодая, с животом идет. Подскакивает:

— Готов поспорить, вижу невооруженным глазом, по форме живота у вас будет мальчик…

А она:

— Дурачок ты, свитер у меня будет, это я шерсть с фабрики выношу…

Вот вам и наука! Не-ет, если кому и верить, то только телепатам!..

Говорят, что медикам известны такие случаи, что это какой-то летаргический сон, но, в общем, сержант Степан Гудков, контуженный и потерявший сознание в боях под Москвой осенью сорок первого года, пришел в себя полвека спустя…

Он помнил только бой за эту деревню и как их накрыло тяжелым снарядом…

Гудков встал, отряхнулся, поглядел вокруг. Тихо.

«Часть, конечно, ушла, — решил гудков. — Интересно, за кем осталась деревня?»

Гудков пополз к ближайшему дому.

Из дома донеслась русская речь, и сержант сначала обрадовался, даже чуть было не вскочил, когда вдруг понял, что это радио. Степан прислушался:

«Под Арзамасом взлетел на воздух склад с взрывчаткой! В районе таджикской границы упорные бои! Потери войск на Северном Кавказе…»

«Немцы мозги пудрят! — решил Гудков. — А говорят как чисто, собаки!»

У них на фронте немцы тоже вот так подтаскивали репродукторы на передовую, предлагали сдаться, трепались, что Москва взята… Ребята тогда стреляли по репродукторам, швыряли гранаты…

И сейчас сержант отцепил с пояса «лимонку», прикинул расстояние до окна, потянулся к чеке. Но передумал: «лимонка» была одна и хотелось разменять ее подороже — может, танк попадется или немецкий штаб…

Решив все получше разведать, гудков стал подбираться к дому с тыла. На огороде судачили две старушки.

— И почем сейчас клубника-то на рынке идет? — спросила одна.

— Сто рублей, — ответила другая.

«Сто рублей! — ужаснулся, лежа в кустах, сержант. — Эх, война-война!..»

— Да, — вспоминала первая, — бывало, до войны-то, клубничку с парным молочком…

— «С парным молочком»! — передразнила другая. — Чего вспомнила! Где оно, парное-то? Коров-то, считай, ни у кого не осталось…

«Поотбирали скотину, фрицы поганые! — понял Гудков. — Ну, погодите, сволочи! Нам бы только до Берлина дойти…»

— Ноне, говорят, — сказала первая старушка, — даже в Москве парного молока нет…

«Москва! Москва! — обрадовался сержант. — Да хрен с ним, с молоком! Главное, видно, держится Москва! Не сдали!»

— Сейчас скотину держать — смысла нет, — сказала вторая старушка. — Пока такие, как Федька, дешевый йогурт из Германии возят…

— Это какой Федька? — осведомилась первая.

— Да тот самый, — сказала вторая, кивнув на дом, из которого гремело радио. — Он же с немцами сотрудничает. Или ты не знала?..»

«С немцами сотрудничает, гад! — недобро подумал Гудков. — Полицай небось или староста…»

Степан решил пробираться в Москву, но перед этим — посчитаться с полицаем. Подползя к Федькиному дому, схоронился в дальнем конце сада, за уборной, ожидая удобного момента.

— Хозяин! Комнату не сдадите? — донеслось от дороги. У калитки стояла женщина с маленькой девочкой.

«Беженцы», — решил Гудков.

На крыльце появился здоровенный детина. Видно, это и был Федька.

«Ишь, ряшку наел, когда другие на фронте…» — зло подумал Гудков.

— Комнату? — переспросил Федька. — Шестьсот баксов, можно в немецких марках…

Женщина у калитки, похоже, потеряла дар речи и способность двигаться, а Федька, не дождавшись ответа, безразлично двинул по дорожке прямо к уборной.

«Сейчас тебе будут марки», — обрадовался Гудков.

Похоже, ему улыбнулась редкая удача. Сержант потихоньку, сзади, стал просовывать в щель между досками ствол своего ППШ…

Не берусь описывать чувства человека, сидящего, казалось бы, в самом безопасном в наши дни укромном месте, когда он вдруг чувствует сзади голым телом прикосновение металла и в ту же секунду слышит вкрадчивый шепот: «Кто в деревне — наши или немцы?..»

— На… на… — попытался ответить Федька.

— Наши? А что ж ты, сука, за марки комнату сдаешь?..

Женщина у калитки к этому моменту только-только стала приходить в себя, когда вид человека, вывалившегося из уборной без штанов с криком: «Даром! Даром бери!» — снова поверг ее в столбнячное состояние…

А Гудков решил в Москву идти ночью, полагая, что у полицая или старосты, кем уж там был этот Федька, его искать не будут.

