Арабо-израильский конфликт в ракурсе советской политики: достижения и потери (1950-е-1967 гг.)

1.1. СССР и арабские страны зоны конфликта: начало пути

К середине 1950-х гг. ближневосточный регион фактически не был освоен Советским Союзом как сфера своих геополитических интересов. Израиль, на который сталинское руководство возлагало надежды как на опору в регионе, поддержав в 1947 г. в ООН создание еврейского государства, постепенно менял свою ориентацию в сторону Запада. Арабские страны, даже включаясь в антиколониальную борьбу, оставались привязанными к бывшим метрополиям — Англии и Франции, но, главное, испытывали нарастающее давление со стороны США. Западные державы, намеревавшиеся поставить заслон советскому проникновению в важный стратегический и нефтедобывающий регион, стремились оттеснить СССР от участия в политическом урегулировании арабоизраильского конфликта. В мае 1950 г. США, Англия и Франция выступили с Трехсторонней декларацией, в которой они обусловили поставки оружия в регион обязательствами государств-получателей не использовать его в агрессивных целях друг против друга и выразили готовность предупреждать любые попытки изменения границ или линий перемирия военным путем^{43}. Декларация была расценена в СССР как намерение умиротворить арабов и израильтян в целях создания антисоветского ближневосточного блока. Советские дипломаты отмечали стремление «западных держав, и в первую очередь США, устранить Советский Союз от дальнейшего участия в разрешении спорных вопросов на Ближнем и Среднем Востоке… путем решения их вне органов Совета Безопасности»^{44}.

Проведение политики по сближению с арабами усложнялось отсутствием у советского государства тех широких традиционных связей в арабских обществах, которые нарабатывались в предыдущие десятилетия западными державами. Различался и уровень профессиональной подготовки западных и советских дипломатов, работавших в арабских странах. В 1940-е – 1950-е гг. на высших дипломатических постах в советских представительствах на Ближнем Востоке работали люди, пришедшие в Наркомат иностранных дел в конце 1930-х – 1940-е гг., когда СССР еще испытывал дефицит в специалистах по Арабскому Востоку[2]. Редко кто из сотрудников советских дипмиссий владел арабским языком, разбирался в традициях и психологии местного населения. Дружественные СССР арабские лидеры и дипломаты высказывали мнение, что советская позиция по ближневосточным проблемам плохо популяризируется и мало комментируется в арабских странах самим Советским Союзом^{45}.

С арабской стороны настороженности в отношении СССР добавляла предубежденность против «безбожных» коммунистических идей, которая нагнеталась мусульманскими клерикальными кругами и подпитывалась западной пропагандой. Новые арабские лидеры, проникнутые националистическими идеями, не вызывали симпатий у советских представителей. Посланник СССР в Египте Д.С. Солод отмечал, что «вся правящая военная верхушка Египта копирует во всем немецкий и итальянский фашизм. На днях министр социальных дел майор Камаль эд-Дин Хусейн прямо заявил, что величайшим деятелем века он считает Гитлера»^{46}. Действительно, пришедшие к власти в Египте после свержения короля Фарука в 1952 г. военные из движения «Свободные офицеры» симпатизировали во время Второй мировой войны нацистской Германии, но это было, скорее, одним из проявлений антибританских настроений. Советских представителей не могли не возмущать подобные оценки. Взаимное недоверие и неприязнь тормозили развитие советско-арабских связей.

В то же время антиимпериалистический настрой, демонстрировавшийся арабскими странами, освобождавшимися от колониальной зависимости, заставлял Москву по-новому смотреть на их роль в противостоянии с Западом. Курс на «выдавливание» Запада из его традиционных сфер влияния приобретал форму борьбы за влияние на арабские режимы, за дружественные связи с ними. Особое внимание уделялось Египту, стратегическое и политическое значение которого хорошо понимали в Советском Союзе. В декабре 1953 г. египетская торговая делегация во главе с заместителем министра обороны Хасаном Раджабом была направлена в социалистические страны и в течение двух месяцев находилась в СССР. В марте 1954 г. было подписано первое торговое соглашение между СССР и Египтом. В конце 1954 г. СССР подписал первые соглашения о поставках оружия Сирии.

1.2. Советско-израильские отношения в 1950–1953 гг.

К началу 1950-х гг. стала окончательно ясна иллюзорность послевоенных надежд советского руководства относительно возможности обращения молодого еврейского государства в оплот советского проникновения на Ближний Восток. Израильское руководство провозгласило политику неидентификации, означавшую нейтралитет Израиля в противостоянии советского блока и Запада и рассчитанную главным образом на то, чтобы создать благоприятную обстановку для выезда евреев из стран Восточной Европы и СССР. При этом Израиль последовательно двигался в сторону Запада. Его руководство не замедлило расставить точки над i в вопросе своей внешнеполитической ориентации. Во внешнеполитической доктрине, которую в марте 1953 г. премьер-министр Д. Бен-Гурион изложил на заседании Политсовета МАПАИ[3], он впервые назвал Израиль оплотом Запада на Ближнем Востоке^{47}. Это был принципиальный выбор, в основе которого лежали и идеологические соображения. Основатели еврейского государства негативно оценивали возможности коммунистического проникновения на Ближний Восток, — по словам М. Шаретта, это «вонзит смертельный коммунистический кинжал в сердце нашего государства»^{48}. Враждебности к СССР добавляло широкое использование советскими органами государственной безопасности в 1950-е гг. массовой эмиграции из Восточной Европы для внедрения в регион советской разведывательной агентуры. Один из осведомленных израильских авторов даже утверждал, что в этот период израильские службы безопасности были больше озабочены разведывательной деятельностью, развернутой Советским Союзом и его сателлитами, чем проблемами арабского меньшинства^{49}.

Со своей стороны, советская система не могла удовлетворить главные запросы Израиля — предоставление экономической помощи в существенном объеме и обеспечение свободы еврейской эмиграции. Кроме того, идеологическая чуждость сионизма ценностным установкам, господствовавшим в советском обществе, с одной стороны, а с другой — антикоммунистические настроения израильского руководства, быстро развели два государства по разные стороны «железного занавеса». Израиль уже на самых ранних этапах был зачислен в разряд враждебных СССР стран.

Непосредственное влияние на советско-израильские отношения оказывало и усиление с конца 1940-х гг. политики государственного антисемитизма в СССР. Проводившиеся И.В. Сталиным в послевоенный период чистки в партийно-государственном аппарате, в средствах информации, в сфере науки и культуры определенно имели антиеврейскую направленность. Усиление политики государственного антисемитизма было связано, прежде всего, с послевоенной внутриполитической ситуацией, когда власти потребовалось восстановить тотальный идеологический контроль над обществом, несколько расшатавшийся в военные годы.

Одной из форм проявления этой политики стала борьба с «буржуазным национализмом». Подозрение в неустойчивости перед этой «буржуазной заразой» пало, прежде всего, на евреев, демонстрировавших слишком большие симпатии к Государству Израиль, уже зачисленному сталинским режимом во вражеский лагерь. Как пишет известный российский специалист по этому вопросу Г.В. Костырченко, свою роль играло и усиление шовинистического тона национальной политики, проявившееся еще в военное время, и психологическая деградация стареющего вождя^{50}. Раздражение у советского руководства вызывала и слишком напористая сионистская пропаганда, нацеленная на увеличение эмиграционного потока евреев на Землю Обетованную.