Решив немного соснуть, он очнулся от ощущения страшной опасности. Было уже совсем темно, и все-таки Гудков разглядел там, у дороги, машину с темными крестами на боках…

«Вот, гадина, — мелькнуло у Степана. — Донес!..»

Из машины вышли какие-то люди — почему-то летом в белых маскхалатах, двое были с носилками.

«Носилки тащут, — удовлетворенно подумал Гудков. — Убитых своих подбирать, знают, что так просто не дамся…»

Отступив метров на триста, он слышал, как суетился Федька, как уверял людей с носилками: «Да здесь он был, здесь! Кто, говорит, в деревне — наши или немцы? Сам я его, конечно, не видел, он сзади был. Поверьте, товарищи…»

Видимо, этим неосторожно сказанным по привычке — «товарищи» — Федька подписал себе приговор. Люди в белом связали его, бросили на носилки. И один произнес: «Паллюцинациус». Наверное, это означало «расстрелять» или «повесить» — Гудков не знал немецкого…

Воспользовавшись суматохой, он выскользнул из сада и двинул к Москве.

На его счастье, машин на дороге не было, да и не могло быть — вся она была в рытвинах, ямах, воронках. Видно, немцы только что тут бомбили…

Он шел всю ночь, а на рассвете залег в придорожном кювете. Справа и слева тянулись колхозные поля. На поле ковырялись несколько стариков и старух.

«Молодежи-то нет совсем, — отметил Степан, — видно, всех в Германию фриц угнал…»

Старики, как и положено настоящим патриотам, оказавшимся под оккупантом, откровенно саботировали: они еле-еле махали граблями, по часу перекуривали, повсюду стояли поломанные — видно, нарочно — трактора и комбайны.

«Молодцы какие. — тепло подумал о них Степан. — Тут, наверное, крепкая подпольная ячейка».

Ночью Гудков опять двинул к Москве. Уже в самом пригороде увидел яркие огни и пошел на них.

«Если фашистские костры для приема диверсантов — гранату швырну». — решил он.

Но огни оказались загородным рестораном. У дверей стоял человек в форме, с генеральскими лампасами на штанах и кому-то объяснял:

— Наших не пускаем — сегодня у нас немцы гуляют…

«Немцы! У самой Москвы! И генерала в плен взяли! Унизили, у дверей шавкой поставили!» — от всего этого Гудкову хотелось разрыдаться.

Он в эту минуту не думал о себе, одна мысль жгла мозг: спасти генерала!

План его был прост, как проста бывает смерть в бою: незаметно подползти, поменяться с генералом одеждой, встать вместо него, а там будь что будет! И сержант пополз…

Он был уже у самых дверей, когда к генералу подошла девушка. Немка? Наша? Девушка заговорила по-русски:

— Привет, папаша…

«Куда ж ты, милая? — в отчаянии подумал Степан. — Куда ж ты в самое логово?! Там же немцы! Эх, надо предупредить…»

— Что за немцы? — спросила девушка.

— Летчики, — чуть слышно ответил генерал в лампасах.

— Ценные кадры, — сказала девушка, — спасибо за наводку..

«Разведчица! — понял Гудков. — Ах ты, мать честная! Ребенок же почти, а какой герой! Не-ет, такой народ на колени не поставишь!..»

Девушка что-то сунула в руку генералу — видимо, шифровку — и смело шагнула внутрь…

Гудков перевел дух. Только что он, решив спасти генерала, чуть было не завалил, видно, хорошо замаскированную сеть советских чекистов!..

Решив больше ни во что не вмешиваться, сержант зашагал к Москве. А в том, что Москва — наша, живет и сражается, он теперь не сомневался.

Было еще не так поздно, двадцать три ноль-ноль, но Москва, как и положено прифронтовому городу, была безлюдна и погружена в полную темноту. Фронт, видимо, был совсем рядом — чем ближе подходил Гудков к столице, тем явственнее слышались автоматные очереди, взрывы, крики людей: «Спасите! Милиция!..» Но милиции нигде не было — наверное, все ушли на фронт…

Но Гудков теперь точно знал, что столица не сдастся!

Стуча сапогами, с гордо вскинутой головой солдат сорок первого года вошел в город со стороны Ленинградского шоссе, прошел по Тверской и вышел на Красную площадь.

И тут его зашатало и нечем стало дышать…

На Красную площадь садился маленький немецкий самолет…

Писатель Ларин летел на своем атомном «Звездорожце» и думал о том, что жизнь не сложилась… Нет, по обычным житейским меркам все у него в норме. Вот они, внизу — два многоэтажных писательских дома с подземными гаражами для геликоптеров и ракет. И стоят удобно — до ближайшей булочной всего пятнадцать минут лета… И квартира хорошая, и жена симпатичная, и дети… Но разве только этим живет истинный художник? А вечные мучения, а борьба?

…В доме напротив, окно в окно против ларинской квартиры, жил писатель Фоменко. И не просто жил, а все время что-то писал, писал… На Ларина, которому уже года два ничего нового не лезло в голову, это очень действовало…

Сзади мигнул фарами огромный звездолет, прося уступить дорогу. Ларин не уступил, прибавил ход. Он не любил, когда его обходили, всегда и во всем он должен быть первым…

Писатель Ларин не завидовал писателю Толстому, писателю Чехову — те были далеко, в другом измерении. Он завидовал писателю Фоменко. Этот был рядом, в доме напротив, был, казалось, сделан из того же теста, что и сам Ларин, был, что называется, ему по плечу и все-таки… чуть впереди. Но, казалось, прибавь чуть-чуть, придави педаль, и обойдешь, оставишь сзади, как тот огромный звездолет…

Но не получалось. Когда Ларин выпустил первую книжку, у Фоменко уже было две. Когда Фоменко уже показали по телевизору, да еще крупным планом, Ларин только мелькнул на экране в общей писательской группе и еще стоял с краю, в общем, если по-честному, хорошо видна была только часть уха.

Ларин не мог забыть, как пару лет назад прилетел отдыхать на Марс, в писательский Дом творчества. Путевки не было, летел на авось. И надо же! Перед ним к окошечку администратора подошел Фоменко, у которого — Ларин знал это точно! — тоже не было путевки. На Фоменко был адидасовский спортивный скафандр, поверх шлема — темные очки…

Администратор, как всякий марсианин, умевший принимать форму любого предмета, увидев приближающегося человека, уже начал было превращаться в табличку «мест нет». Но тут Фоменко чуть-чуть приподнял свои очки, небрежно бросил администратору: «Узнаете?» И тот вдруг поплыл, потек, заискрился всеми цветами радуги и предстал Людмилой Гурченко, от которой Фоменко всегда был без ума…

— Как же, как же! — обворожительно улыбнулась Гурченко и шутливо погрозила пальчиком. — Вы уж нас, марсиан, совсем за провинциалов держите! Что ж мы — телевизор не смотрим. «Люкс» для вас готов, господин Фоменко! Как вы любите — с видом на каналы…

Ларин подошел следом, повернулся к Гурченко тем самым ухом, которое показали по телевизору, и спросил:

— Узнаете?

— Как же! — сказала Гурченко. — Как не узнать? Это ваши уши были в рекламе эпиляторов? Мол, удаляем волоски и совсем не больно?

Ларин почувствовал, как и это ухо, и то, которое не показывали по телевизору, заливает краска стыда.

А администратор, не дожидаясь ответа, уже быстро превращался из Гурченко в картину Репина «Не ждали»…

Сейчас вспоминая все это, Ларин чуть было не пролетел мимо любимого «Астронома», куда жена послала его за сыром. Когда-то это был обычный «Гастроном», но неоновая буква «г» как-то сгорела, и власти, чтобы не ставить новую, решили просто подкинуть в продажу всякие космические штучки. Так бывший «Гастроном» получил свое новое звездно-романтическое название…

И вот сейчас Ларин чуть не пролетел мимо. Он резко снизился, посадил свой «Звездороясец» на стоянку, снял и спрятал в салон, чтоб не стащили, крылья и щетки.

Запирая машину, снова подумал о Фоменко: у того был фирменный «Жигулет» с фотонным двигателем…

В «Астрономе» была очередь. Ларин встал, спросил последнего. Последним оказался старый человек в линялом военном френче.

— А за кем держитесь? — спросил Ларин.

Бывший военный держался за немолодой женщиной. Держался плотно, уставясь ей в прическу, какие носили много лет назад — такой венок из одуванчиков, ну, если бы, конечно, одуванчики росли седыми… Было видно, что от скуки или еще почему, но ему очень хочется поговорить с женщиной. Он кашлял, дышал ей в затылок, потом набрался смелости и сказал:

— Извиняюсь, гражданочка, вот смотрю на вашу авоську… Где вы такие свежие метеориты брали?

— Господи, да они тут на каждом шагу. — Женщина с интересом посмотрела на военного, спросившего такую глупость. — Ими очень хорошо плиту чистить…

— Да что вы говорите? — удивился военный, драивший плиту такими же метеоритами каждый божий день. — И как же вы это делаете?..