Апогеем антиеврейских, антисионистских гонений стали аресты известных советских врачей-евреев и последовавший фактический запрет на профессию для евреев во всех связанных с медициной сферах. «Дело врачей», начавшееся в 1951 г. с обвинений известных и заслуженных медиков страны, главным образом русских по национальности, в заговоре с целью ликвидации высших советских руководителей, к 1953 г. превратилось усилиями следователей МГБ (и по указанию свыше) в широкомасштабный шпионский заговор, якобы управляемый извне американскими разведслужбами и сионистскими организациями.

Параллельно сталинское руководство инспирировало антисемитские чистки партийно-правительственного аппарата в восточноевропейских странах на том основании, что еврейский буржуазный национализм и сионизм являлись якобы главным оружием империалистических заговорщиков против социалистического лагеря. В процессе Р. Сланского в Чехословакии в 1952 г., названном по имени главного обвиняемого, бывшего Генерального секретаря КПЧ, большинство подсудимых, занимавших высокие государственные должности, были евреями.

Преследования евреев в СССР и странах Восточной Европы вызывали резко негативную реакцию в Израиле. В депешах советских дипломатов в этот период отмечалось усиление антисоветской, антикоммунистической кампании в израильской печати, активизация выступлений общественности против СССР и Чехословакии. Премьер-министр Д. Бен-Гурион в письме членам правительства в январе 1953 г. высказал свое резкое неприятие большевистского режима: «Это никакое не социалистическое государство, а загон для рабов. Это строй, основанный на убийствах, лжи и подавлении человеческого духа, отрицании свободы рабочих и крестьян»^{51}.

В то же время Израиль не был заинтересован в открытом конфликте с Советским Союзом. Генеральный директор израильского МИДа У. Эйтан предупреждал дипломатических представителей: «…для нас жизненно необходимо сохранить в неприкосновенности, насколько это возможно, наши позиции в Москве и в столицах стран-сателлитов»^{52}. Этого требовало, во-первых, особое внимание к судьбе евреев в СССР и восточноевропейских странах. Во-вторых, опыт предыдущих лет все еще позволял надеяться на советскую поддержку Израиля в его противостоянии с арабами.

Понятно поэтому, что когда 9 февраля 1953 г. экстремистские силы, воспользовавшись нагнетанием враждебной атмосферы в отношении СССР, устроили взрыв бомбы на территории советской дипломатической миссии в Тель-Авиве, последовало довольно жесткое осуждение этой акции израильским правительством. В заявлении правительства во избежание политических оценок инцидент квалифицировался как «отвратительное преступление», «преступное покушение» и давались заверения, что преступники будут найдены[4]^{53}. Советской стороной эта акция была расценена как террористический акт. 11 февраля 1953 г. советское правительство заявило о разрыве дипломатических отношений с Израилем, обвинив израильское правительство в систематическом разжигании ненависти и вражды к Советскому Союзу и подстрекательстве к враждебным действиям против СССР^{54}.

После смерти Сталина в марте 1953 г. его наиболее одиозные решения как по внутренней, так и по внешней политике были довольно быстро пересмотрены. Уже 4 апреля 1953 г. в советской печати было опубликовано официальное заявление о том, что обвинения по «делу врачей» были сфабрикованы. В русле смягчения политики в международных делах 15 июля 1953 г. министр иностранных дел В.М. Молотов сообщил израильскому правительству о готовности СССР восстановить дипломатические отношения с Израилем^{55}. В качестве условия восстановления дипломатических отношений советское правительство потребовало, чтобы Израиль взял на себя обязательство не участвовать в каких-либо союзах или соглашениях, преследующих враждебные Советскому Союзу цели. Эта тема становилась особенно актуальной в связи с прилагавшимися американцами и англичанами усилиями по созданию «ближневосточной оборонительной организации» антисоветской направленности. В Израиле, однако, хорошо осознавали, что заинтересованность в нормальных отношениях с Советским Союзом не должна переходить определенные границы, а именно не наносить вреда отношениям с Соединенными Штатами.

В связи с восстановлением дипломатических отношений встал вопрос о месте размещения советской миссии, который был непосредственно связан с арабо-израильским конфликтом. Только что, 12 июля 1953 г. израильское министерство иностранных дел было перенесено в Иерусалим, поэтому израильтяне настойчиво предлагали разместить там же и советскую миссию. Однако тут же последовали протесты со стороны арабов, заявлявших, что перевод советской миссии в Иерусалим будет рассматриваться как недружественный жест в отношении арабских стран. Советские дипломаты отмечали, что это может явиться также поводом для обвинения Советского Союза в поддержке израильских притязаний на Иерусалим. Было решено оставить советскую миссию в Тель-Авиве, где в то время располагались представительства практически всех стран, имевших дипломатические отношения с Израилем. Однако советская сторона не исключала возможности переезда в Иерусалим с учетом позиции других великих держав^{56}. Это следует расценивать как проявление довольно мягкой советской позиции по Иерусалиму, который через пару десятилетий станет одной из самых взрывоопасных проблем арабо-израильского конфликта.

Для менявшегося в 1953 г. внешнеполитического тона было характерно более спокойное отношение к Израилю и попытки сбалансировать ближневосточную политику. Ставший после смерти И.В. Сталина премьер-министром Г.М. Маленков в программном выступлении перед Верховным Советом СССР 8 августа 1953 г. подчеркивал, что восстановление дипломатических отношений с Израилем ни в коей мере не будет означать охлаждения отношений с арабскими государствами^{57}. Израильские представители в Москве отмечали значительное снижение уровня враждебности в отношении Израиля в советской прессе. Рассматривавшиеся в Совете Безопасности вопросы арабо-израильского конфликта — удар Израиля по арабской деревне Кибия, сирийско-израильский спор об использовании воды р. Иордан[5] — практически не находили отражения в советской прессе. В этот период арабо-израильский конфликт не занимал центрального места в советской ближневосточной политике. На этом направлении основные усилия были сосредоточены на противодействии американским шагам по организации антисоветского военно-политического союза с участием стран, расположенных в регионах, граничащих с СССР.

1.3. Некоторые аспекты ближневосточной политики США и Великобритании

Старые колониальные державы, прежде всего Англия, теряя свои позиции в стратегически важном регионе в результате становления новых независимых государств и опасаясь распространения в них коммунистического влияния, искали новые формы контроля над арабскими странами. Это было тем более необходимо из-за большой зависимости британцев от поставок энергоресурсов с Ближнего Востока.

Пришедшая к власти в США в 1953 г. республиканская администрация во главе с Д. Эйзенхауэром развернула наступление на ближневосточном направлении в рамках стратегии «массированного возмездия». В соответствии с этой доктриной сдерживание «коммунистической экспансии» должно было основываться на способности США нанести удар по СССР всей мощью американского ядерного потенциала. При этом дополнительное давление на СССР силами обычных вооружений предполагалось обеспечивать за счет создания так называемого «северного яруса» обороны — вовлечения стран Азии и Ближнего Востока на приграничных с Советским Союзом территориях в военно-политические союзы под эгидой США. Общие задачи стран НАТО по укреплению стратегических позиций в противостоянии с СССР, необходимость сохранения контроля над природными ресурсами региона и противодействия тенденциям объединения арабского мира на базе радикализма и антизападничества создавали прочную основу для англо-американского сотрудничества на Ближнем Востоке.