Ларину стало скучно, он прикрыл глаза, задремал. В последнее время он как-то не высыпался. Вечерами сажал детей себе на колени, рассказывал на ночь самодельные сказки. В них Фоменко-яга летал в ступе, а Фоменко Бессмертный похищал Василису Прекрасную. Дети засыпали. А Ларин, рассказывая эти сказки, так возбуждался, что потом долго-долго ворочался без сна, потом забывался, и всякий раз ему снился Фоменко в гробу… Но сон был всегда какой-то короткометражный, как веселый мультик, часа в три ночи Ларин просыпался окончательно…

Еще с закрытыми глазами он вставал, на цыпочках подходил к окну, осторожно открывал глаза, сначала один, потом другой, словно боялся спугнуть какую-то неясную надежду, но, увы, в окне напротив он всегда заставал одну и ту же картину — Фоменко работал! В три ночи!

Там, у себя, Фоменко шагал по кабинету и что-то диктовал, диктовал своей резиновой секретарше… У Ларина тоже была такая. Ну, не такая, конечно, подешевле. У Фоменко была самая современная модель — роскошная блондинка. Такая, если ненароком ущипнуть ее за резиновую попку, могла произнести целую сложную фразу: «Ну зачем вы, Степан Петрович, а если жена войдет?» Секретарша Ларина была совершенно лысой, а при нажатии на ее коленку только шамкала беззубым ртом: «Куды лезешь, старый козел?»

…Но Ларин, подремывая сейчас в очереди за сыром, понимал, конечно, что завидует он вовсе не секретарше, а фоменковскому таланту. «А мне вот бог не дал, а в магазине его не купишь», — подумал он.

Сквозь полудрему слышались голоса покупателей.

— Мне, доченька, — просил старческий голос, — полкило сыра «Здоровье» и грамм двести «Костромского антисклерозного».

— Взвесьте мне кило «Антиревности»! — гудел какой-то мужчина. — Положу своей дуре на хлеб вместо «Российского», а то совсем житья не стало…

Кто-то попросил сыр «Мужество».

— Сколько? Грамм двести? Он дорогой…

— Да что вы! «Двести»… Куда мне? Грамм пятьдесят: только пожевать и начальнику разочек в морду двинуть…

Пожилой военный, стоявший перед Лариным, взял сыр «Снайперский» для остроты зрения, женщина с прической из седых одуванчиков глянула на военного и попросила сыр «Привлекательность». Ларин приоткрыл глаза и увидел, как женщина тут же отщипнула от своего куска и теперь быстро жевала…

— Так. Вам? — спросила Ларина продавщица.

— А сыра «Талант» нет у вас? — горько пошутил Ларин.

— Не слыхала даже. «Швейцарский» брать будете?

Тут Ларин почувствовал толчок в бок, оглянулся и увидел какого-то мужичка, знаками выманивавшего его из очереди. От мужичка сильно попахивало «Особой галактической»…

— Тебе, что ли, «Талант» нужон? — спросил мужичок. — Есть один малый на Альфа-баране. Он такой сыр гонит. На бутылку дашь — я тебе адресок кину..

Ларин сам не понимал, почему сразу поверил, захотел поверить мужичку, почему помчался в «Звездорожце» на далекую звезду — но все оказалось правдой.

Представитель частного сектора, малый с Альфа-бараны, лицом похожий сразу на обоих братьев Гримм, действительно гнал «Талант» из сбродившего овечьего молока, сбивал его в сырообразную массу, быстро твердевшую в небогатом кислородом воздухе планеты.

…Дальше все было как во сне. Ларин не помнил, как запихивал кругляк сыра в багажник своей ракеты, как добирался до дома…

Пройдя в кабинет, задвинул в угол секретаршу, выпустил из нее воздух, победно посмотрел в окно напротив, лично сел за компьютер и развернул свою добычу.