В СССР внимательно следили за англо-американскими действиями в регионе. Складывалось общее представление, что блоковая политика Британии и США наталкивается на серьезные препятствия. Действительно, арабские общества, проникнутые идеями антиколониальной борьбы, национального освобождения, негативно воспринимали перспективы объединения в военно-политические союзы с западными странами. Дж.Ф. Даллес, посетивший Египет в мае 1953 г., через несколько месяцев после вступления в должность главы внешнеполитического ведомства США, столкнулся с этими настроениями при встрече с Г.А. Насером, занимавшим тогда должность заместителя премьер-министра. В ответ на предложение Даллеса объединяться в борьбе против Советского Союза Насер выразил удивление, почему Египет, находящийся в 5000 миль от СССР и никогда не подвергавшийся нападению с его стороны, должен опасаться советской угрозы, в то время как британцы в течение семидесяти лет оккупируют египетскую территорию[6]. Насер дал свою интерпретацию коммунистической опасности, которая, как он считал, угрожает Египту не извне, а изнутри. «Колониализм выбыл из игры, и теперь матч ведут две команды — коммунизм и национализм. И если вы по-прежнему настаиваете на участии в игре, то вы навредите другим»^{58}, — заявил египетский лидер своему американскому собеседнику.

Вместе с тем в 1954 г. Г. Насер обдумывал возможность создания широкого военно-политического альянса арабских стран, который должен был бы иметь договорные отношения с США. В переговорах с американскими представителями он указывал, что «оборонительные союзы на Ближнем Востоке должны опираться на местные силы». Для него была неприемлемой оборонительная организация с навязанной извне структурой командования^{59}. Однако разногласия с американцами и противоречия и соперничество между арабскими лидерами не позволили воплотить в жизнь эту идею.

Негативная позиция Насера в отношении Багдадского пакта, официально созданного в феврале 1955 г. с участием Турции, Ирака, Ирана, Пакистана и Великобритании, не означала отказа от сотрудничества с Западом. Поддержка Вашингтона сыграла существенную роль в заключении в октябре 1954 г. англо-египетского соглашения о статусе английской военной базы в зоне Суэцкого канала. Оно предусматривало вывод восьмидесятитысячного английского военного контингента из Египта[7]. В Каире рассчитывали и на американскую экономическую и военную помощь. Но Багдадский пакт рассматривался Насером как попытка разобщить арабский мир, поставить его в зависимость от интересов Запада. Это противоречило собственным представлениям египетского лидера о будущем Арабского Востока, которое он видел в объединении региона по эгидой Египта и превращении его в мощного, но не враждебного Западу игрока на международной арене. К тому же в отказе Насера от присоединения к Багдадскому пакту сыграло роль и египетско-иракское соперничество, возникшее на почве претензий каждой из этих стран на лидирующую роль в арабском мире.

Англо-американским намерениям организовать ближневосточный регион в соответствии со своими замыслами мешали не только межарабские противоречия, но и арабо-израильский конфликт. Присоединение Израиля к военно-политическому пакту было заведомо исключено из-за позиции арабов. Израиль в свою очередь опасался, что ориентация американцев на военно-политическое сотрудничество с арабами не только усилит его врагов, но и охладит его собственные отношения с США, которые будут добиваться благосклонности арабов. Используя свои связи в американских правящих кругах, израильтяне пытались добиться формального закрепления гарантий безопасности еврейского государства посредством двустороннего договора с США. Но это поставило бы под удар связи американцев с арабами.

Урегулирование арабо-израильского конфликта превращалось в первостепенную задачу в западной повестке дня по Ближнему Востоку. В 1952–1955 гг. американская и английская дипломатия совместно разрабатывали секретный план «Альфа» по всеобъемлющему решению арабо-израильского конфликта. В объемном проекте документа, подготовленном к 1955 г., помимо прочего, Израилю предлагалось уступить Египту и Иордании южную часть пустыни Негев, чтобы обеспечить территориальную непрерывность между Египтом и остальными арабскими странами. Были подробно разработаны вопросы возвращения нескольких десятков тысяч арабских беженцев на территорию Израиля и выплаты компенсаций за оставленную в Израиле арабскую собственность. Предлагалась интернационализация и демилитаризация Иерусалима. Разработчики плана «Альфа» хорошо понимали, что антиизраильский настрой арабского общественного мнения не позволит заключить полноценные мирные договоры с Израилем. Их максимальная цель состояла в том, чтобы добиться постоянных договоренностей, которые обеспечивали бы мир если не по форме, то по существу и переводили бы отношения между Израилем и арабскими странами в статус прекращения войны^{60}.

В плане «Альфа» содержались не только вполне разумные предложения по решению спорных вопросов, но и был разработан целый ряд стимулирующих мер и гарантий, прежде всего, для Египта и Израиля, чтобы побудить их к согласию. Сюда включалась военная и экономическая помощь, учитывались даже психологические факторы. Так, например, с учетом большого значения для Насера вопроса о лидирующей роли Египта в арабском мире предлагалось особо подчеркнуть престижность того, что он первый из арабских руководителей, с кем проводятся консультации по проекту.

Обращает на себя внимание, что Соединенные Штаты и Соединенное Королевство собирались вести переговоры о достижении «разумного урегулирования» с заинтересованными сторонами по отдельности, не рассчитывая на возможность прямых переговоров между ними. При этом особо подчеркивалось, что ООН не следует информировать о проекте, пока не будет достигнут существенный прогресс на переговорах. Американцы и британцы не в первый раз в послевоенной истории стремились вывести ближневосточную ситуацию из поля зрения международного сообщества и полностью взять процесс урегулирования арабо-израильского конфликта в свои руки. Урегулирование по американо-английскому плану обеспечило бы двум партнерам беспрецедентное влияние в регионе и выбило бы почву из-под ног у всех остальных конкурентов. Но план «Альфа» был отвергнут как Египтом, так и Израилем.

В Москве хорошо понимали, что конфликт является препятствием для реализации Западом блоковой политики. Советская дипломатия приходила к заключению, что существующие противоречия между Израилем и арабскими странами, а также между Израилем, арабскими странами и империалистическими державами нужно использовать для противодействия сколачиванию агрессивных блоков на Ближнем и Среднем Востоке и для ослабления позиций США и Англии в этом регионе^{61}. Поддержка арабской стороны в вопросах, связанных с конфликтом, обеспечивала не только возможность противостоять западным схемам урегулирования, но и открывала дорогу к более тесному политическому взаимодействию, в частности с Египтом.

1.4. Советская позиция по арабо-израильскому конфликту 1953–1954 гг.

В СССР понимали, что, предлагая арабским странам альтернативную Западу ориентацию, необходимо выдвинуть и собственные новые подходы к арабо-израильскому конфликту. Когда осенью 1953 г. арабские страны обратились в ООН с требованием рассмотреть действия Израиля[8], советский МИД рекомендовал «не возражать против включения палестинского вопроса в повестку дня Совета Безопасности при условии, если формулировка его не будет носить антиарабского характера… возражение против рассмотрения этого вопроса… могло бы вызвать недовольство в арабских странах», — указывалось в записке заведующего Отделом стран Ближнего и Среднего Востока советскому представителю в ООН^{62}. Однако в ноябре 1953 г. СССР воздержался при голосовании по резолюции, подготовленной после рассмотрения жалобы Иордании на израильские репрессалии в иорданской деревне Кибия и выражавшей самое решительное порицание Израиля за такие действия. По-видимому, все еще сказывался послевоенный взгляд на еврейское государство как на борца с «английским колониализмом и его региональными ставленниками»[9].

В этот период арабо-израильский конфликт усугублялся спором о разделе воды реки Иордан. Спор затрагивал интересы четырех стран — Сирии и Ливана, на территории которых находятся истоки реки, а также Израиля и Иордании, для которых она является важным источником водных ресурсов. Специальный представитель американской администрации Э.Джонстон разработал план по совместной эксплуатации реки прибрежными странами и разделу водных ресурсов. Однако весь проект был заблокирован Сирией, стремившейся воспрепятствовать получению Израилем преимуществ от него, хотя не меньшие преимущества получала Иордания и несколько более скромные — сами сирийцы. Израиль принял собственные меры, начав поэтапное выполнение проекта по отводу вод реки Иордан, что и стало поводом для возмущения с арабской стороны.