Запаха никакого. Отщипнув крошку, кинул в рот, пожевал… На вкус «Талант» оказался горьким, похожим… Он так и не успел осознать, на что похож вкусом «Талант»: в голове зашумело, мысли смешались…

Ларин вдруг с удивлением как бы со стороны увидел свои руки, выстукивающие на клавиатуре название рассказа «Очередь». Он ощутил, что думает о том пожилом военном из очереди и его случайной собеседнице с метеоритами в авоське. Неожиданно придумалось, что отставник в старом кителе очень одинок, что, получив в сорок третьем последнее письмо от любимой девушки, остававшейся в Ростове под немцами, он до сих пор ждет чуда. И вдруг здесь, в очереди, он вдруг узнает эту косу, уложенную вокруг, как венок из одуванчиков… Через минуту отставник поймет, что ошибся. Но не будет у него больше сил ждать и переживать вот такие же ошибки. И Ларин поманит его соломинкой надежды, за которую тотчас схватится человек в кителе: а вдруг повторится то прекрасное, что уже было однажды с другой, но очень похожей женщиной? Да! Вдруг повторится? И вот они уже идут вместе по улице, отставник и его новая знакомая…

Военный сейчас был полностью в его, Ларина, власти, во власти его таланта. И можно было помиловать отставника, одарить военного, может быть, последним счастьем в жизни…

Но горчило на языке. И руки отстучали приговор: соломинка надежды на счастье обломится тогда, когда уже ничего нельзя будет поправить. И ларинский отставник, умевший разгадывать хитроумные ходы военных своих врагов, умевший сокрушать их обороны, умевший в отчаянном рывке выводить своих солдат из клещей и котлов, не сможет выскользнуть из своего последнего окружения.

…Рассказ «Очередь» сразу сделал Ларина популярным. Его перевели на языки народов мира, ввели в школьные хрестоматии. Телевидение, радио, пресса…

О Фоменко все вскоре забыли. Забыл о нем и Ларин. Он даже перестал смотреть в окно. С утра до вечера Ларин шагал по кабинету, диктуя своей новой резиновой блондинке. Печатая, она все время переспрашивала, потому что не все могла расслышать: Ларин диктовал с набитым ртом — он все время жевал свой сыр…

Вскоре появились повесть «Очередь», роман с тем же названием, опера, балет…

Но «Таланта» оставалось все меньше. Ларин снова слетал на Альфу-барану, но оказалось, что там начались экономические реформы, гениального сыровара задушили налогами, он ушел в торговлю и челночничал, летая с планеты на планету. Поймать его было нельзя.

А тот кусок, что еще оставался, как ни заворачивал его Ларин в фольгу, как ни прятал в морозилку — стал припахивать. А это не могло не отразиться на творчестве.

Морщась, зажимая нос, Ларин сделал еще многосерийный фильм «Очередники тоже плачут», но особого успеха уже не было…

Впрочем, по-настоящему беспокоило Ларина не это. Известности и денег у него еще было вдоволь. Но исчезло что-то другое…

Ларин подошел к окну, задумался. До Толстого и Чехова ему было так же бесконечно далеко, как и прежде, а этот… как его? Кажется, Фоменко? Был теперь бесконечно сзади. Да и жив ли?..

Ларин раздвинул шторы и увидел там, в окне напротив, прилипшего к окну человека, с завистью смотревшего прямо на него. То есть отсюда, метров с пятидесяти, Ларин, конечно, не видел выражения глаз Фоменко. Но точно знал: тот смотрит именно с завистью!

И Ларин вдруг понял, чего ему, Ларину, теперь не хватает. Он вспомнил свою зависть к сопернику и сладкую жалость к себе, вспомнил свои горячечные сны и сказки про летающего на метле Фоменко. Тот был для Ларина пусть крохотным, но маячком в жизни, буйком на море, до которого вполне можно было доплыть. Теперь маячок был сзади, и неизвестно стало, куда плыть, и пусто стало в пространстве.

Смешно сказать, но теперь Ларин завидовал… фоменковской зависти!..

Ларин вынул из морозилки заветный сверток, развернул фольгу, обрезал подсохшие куски, вздохнул: таланта оставалось совсем мало.

Быстро накинув пальто, чтобы не передумать, Ларин вышел из подъезда, вошел в дом напротив, поднялся на третий этаж, нажал кнопку…

Фоменко сам открыл дверь.

«Видимо, секретаршу сдал в комиссионку, совсем плохо с деньгами». — с завистью подумал Ларин.

— Из профкома писателей просили вам передать, — сказал Ларин и протянул сверток.

— Что это?

— Сыр. Просто сыр. Мы помощь оказываем тем, кто сегодня в трудном положении.

…Когда вскоре, после длительного затишья, вышел новый рассказ Фоменко, Ларин впервые за долгое время не спал всю ночь. Он забылся только к утру.

Ему снился Фоменко Горыныч…

Пилот (в микрофон). Борт ноль первый, вызываю центр управления полетом.

Входит Турист.

Турист. Здорово, водило, ну чо летим, братан? Здоровая ракетища! Сколько весит?

Пилот (туристу). Тридцать тонн. Пассажир, сядьте в кресло, пристегните ремни.