Советские дипломаты считали, что США использовали конфликт Израиля и Сирии по вопросу водозабора из реки Иордан для навязывания своего ирригационного плана, чтобы оказывать постоянное давление на арабские страны^{63}. К тому же советской стороне не нравилось, что для реализации этого плана США и Англия привлекают аппарат ООН по наблюдению за перемирием, с момента создания которого западные державы не допускали участия в нем представителей СССР.

В декабре 1953 г. после длительных обсуждений этого вопроса в Совете Безопасности США, Великобритания и Франция представили проект резолюции с претензиями в адрес Сирии, препятствовавшей выполнению региональных проектов в целях развития, и осуждением Израиля за неподчинение главе штаба Организации ООН по наблюдению за соблюдением перемирия в Палестине. 22 января 1954 г., когда вопрос был поставлен на голосование, советская делегация впервые применила право вето по резолюции, касающейся ближневосточного конфликта. Глава советской делегации А.Я. Вышинский[10], хорошо владевший приемами демагогической казуистики, посвятил большую часть своего пространного выступления по обоснованию итогов голосования обличению авторов проекта резолюции, которые с недостаточным уважением, с его точки зрения, относились к суверенным правам сторон конфликта решать спорные вопросы без вмешательства извне. Высказанная им советская позиция заключалась в том, что спорные вопросы должны решаться, прежде всего, совместными усилиями заинтересованных сторон путем всеобъемлющего урегулирования конфликта. То есть советский представитель выдвигал заведомо невыполнимые требования, поскольку ни одна из арабских стран не соглашалась ни вступать в прямые переговоры с Израилем, ни тем более устанавливать с ним мир.

Британский представитель в СБ сэр Г. Джебб образно охарактеризовал позицию Вышинского как желание «замутить воду, но не предотвратить утечку». Не жалея эпитетов, он определил использование права вето советским представителем как «дурное предзнаменование для будущего международного сотрудничества, как зловещий знак для дела мира на Ближнем Востоке»^{64}. Однако для СССР было важно другое: Вышинский подчеркивал, что, впервые поддержав арабов в вопросе, затрагивающем их интересы, Советский Союз демонстрировал готовность защищать их на основе принципа абсолютной справедливости в отличие от западных авторов проекта резолюции.

Следствием арабо-израильского конфликта стал вопрос о свободе судоходства по Суэцкому каналу. Еще в мае 1948 г. Египет заблокировал проход через Суэцкий канал для судов, зарегистрированных в Израиле, и для всех судов, перевозящих грузы в израильские порты и из них. Блокада Суэцкого канала была одной из наиболее эффективных мер арабского бойкота Израиля, которая наносила ему серьезный экономический ущерб, но являлась очевидным нарушением международных норм свободы судоходства. Советский Союз столкнулся с последствиями этих ограничений в 1949 г., когда в египетском Порт-Саиде отказались обслуживать советское торговое судно, заходившее до этого в израильский порт Хайфа.

В июне 1951 г. Израиль подал жалобу в ООН на установленные Египтом ограничения свободы судоходства по Суэцкому каналу, и этот вопрос впервые рассматривался в Совете Безопасности. 1 сентября 1951 г. Советский Союз воздержался при голосовании по проекту резолюции, представленному Великобританией, США и Францией, в котором Египту предлагалось «отменить ограничения международного коммерческого судоходства и следования товаров любого назначения через Суэцкий канал и прекратить чинить какие бы то ни было препятствия такому судоходству»^{65}. Тогда советская пропаганда обвиняла западные державы в пренебрежении суверенными правами Египта распоряжаться водными путями на своей территории.

В конце января 1954 г. Израиль вновь обратился в Совет Безопасности по поводу блокирования Египтом Суэцкого канала для торговых судов, направлявшихся в Израиль. В конце марта 1954 г. советский представитель вновь воспользовался правом вето в отношении представленного Новой Зеландией проекта резолюции, базировавшегося на резолюции 1951 г. Мотивировки Вышинского мало отличались от высказанных в январе в связи с проектом резолюции по водным ресурсам. Понимая зыбкость своей позиции в защите действий Египта, противоречивших международному праву, Вышинский говорил: «Вы хотели бы предположить, что своими действиями Советский Союз подталкивает Египет к принятию незаконных мер? Любой, кто так говорит или думает, слишком много на себя берет. Мы подталкиваем конкретный орган, и только его, к конкретным шагам: мы подталкиваем Совет Безопасности к серьезному рассмотрению вопроса и поискам решения этой проблемы посредством прямых переговоров между Египтом и Израилем»^{66}. Непреодолимое упорство советского представителя, отказывавшегося признавать реалии египетско-израильского противостояния, вызывало большое раздражение западных дипломатов, считавших его позицию разрушительной для деятельности Совета Безопасности.

Но советская сторона достигала своих целей. Поддержка арабов в конфликте с Израилем помогала настраивать египетское руководство на сотрудничество с СССР. С лета 1954 г. Египет начал рассматривать возможность реализации крупных экономических проектов с СССР и закупок советского вооружения как альтернативу сотрудничеству с Западом. Американские аналитики из Совета национальной безопасности были вынуждены признать в июле 1954 г., что «возросшая активность СССР в регионе и особенно советская поддержка арабской позиции в противостоянии с Израилем» является одной из основных проблем, которая требует жестких и более решительных мер для сохранения контроля над ситуацией^{67}.

1.5. Советско-египетское соглашение по оружию

Однако ситуация в регионе все более выходила из-под контроля великих держав вследствие динамики самого конфликта. Израиль, ввиду перспективы ликвидации британского военного присутствия в Египте и весьма осторожной позицией администрации Эйзенхауэра относительно снабжения его оружием, предпринимал рискованные провокационные шаги с целью скомпрометировать египтян и создать напряженность в отношениях между Египтом и западными державами. В июне 1954 г. израильские агенты в обличии арабских террористов должны были устроить на территории Египта ряд взрывов в американских и английских учреждениях, ответственность за которые предполагалось возложить на египтян. Есть предположения, что посредством этой операции под кодовым название «Сусанна» израильские «ястребы» стремились также воспрепятствовать переговорам с египтянами о нормализации отношений, начатым по закрытым каналам М. Шареттом, сменившим Д. Бен-Гуриона на посту премьер-министра в 1953 г.^{68} Операция обернулась самым большим провалом в истории израильских спецслужб: два ее участника были казнены, двое покончили с собой, двое были освобождены за недостатком улик, шестеро — приговорены к длительным срокам тюремного заключения в Египте.

Новое обострение египетско-израильских отношений произошло в сентябре 1954 г., когда израильское правительство решило в преддверии поэтапного вывода английских войск из Египта проверить реакцию египтян и направило в Суэцкий канал торговое судно «Бат Галим». Корабль был арестован египетскими властями на том основании, что юридически Египет считал себя находящимся в состоянии войны с Израилем. Для Израиля это стало еще одним доказательством незаинтересованности правительства Насера в урегулировании отношений. Эти истории окончательно подрывали всякие надежды на установление какого-либо доверия в отношениях двух стран. Насер, возмущенный провокационной деятельностью израильтян, усилил поддержку арабских диверсантов, проникавших в Израиль с территории Газы для совершения терактов[11]^{69}. Убийство арабскими террористами израильского гражданина в Ре-ховоте послужило поводом для израильского рейда возмездия в Газе 28 февраля 1955 г. Правда, позже израильский посол в Вашингтоне А. Эбан утверждал, что главной причиной израильского рейда в Газе была месть за смертные приговоры, вынесенные израильским агентам, участвовавшим в операции «Сусанна»^{70}.

Атака на Газу была совершена всего через неделю после возвращения Д. Бен-Гуриона в правительство в качестве министра обороны[12] и, как считали египтяне, стала началом его политики массированных ударов возмездия^{71}. В беседах с американцами Насер указывал, что в Израиле усиливаются правые силы, цель которых, по его убеждению, состояла в установлении «господства Израиля от Нила до Евфрата»^{72}.

В то же время рейд в Газе, в результате которого египетские потери составили 38 погибших и 33 раненых, стал важной отправной точкой для переоценки Египтом боеспособности своей армии. Один из египетских руководителей того времени очень красноречиво характеризовал ее состояние: «К моменту нападения на Газу мы были страшно слабы и нуждались буквально во всем. У нас было только 6 боеспособных самолетов, остальные 30 не могли летать из-за отсутствия запасных частей. Англия прекратила их поставку. По нашим подсчетам у нас танковых боеприпасов было на один час боя. Около 65% танков нуждались в капитальном ремонте. Положение в артиллерии было аналогичным. У нас не хватало даже стрелкового оружия»^{73}.

Насер оказался в сложном положении: он испытывал большое давление со стороны Запада и при этом не без оснований подозревал западные державы в сговоре с Израилем в целях изоляции, а затем и ликвидации его режима. Дисбаланс с Израилем в военной сфере требовал принятия срочных мер.

Израильские авторы, стараясь снять ответственность с Израиля за провоцирование египетских шагов, столь нежелательных для его западных союзников, делают акцент на том, что рейд на Газу не был решающей причиной, заставившей Насера форсировать поиски поставщиков для вооружения своей армии, что переговоры с советским блоком о закупках оружия он начал задолго до февраля 1955 г. С израильских позиций, такая интерпретация добавляет еще один штрих к характеристике изначальной агрессивности Египта и его намерений военным путем добиваться своих целей в конфликте с Израилем.

Действительно, Насер, в первое время ориентировавшийся на Соединенные Штаты, на протяжении нескольких лет убеждал американцев в необходимости перевооружения египетской армии. Вначале он получал отказ из-за давления британцев, опасавшихся, что оружие будет использоваться против их солдат. Условиями для приобретения оружия выдвигались присоединение Египта к Багдадскому пакту, а также согласие на урегулирование конфликта с Израилем по предлагавшейся Западом схеме. Помимо этого, администрация Эйзенхауэра была связана Трехсторонней декларацией 1950 г. и крайне осторожно относилась к поставкам оружия на Ближний Восток, не желая нарушать баланс сил в регионе. Обозначившаяся перспектива закупок оружия у СССР заставила американцев в августе 1955 г. предложить Насеру свое вооружение. Но оплата контракта в американской валюте согласно требованию Вашингтона была не по карману Египту. Сумма в 27 млн долл, составляла практически весь валютный резерв Египта в то время^{74}.

Углублявшийся конфликт в отношениях египетского лидера с Западом открывал для Советского Союза самые благоприятные возможности. Как пишет в своих мемуарах В.А. Кирпиченко, работавший тогда в советской резидентуре в Каире, советское руководство искало пути сближения с Насером, чтобы в условиях противоборства с США и Англией «сделать ход конем в тылы НАТО и Багдадского пакта»^{75}. С предложениями активизировать политическую деятельность в Египте для противодействия враждебной Советскому Союзу американской и английской пропаганде выступало посольство СССР в Каире^{76}.

«Чехословацкая сделка» — приобретение советского оружия Египтом через Чехословакию — стала первым шагом в направлении завоевания новых позиций в арабском мире. В отечественной историографии этому эпизоду в советско-египетских отношениях уделено не очень много внимания. Между тем это была важнейшая веха на пути проникновения СССР на Ближний Восток. Выход СССР на ближневосточную арену в качестве поставщика вооружения Египту рассматривался Израилем как недопустимое нарушение баланса сил на региональном уровне, неизбежно влекущее за собой дальнейшее обострение арабо-израильского противостояния.

Документы свидетельствуют, что военный аспект в советско-египетских отношениях возник на ранних этапах. В начале 1953 г. генерал М. Нагиб, первый глава египетского послереволюционного государства, зондировал почву о возможности закупок в СССР тяжелой военной техники — танков и самолетов^{77}. Тогда советское правительство не проявило заинтересованности в этом вопросе совсем не по причине опасения британских санкций, как полагает израильский исследователь^{78}, а из-за еще не определенной политики в отношении арабского мира, а также из-за осторожного отношения к захватившим в Египте власть военным. Но уже летом 1954 г., после довольно длительного визита в Москву египетской торговой делегации в январе этого года и обращения Насера с просьбой о возможности закупок оружия, советское правительство дало положительный ответ о готовности рассмотреть конкретные предложения^{79}. При этом Насер мотивировал свою просьбу тем, что слабая египетская армия не может ничего сделать против английской оккупации страны, а это беспроигрышно воздействовало на советскую сторону.

Важную роль в сдвиге советской позиции в пользу развития отношений с египетским режимом сыграл сделанный Насером выбор нейтрализма как внешнеполитической ориентации на глобальном уровне. В СССР высоко оценили ключевую роль Египта в организации и проведении в апреле 1955 г. конференции афро-азиатских государств в Бандунге (Индонезия). На ней египетский лидер выступал с резким осуждением колониализма, за свободное развитие молодых государств, независимое ни от каких политических и военных союзов. Эта встреча положила начало движению афро-азиатской солидарности или движению неприсоединения.

Неслучайно прямо в канун Бандунгской конференции советское правительство выступило с первым заявлением, непосредственно касавшимся Ближнего Востока^{80}. В нем подчеркивалось, что попытки Запада превратить в военную базу регион, с которым Советский Союз непосредственно граничит, в отличие от других великих держав, имеют прямые последствия для его безопасности. Поэтому СССР приветствовал отказ ближневосточных стран от участия в агрессивных военных блоках и подчеркивал свою заинтересованность в сотрудничестве с ними на основе уважения их национальной независимости, суверенитета, территориальной целостности и невмешательства во внутренние дела. Это было важным сигналом, в том числе для Египта, подтверждающим совпадение интересов с теми, кто противостоит американо-английским планам, и напоминающим о готовности оказывать поддержку антиимпериалистическим силам. Надо отметить, что составители заявления, перечисляя страны региона, которым советское правительство в разные исторические периоды оказывало ту или иную помощь, не сочли нужным упомянуть Израиль, в создание которого СССР внес свой вклад. В этот список была включена более враждебная СССР Турция, ставшая членом НАТО в 1952 г., но не Израиль, который оказывался слишком большим раздражителем не только для арабов, но и для всего исламского мира.

Насер действовал в переговорах с СССР очень осторожно, опасаясь мер возмездия со стороны Запада[13]. Кроме того, он все еще продолжал считать, что в вопросах вооружения предпочтительнее было бы иметь дело с американцами. Он предвидел, что в использовании советского оружия возникнет целый ряд проблем — как чисто технических, так и политических: египтяне не были знакомы с советским оружием и не умели с ним обращаться; трудности были неизбежны из-за языкового барьера; соглашение с СССР могло вызвать негативную реакцию арабских консервативных режимов^{81}. Уже обратившись к Советскому Союзу, он не переставал надеяться на положительный ответ от Вашингтона. Но события начала 1955 г. — образование Багдадского пакта, израильский рейд в Газе — заставили его действовать более решительно.