Турист. Чего, и в космосе гаишники достают? Ни бэ, отмажемся. Старик, я тридцать «лимонов» отслюнил, могу я за эти бабки без ремней полетать? Кстати, давай программу полета уточним.

Пилот. Потом-потом… (В микрофон.) Я — борт ноль первый, я — борт ноль первый…

Турист. Не, «потом-потом» — это я так уже в Турцию летал. Тут мне пели: «Номер пять звезд, аквапарк, экскурсии, познакомитесь с животным миром…» А прилетел — аквапарк прямо в номере: по полу вода из ванны течет, из животного мира только тараканы, блин.

И отель пять звезд, потому что у них выше капитана никто не останавливался… Так что давай по смете пройдемся. Полет на Марс со старым опытным пилотом на новом космическом корабле — 10 «лимонов», правильно?

Пилот. Правильно-правильно… (В микрофон.) Я — борт ноль первый…

Турист. Космический обед с изысканными винами — 10 «лимонов», так?

Пилот. Так-так…

Турист. По пути какая-то стыковка, еще десять, да?

Пилот. Да-да… (В микрофон.)Я — ноль первый, жду указаний. Есть включить первый тумблер. Есть включить второй. Есть правый рычаг на себя…

Турист. Ни хрена себе — опытный пилот… Сам не знает, где тут что включать… Это они мне за такие бабки новичка втюхали?! Блин, только разбиться с ним не хватало…

Пилот (в микрофон). Двигатели запущены, гироскоп запущен, измеритель крена запущен…

Турист. Блин, как все запущено! Они все перепутали — это пилот должен был старый быть, а не корабль!

Пилот. Докладываю Центру управления полетом! Ракета переведена в режим автоматического старта. Ждем взлета.

Турист. Е-мое, он даже сам взлететь не может!

Пилот. Есть старт! Скорость триста… Четыреста… Восемьсот…

Турист. Чо… Чо ты так гонишь, если новенький? Пилот. Ушла первая ступень, ушла вторая ступень… Турист. Блин, вот старье — на куски разваливается!.. На чем же мы долетим?

Пилот. Крен 10 градусов, 40 градусов…

Турист. Это он что — одновременно самогонку варит?

Пилот. 60 градусов крен…

Турист. Ага, с хреном… Это вместо изысканных вин к обеду? Вот жулье!..

Пилот. Пробую 90 градусов…

Турист. Не надо пробовать! Ты не так водишь, чтоб еще пить за рулем!..

Пилот. Ничего не слышу! Грохочет!

Турист. А ты еще своей самогонки попробуй, ты и не увидишь ничего!..

Пилот. Предлагаю космический обед! Держите тубу! Вот так выдавливайте!

Турист. Что выдавливать? Вот это обед? Вот аферюги! Какая-то зубная паста за десять «лимонов»?

Пилот. Не знаю, я вот ем, вкусно! Вы тут посидите, ничего не трогайте, я в туалет…

Турист. Давай-давай, сходи! Еще бы, зубной пасты наесться…

Пилот. Ну, вот и я! Сейчас будем входить в состояние невесомости…

Турист. Не понял…

Пилот. Ну ракета весила 30 тонн, а сейчас — ноль…

Турист. Ничего себе, сходил в туалет… Тридцать тонн как не было… Во, прямо летает по кабине…

Пилот. ЦУП. ЦУП, я — Сокол…

Турист (апарт). Какой он, на хрен, сокол, метр с кепкой? Погоди, это кликуха, что ли? Погонялово? Так он из братков? В законе?

Пилот. ЦУП! ЦУП!

Турист (апарт). Подожди, это какой Цуп? Колька? Цуперман? Десять лет строгого? Так это что — мало им машин, они ракету угнали? То-то он рванул так… со старта… Кому ж она нужна такая старая?

Пилот. ЦУП, я — Сокол! Отошла третья ступень…

Турист. А, они ее как лом продают. Этот сбрасывает, Цуп внизу ловит и сдает… На чем же они еще бабки делают? (Пилоту.)А это что за банка пустая? Приготовили посуду сдавать?

Пилот. Она не пустая! Там очень маленькие мушки-дрозофилы! Мы за ними наблюдаем и снимаем на видео, как они размножаются!

Турист. А, он, видимо, потом увеличивает и как порнуху продает. Я одну такую видел — «Падшие ангелы»… Там тоже из одежды одни крылышки… Интересно, Цуп с ним в доле или он тут сам химичит?

Пилот. Что вы скафандр снимаете?