Зарубежные авторы, основываясь на архивных документах, относят начало переговоров Египта с советским блоком к марту-апрелю 1955 г.[14]^{82}, когда в Каире побывала чехословацкая торговая делегация во главе с заместителем министра торговли. Затем именно чехословацкая делегация вела летом переговоры с египтянами в Каире, получая, как полагают, советские инструкции. Е.М. Примаков называет военного атташе в советском посольстве в Каире Л.Д. Немченко «основной фигурой в переговорах по закупке советского оружия через Чехословакию»^{83}. Имя полковника Немченко как главного переговорщика при обсуждении потребностей Египта в вооружении упоминает и Хейкал^{84}. К 19 июля основной список египетских запросов был сформирован, но его должна была одобрить Москва.

В конце июля 1955 г. в египетскую столицу был направлен Д.Т. Шепилов, секретарь ЦК КПСС, главный редактор «Правды», являвшийся в то время доверенным лицом Н С. Хрущева. В данных ему инструкциях по линии министерства иностранных дел ставилась задача «выяснить, в какой степени египетское правительство намерено продолжать свою политику неучастия в военных союзах с США и Англией и как оно намерено строить свои дальнейшие отношения с Советским Союзом»^{85}. Впервые высокопоставленный гость из Москвы был приглашен на египетские торжества, посвященные третьей годовщине египетской революции 1952 г. Как рассказывает Е.М. Примаков, Шепилов был очарован ораторским красноречием Насера и поставил вопрос об организации своей встречи с египетским президентом, которая прошла в сердечной обстановке^{86}. Правда, по воспоминаниям другого мемуариста, посольству с трудом удалось добиться аудиенции у Насера для посланника из Москвы^{87}. Насер был очень осторожен в контактах с советскими представителями, опасаясь приостановки американской экономической помощи, окончательной потери тех незначительных поставок оружия, которые все еще поступали из Англии, действий английских войск, еще дислоцировавшихся в зоне Суэцкого канала. Как бы там ни было, но именно после этого визита, как подтверждает и Е.М. Примаков^{88}, Москва дала окончательное согласие на заключение соглашения по оружию. Он подчеркивал в своей работе уже постсоветского времени, что именно Насер выступал инициатором и главным двигателем в этом процессе, когда провалились его надежды на американцев^{89}. Но и советская сторона, как свидетельствуют документы, приложила немало усилий для достижения этих договоренностей, несмотря на пока еще сохранявшееся настороженное отношение к египетскому режиму и лично к Насеру.

Решение о поставках советского оружия Египту стало своеобразной вехой, отмечавшей кардинальный разворот в советской ближневосточной политике в сторону арабского мира. Оно говорило о намерении Москвы занять преимущественные позиции в стратегически важной и наиболее влиятельной стране региона.

Первые советские шаги на ближневосточной арене были вынужденно осторожными. Советско-египетские договоренности вошли в историческую литературу под именем «чехословацкой сделки». В Каире, как уже было сказано, переговоры велись при участии чехословацкой делегации, а с августа 1955 г. они проходили в Праге. Соглашение было представлено мировому сообществу как сугубо коммерческий проект Чехословакии и Египта[15]^{90}. Такая осторожность не в последнюю очередь была продиктована тем, что в июле 1955 г. в Женеве состоялось первое после Потсдама[16] совещание глав правительств СССР, США, Англии и Франции, на котором вопросы сокращения и контроля над вооружением занимали большое место. В Москве не хотели представать в роли разжигателей ближневосточного пожара в нарушение «духа Женевы». Даже первые советские военные специалисты приезжали в Каир с чехословацкими паспортами^{91}. Первые советские транспорты с военным имуществом для Египта разгружались в Александрии в строгой секретности, хотя о соглашении было уже известно во всем мире^{92}.

Приобретение Египтом советского оружия имело большой международный резонанс. Соглашение в Праге было подписано 12 сентября, но еще до того, как Насер 27 сентября официального объявил о нем, американская разведка сообщала госсекретарю во всех подробностях о его содержании. В соответствии с этой информацией, по условиям договора советская сторона брала на себя обязательства в течение пяти лет поставить Египту 200 самолетов-бомбардировщиков, 100 танков, две подводные лодки и ряд других вооружений на общую сумму 86 млн долл.[17]^{93}{94}{95} Оплату предполагалось произвести за счет египетского экспорта, в основном хлопка, что, по американским подсчетам, должно было составить до трети этого египетского сырья, идущего на экспорт. Американские спецслужбы предупреждали, что Египет получит численное превосходство над Израилем в реактивных самолетах и тяжелых танках. Похоже, однако, что американская информация не вполне соответствовала действительности: советская сторона упорствовала в предоставлении Египту тяжелых танков, эскадренных миноносцев и подводных лодок. Насер вынужден был для удовлетворения своих требований прибегать буквально к шантажу, угрожая, что поражение Египта в очень вероятной войне с Израилем подготовит почву для свержения его правительства и «замены его правительством какого-либо угодного американцам египетского паши»^{96}. Точных данных о советских поставках найти не удается. В зарубежной литературе упоминается, что первая советская подводная лодка была направлена в Египет 29 октября 1956 г., в день начала израильской операции на Синае^{97}. Отечественный автор утверждает, что три первые советские подлодки Египет получил только в июле 1957 г.^{98}

В разъяснение советской позиции по переговорам между Чехословакией и Египтом 1 октября 1955 г. было опубликовано заявление ТАСС, в котором указывалось, что Запад, пользуясь потребностью ближневосточных стран в обеспечении своей безопасности, оказывает на них давление, предлагая оружие на определенных условиях и ущемляя, таким образом, их национальную независимость и суверенитет. В противовес этому советское правительство подчеркивало, что каждое государство имеет право на приобретение оружия для обеспечения своей безопасности на обычных коммерческих условиях и никакое иностранное государство не должно этому мешать^{99}. Советская сторона отрицала какую-либо политическую подоплеку в этом соглашении и заявляла, что оно не может привести к осложнению ситуации в регионе.

Для Запада неожиданный советский успех в его традиционной сфере влияния был большим ударом. Анализируя сложившуюся обстановку, американское посольство в Лондоне писало: «Учитывая возросший в последнее время интерес Советского Союза к Ближнему Востоку, мы должны рассматривать египетскую сделку по оружию как очень серьезный шаг, направленный на подрыв западных позиций в арабском мире, и нам следует рассмотреть все возможные меры, чтобы помешать Египту реализовать эту сделку. Прибытие советских военных специалистов в Каир приведет к тому, что безопасность Суэцкого канала окажется под большой угрозой. Если Советы получат такой опорный пункт в Египте, то будет трудно предотвратить такое же проникновение в другие арабские страны»^{100}.

Дипломатам вторила разведка. «Советская военная помощь Египту осложнит, если не полностью воспрепятствует достижению двух важнейших целей США на Ближнем Востоке: урегулированию арабо-израильского конфликта и созданию эффективной региональной системы обороны против коммунизма»^{101}, — указывалось в специальном докладе разведслужб.

Советско-египетская сделка создавала реальную угрозу планам американцев и англичан по урегулированию отношений между арабами и Израилем. План «Альфа» по-прежнему оставался их руководством к действию. Именно содержавшиеся в нем предложения были положены в основу выступления госсекретаря Даллеса по ближневосточным делам 26 августа 1955 г. На состоявшейся в Нью-Йорке в сентябре 1955 г. встрече с советским министром иностранных дел В.М. Молотовым Даллес высказывал ему упреки из-за действий СССР, которые станут «нежелательной помехой в момент, когда США пытаются сохранить баланс между израильтянами и арабами»^{102}.

США и Британия сообща старались приглушить значимость поступления советского вооружения на Ближний Восток. Даллес полагал, что, «возможно, необходимо принять желание ближневосточных стран иметь дело одновременно и с Востоком, и с Западом, иначе жесткая западная позиция может заставить их иметь дело только с советским блоком»^{103}. По настоянию американского госсекретаря письмо главы британского правительства Э. Идена советскому правительству от 5 октября 1955 г. было выдержано в нейтральном тоне, хотя первоначальная реакция англичан на советские действия в Египте была бурной. В письме британского премьера выражалась обеспокоенность тем, что египетско-чехословацкий контракт на поставку оружия может создать угрозу миру в регионе из-за напряженных отношений между Египтом и Израилем. Иден просил рассмотреть его послание до принятия окончательного решения по этому вопросу^{104}. Письмо Н.А. Булганину[18], составленное Даллесом от имени Д. Эйзенхауэра, также было очень лаконичным и подчеркивало лишь, что действия СССР не будут способствовать снижению напряженности в отношениях с США и поискам конструктивных решений арабо-израильской проблемы^{105}.

Советская сторона основывала свои ответы лидерам западных держав на тезисах, изложенных в заявлении ТАСС от 1 октября, при этом не упуская возможности напомнить, что США и Великобритания много лет снабжали страны Ближнего и Среднего Востока большим количеством оружия на условиях присоединения к военным группировкам, направленным против других стран^{106}.

Для англичан и американцев становился важным вопрос о том, как избежать обсуждения ближневосточных проблем на предстоявшем Женевском совещании министров иностранных дел великих держав (октябрь–ноябрь 1955 г.). Включение этого пункта в повестку дня означало бы признание за Советским Союзом равновеликости с другими державами в решении ближневосточных проблем. А это совсем не входило в планы западных союзников по реализации своей политики на Ближнем Востоке. «Если русские решат развернуть широкую экономическую и военную помощь, то это может серьезно повредить нашим отношениям с Советским Союзом. В этом случае мы должны будем заставить Советский Союз отступить», — таково было общее мнение руководителей внешнеполитических ведомств США и Великобритании в отношении советского продвижения в арабском мире^{107}.

«Чехословацкая сделка» подрывала монопольные позиции Запада в торговле оружием на Ближнем Востоке, что объясняет чрезмерно острую реакцию на нее и сохраняющуюся до сих пор в зарубежной литературе ее оценку как события, стимулировавшего гонку вооружений в регионе. Отечественные авторы всегда старались найти аргументы для оправдания продажи оружия Египту, утверждая, что эта сделка не могла привести к немедленному изменению соотношения сил между Израилем и Египтом, имела первоначально коммерческий характер, а баланс сил можно было быстро восстановить на новом уровне. С точки зрения российского историка, обвинения СССР в том, что он открыл новый фронт холодной войны, являются преувеличением и «проявлением логики двойного стандарта»^{108}. К этому можно добавить, что, по свидетельству британского мемуариста, сразу после «чехословацкой сделки» Лондон стал наращивать поставки оружия Египту в стремлении предотвратить дальнейшие договоренности с СССР. Только за первое полугодие 1956 г., по этим данным, Египту было продано в разы больше английского оружия, чем Израилю^{109}.

Действительно, бурная реакция участников Трехсторонней декларации на советско-египетские договоренности вполне объяснима. До этого они имели возможность самостоятельно и на собственных условиях регулировать поступление вооружений сторонам конфликта. Израиль за 1950–1955 гг. сумел приобрести значительное количество довольно новых видов вооружений, включая 200 танков и 200 самолетов, из них — 50 реактивных^{110}. Таким образом создавалось его военное превосходство над арабскими соседями, прежде всего, над Египтом. Эта ситуация была унизительна для Египта, и, с позиций режима Насера, в ней были заложены большие риски для его существования. Американцы отказывали египетскому лидеру в приобретении оружия, а «чехословацкая сделка» обеспечила ему возможность говорить с позиции силы и с Израилем, и с арабским миром, и с собственной внутренней оппозицией.

Для израильского руководства массированное перевооружение Египта советским оружием означало существенное изменение военного баланса в ущерб Израилю. Оно рассматривалось как стратегическая угроза высокого уровня по сравнению с тактическими рисками низкого уровня, которые представляли собой действия арабских диверсантов в предыдущие годы. Израиль был готов принять превентивные меры для предотвращения арабской агрессии. Аналитики ИДУ полагали, что в этой ситуации значительно повышался риск нового военного столкновения между Египтом и Израилем, или, как они выражались, опасность «второго раунда». По американским прогнозам, Израиль мог начать превентивную войну против Египта в форме приграничных рейдов, в то время как в Египте по мере освоения нового оружия могли возобладать настроения в пользу «второго раунда», открытия военных действий против Израиля^{111}. Этим сценариям в таком формате не суждено было реализоваться, но тем не менее сам прогноз о перерастании напряженности в египетско-израильских отношениях в военную фазу через год воплотился в Суэцком кризисе.

Было ли в Москве понимание того, что крупномасштабная продажа Египту современного оружия может быть чревата обострением арабо-израильского конфликта и повлечет за собой новую военную вспышку? Как представляется, у творцов советской ближневосточной политики была своя система координат для оценки арабо-израильского конфликта, в которой главную роль играли не столько внутренние противоречия, приводившие к его обострению, сколько манипулирование им внешними силами. Эта устойчивая точка зрения повторялась и в работах некоторых отечественных арабистов, которые, обращаясь к событиям 1955–1956 гг., подчеркивали согласованность действий между Тель-Авивом и Вашингтоном в оказании давления на Египет^{112}. В Москве считали, что военное усиление Египта делало его менее подверженным внешнему воздействию Запада и в то же время повышало собственные шансы СССР на обретение регионального союзника.

Израильскому премьеру М. Шаретту в ноябре 1955 г. с трудом удалось добиться встречи с Молотовым в Женеве[19]. В ответ на его разъяснения об опасности, возникающей для Израиля в связи с продажей большого количества оружия Египту, советский министр иностранных дел заявил в духе принятых установок Кремля: «Угроза миру в этом районе исходит не от Египта, который борется за свою независимость и приобретает оружие для оборонительных целей. Подлинную опасность в этом районе представляет создание такого военного блока, как Багдадский пакт, который не может не заставить насторожиться Советский Союз»^{113}.

1.6. СССР — Египет: поиски взаимопонимания

Прорыв на Ближний Восток, совершенный благодаря оружейной сделке, обеспечил Советскому Союзу качественно новые позиции непосредственно в Египте. Помимо уже работавших посольства и торгпредства, в Каире был создан культурный центр, открылись консульства в Александрии и Порт-Саиде. Как вспоминает мемуарист, «…два года спустя после визита Шепилова у нас уже были корпункты чуть ли не всех центральных газет. Как шутили сами журналисты, в Каире сейчас представлена вся советская пресса, кроме “Пионерской правды” и “Мурзилки”»^{114}.

Важно и то, что Насер стал своего рода мостом для продвижения интересов СССР и его восточноевропейских союзников в арабском мире. При его посредничестве велись переговоры о закупке чехословацкого оружия сирийцами, которых он убеждал, что приобретение оружия у советского блока не повлечет усиления коммунистического влияния^{115}. По просьбе советского правительства он попытался выступить посредником в установлении дипломатических отношений между СССР и Иорданией, что, однако, не имело успеха из-за давления англичан на иорданское правительство.