Турист. Жарища, блин, я до трусов разденусь.

Пилот. Лучше потом. Сейчас войдем в зону видимости, нас с Земли наблюдать будут!

Турист. Да, видно, Колян ему не доверяет, по телику следит…

Пилот. Вышли из зоны видимости. Но вы напрасно разделись — сейчас у нас стыковка с американцами, вот, видите, к нам вплывает их женщина-астронавт. Вилкам плиз…

Турист. Откуда она взялась?

Пилот. Прямо из шлюзовой камеры…

Турист. Прямо из камеры? Да у вас тут одна уголовка, блин…

Пилот. Сейчас мы с ней в открытый космос выйдем.

Турист. А я?

Пилот. А вы тут…

Турист. Так, я понял. Менты прилетят — вас нет, а меня и за угон, и за порнуху, и за побег этой курвы из шлюзовой камеры… Все, пацан, я не в деле, не хочу ничего общего, поворачивай назад…

Пилот. Мы же совсем чуть-чуть не долетели до Марса…

Турист. В гробу я его видел! Меня отвезете и летите…

Пилот. Но мы не сможем на Марс без ваших денег. Вы как бы спонсор…

Турист. Каких денег? За что?

Пилот. Космический обед…

Турист. Я не ел.

Пилот. А куда нам теперь эту тубу девать? Пока долетим, она протухнет.

Турист. Зубная паста не протухает…

Пилот. Потом эта, стыковка…

Турист. С этой шваброй в скафандре? За десять «лимонов»? Да она меня совершенно не колышет.

Пилот. Ага, не колышет! А это что у вас?

Турист. Ничего! Невесомость, вот кверху все и тянется… Ладно, держи бабки, только поворачивай назад…

Пилот. Хорошо-хорошо. Мы только на секунду на Марс заскочим и назад. Мы ведь теперь с вашей помощью сможем доказать всем, что на Марсе есть жизнь хотя бы в простейшей примитивной форме…

Турист. С моей помощью? На Марсе? Жизнь в простейшей форме? Вы чо, в натуре? Оставить меня там хотите? Не губи. Вот тебе еще тридцать «лимонов», рули на Багамы.

Пилот. Что мы там будем делать?

Турист. То же самое — исследовать жизнь в простейшей форме. Там щас полно наших пацанов. И что меня, дурака, сюда понесло?

Ньютон. Черт, уже газеты пишут: «Что-то Исаак Ньютон давно ничего новенького не открывал…» Сейчас бы закон какой-нибудь придумать… Им в глотку бросить… Погоди-ка! «Земля вертится вокруг солнца…» Нет, это уже Галилей придумал… Два заряда… Два заряда! Нет, это Кулон… Засадить бы ему этими двумя зарядами из двустволки… Ничего в голову не лезет… Ну где, где ты, моя Муза!?

Появляется Муза с яблоком.

Муза. Я здесь! (Встает на стул рядом с Ньютоном, держа яблоко в руке.) Вот смотри. Ты в саду, под яблоней. (Разжимает руку, яблоко падает на голову Ньютона.)

Ньютон падает без сознания, потом открывает глаза.

Ньютон. Где я?

Муза (апарт). Надо было поменьше яблоко взять, смотри, как память отшибло…

Ньютон. Ты яблоня, да? А кто я?

Муза. Ты…

Ньютон. Нет-нет, я сам вспомню… Я — ель!

Муза. Почему ель?

Ньютон. Потому что на мне шишка растет…

Муза. Да нет, я не яблоня и ты не ель, ты — ученый…

Ньютон (рассматривая яблоко). Мичурин?..

Муза. Да какой ты Мичурин…

Ньютон. Откуда же яблоко… Я — Явлинский?

Муза. Да нет, ты Исаак Ньютон…

Ньютон. Исаак? Мы в Израиле?

Муза. Мы — в Англии. Ты физик, я твоя Муза…

Ньютон. Моя Муза… У нас с тобой что-нибудь было?

Муза. Ничего у нас не было. Ты меня вызвал…

Ньютон. Я тебя вызвал? Ну и вкус у меня… А, я понял! Я тебя вызвал, увидел и отказался платить!

Муза. Да нет, ничего ты не отказался…

Ньютон. А за что ж ты мне яблоком по кумполу?

Муза. Да это я чтоб тебя осенило, вызвало в мозгу всякие ассоциации. Мы, музы, просто вдохновляем творцов — ученых, композиторов…

Ньютон. Какое счастье, что я не композитор.

Муза. Почему?

Ньютон. Не хватало, чтоб ты мне на голову рояль сбросила…

Муза. Слушай, Ньютон, я даже не думала, что ты такой тупой! Ну неужели, когда на тебя упало яблоко, в голове не мелькнул какой-нибудь закон?

Ньютон. Мелькнул закон. Статья 121-я, попытка убийства…

Муза. Ну хорошо! Для особо тупых намекаю…

Ньютон. «Для особо тупых! Намекаю»! Что ты прямо не можешь сказать?

Муза. Не могу. Мы, музы, не имеем права. Только намеком. Ученого самого должно осенить.

Ньютон. Ну давай-давай, намекай…

Муза (вертя в руке яблоко). Закон всемирного… ну?

Ньютон. Яблока…

Муза. Ну при чем тут яблоко? Так же падает и металлический шар…

Ньютон. Не дай бог…

Муза. Ну вот я подымаю стул, он падает, это о чем говорит.

Ньютон. Что чуткую мебель не жалко…

Муза. Хорошо, забудь про стул. Любые два тела. Вот ты — тело, и я тело. (Обнимает Ньютона.) Они друг к другу взаимно притягиваются.

Ньютон. Подожди, я же физик, а это что-то из анатомии…

Муза. Это универсальный закон… Два тела взаимно притягиваются.

Ньютон. Почему два? Что-то я лично не чувствую желания притянуться.

Муза. Ну ты же ученый, напряги воображение…

Ньютон. Но я чем больше напрягаю воображение, тем меньше желания…

Муза. Не знаю, может, у меня вес недостаточный?

Ньютон. При чем тут вес?

Муза. А по этому закону чем больше масса тел, тем их больше тянет друг к другу..

Ньютон. Да куда уж больше масса-то? Ты вообще худеть не пробовала?

Муза. Значит, между нами расстояние недостаточно. По закону чем два тела ближе, тем больше должно тянуть.

Ньютон. Может, это закон для слепых?! Погоди, а чем два тела дальше?

Муза. Не знаю…

Ньютон. Это надо проверить, ну-ка, отходи, отходи… Tа-ак. (Записывает.) Лямбда, пси, умножить… на гравитационную постоянную… Хм, как интересно… Знаешь какой закон получается? Чем ты дальше, тем настроение лучше… А если за тобой закрыть дверь и никогда не впускать, вообще будет отличное… Но это в теории.

Муза. Ну да. На практике-то ты теперь хрен куда от меня денешься…

Ньютон. Как интересно! Тянет меньше, а настроение лучше! Знаешь, какой я закон открыл? Чем дальше женщина, тем больше толку!

Муза. Нет, а если яблочко движется? Ну, какие я у тебя вызываю ассоциации? (Идет, держа яблочко.)

Ньютон. Стрельба по бегущему кабану!

Муза. Придурковатый, где ты тут видишь кабана? А ну, соберись! Яблоко! Яблоко! Смотри, пока я его не съела. Яблоко! Законы, ну?

Ньютон. Все! Понял! Ну конечно! Яблоко! Организовать такую партию, и можно никакие законы не открывав, только чужие ругай себе… Да нет, ну это же уже Явлинский придумал… Яблоко, яблоко…

Муза (поднимает руку с яблоком, разжимает, оно падает в другую руку). Вот, падает…

Ньютон. Рейтинг? У Явлинского?

Муза. Забудь про него! Ну, яблоко, яблоко…

Ньютон. Яблоко… Ассоциации… Адам? Ева? Секс на воздухе

Муза (подбрасывает яблоко, оно падает вниз). Видишь? Немножко поднимется и сразу падает. Почему?

Ньютон. Все! Понял! Падает! Ну конечно! (Что-то пишет.)

Муза. Слава богу. Что ты пишешь? Формулу?

Ньютон. Рецепт! Для Адама! Виагра!

Муза. О господи! Да нет, ну как ты не понимаешь?

Ньютон. А что ты все намеками! Не можешь прямо сказать?

Муза. Не могу! Нам, музам, не положено! Мы можем только вдохновлять и намекать! Показываю последний раз. (Поднимает яблоко вверх.) Вот я беру за яблочко…

Ньютон (хватает ее за горло). Не-ет, это я тебя беру за яблочко…

Муза. Пошел ты к черту! (Бросает яблоко ему в лоб.)

Ньютон (получив яблоком по голове). Ты? Меня? Яблоком по лбу! Вот вызову полицию, что ты скажешь? Будешь отвечать перед законом!

Муза. Скажу, что оно само тебе на голову упало! Вот и весь закон!

Ньютон. Закон! Всемирного тяготения!

Муза. Ну, конечно, идиот! Наконец-то…