Однако с самых первых шагов разворачивавшегося сотрудничества с СССР Насер четко ограничивал его содержание и объем, опасаясь, что советская помощь окажется инструментом нажима на Египет в целях выстраивания его политики по советским идеологическим и политическим стандартам. Он сразу же заявил, что избранный Советским Союзом путь построения социализма является слишком жестким и поэтому неприемлем для Египта^{116}, и таким образом предостерег от навязывания его стране советских моделей развития. Число военных специалистов, которые должны были прибыть в Египет, он сократил до 20 человек вместо 130, предлагавшихся советской стороной^{117}. В египетских СМИ более широкое освещение получили процессы над египетскими коммунистами, чтобы отвести от Насера обвинения со стороны его консервативных политических противников в заключении союза с атеистическим коммунистическим режимом. Насер доказывал, что он импортирует оружие, а не идеологию^{118}.

Египетский лидер намеревался минимизировать политические последствия оружейной сделки, разъясняя своим американским собеседникам, что на этот шаг его вынудили требования, предъявлявшиеся армией^{119}. Он подчеркивал, что не собирался жертвовать своими связями с США ради сотрудничества с СССР.

В то же время Насер стремился максимально использовать заинтересованность Москвы в расширении связей с Египтом. Так, например, в сентябре 1955 г. египтяне просили предоставить «по сходным ценам» оборудование для создания атомной лаборатории^{120}. В июле 1956 г. между СССР и Египтом было заключено соглашение о сотрудничестве в использовании атомной энергии в мирных целях^{121}. В марте 1956 г. Насер требовал, чтобы советское руководство разрешило арабским странам обращаться к мусульманам среднеазиатских республик СССР с просьбой помочь в использовании военной техники «в случае возникновения чрезвычайного положения». Он ссылался на то, что якобы «западные державы уже разрешили Израилю вербовать летчиков для своей авиации из лиц еврейского населения»^{122}. Насеровское руководство пыталось манипулировать своими отношениями с Москвой в интересах укрепления своих переговорных позиций в Вашингтоне, для повышения роли Египта в межарабских отношениях за счет усиления армии.

Насер постоянно требовал от Москвы доказательств верности избранному ближневосточному курсу. В преддверии Женевской конференции министров иностранных дел в западной прессе появились материалы о якобы возможном присоединении СССР к Трехсторонней декларации 1950 г. в обмен на уступки Запада в германском вопросе[20]. С учетом того, что Декларация рассматривалась арабскими странами как рецидив колониализма, возможно, это была намеренная кампания в целях дискредитации Советского Союза в глазах арабов как ненадежного партнера. Тем более что параллельно появились сообщения о намерениях СССР продать оружие Израилю. Насер потребовал опровергнуть все эти слухи, и, по крайней мере, по поводу продажи оружия Израилю 24 октября 1955 г. было опубликовано специальное опровержение ТАСС.

Советское руководство, вступив на ближневосточную арену в качестве самостоятельного игрока, тщательно избегало резких действий на этом направлении. На постоянно возраставшие запросы египтян о предоставлении им новейших образцов танков и самолетов советские руководители вынуждены были отвечать уклончиво, ссылаясь на то, что техника еще не прошла всех необходимых испытаний^{123}.

Руководство МИД СССР, располагая информацией об очередной демонстрации военной силы США и Великобритании в Восточном Средиземноморье у арабо-израильского побережья, не считало необходимым требовать от министерства обороны принятия специальных мер в этой ситуации^{124}. В Москве опасались возможности военных столкновений с США и Великобританией на почве ближневосточного конфликта, и это становилось долгосрочным политическим императивом в действиях СССР в этом регионе.

1.7. Советско-израильские отношения 1954–1955 гг.: конфронтация нарастает

В то время как сопротивление арабов англо-американским усилиям по втягиванию их в антисоветский блок способствовало расширению советско-арабского сотрудничества, прямо противоположная тенденция складывалась в советско-израильских отношениях. В одном из документов советского МИДа очень конкретно обозначен момент начала ухудшения израильско-советских отношений — середина 1954 г. «Главным показателем этой тенденции к ухудшению отношений с СССР является стремление к заключению военного союза между Израилем и западными державами», — указывалось в документе^{125}. Действительно, в этот период Израиль усиленно добивался от США заключения соглашения, которое гарантировало бы безопасность его границ. Стимулом к этому послужили два события, которые, с точки зрения израильского правительства, серьезно нарушали баланс сил между арабами и Израилем.

В апреле 1954 г. США в поощрение готовности Ирака поддержать американские планы по созданию «северного яруса» обороны заключили с ним соглашение о прямой военной помощи. Через несколько месяцев после этого была достигнута договоренность между Египтом и Великобританией о ликвидации английской военной базы в зоне Суэцкого канала. В руках египтян оставались английские аэродромы, военное оборудование, в частности радарная установка, позволявшая контролировать до 50% воздушного пространства Израиля. Помимо этого, как полагали в Израиле, соглашение открывало путь для присоединения Египта к региональной военной организации и дальнейшего включения его в американскую программу военной помощи по иракскому образцу. С учетом крайней враждебности арабского окружения проблема эффективных гарантий сохранения границ государства, целостности его территории и его защиты от агрессии приобретала неотложный характер для израильтян. Премьер-министр М. Шаретг заявил об этом в программной речи в Кнессете 2 апреля 1955 г., подчеркнув, что при всей заинтересованности в сохранении хороших отношений с Советским Союзом, эти требования гарантий Израиль обращает к западному миру, частью которого он себя видит^{126}.

В Москве израильская политика, направленная на поиски союзнических отношений с США, рассматривалась исключительно как фактор, способствующий усилению международной напряженности. Статья в «Известиях», специально опубликованная по этому поводу, в грубой форме ставила под сомнение заявления М. Шаретта относительно того, что договор с США выведет Израиль из международной изоляции и обеспечит стабильность. Авторы уже по сложившейся традиции предрекали Израилю превращение в военную базу США и дальнейшее обострение его отношений с арабскими странами^{127}.

Заметно менялся тон советской дипломатии в отношении Израиля, которому постоянно напоминали об обязательствах не вступать в антисоветские военно-политические союзы, данных им при восстановлении отношений с СССР в 1953 г. Теперь даже вполне справедливое замечание в справке советского посольства в Тель-Авиве, что Израилю не отводится место в агрессивных группировках, сколачиваемых западными странами на Ближнем Востоке, вызывало большое раздражение у мидовского руководства, и следовало требование не забывать, что израильское правительство проявляет большую активность с целью заключения американо-израильского военного союза^{128}. Израильские представители пытались доказывать, что в их стремлении добиться военного соглашения с США нет антисоветских замыслов. Но у советского министра иностранных дел был собственный взгляд на ситуацию: «В любом союзе Америки и Израиля решающими будут американские, а не израильские намерения, потому что Америка сильная, а Израиль слабый».

В.М. Молотов видел в таком альянсе еще один кирпич в строении, возводимом американцами против СССР.

Чем более активной становилась политика СССР на арабском направлении, тем больше ослабевала готовность к сотрудничеству с Израилем. Смена приоритетов в отношениях с ближневосточными странами отчетливо звучит уже в марте 1955 г. в рекомендациях МИД СССР, указывающих, что «отношения между СССР и Израилем должны складываться с учетом интересов СССР и в арабских странах»^{129}. На фоне усилившихся антисоветских выступлений в Израиле после «чехословацкой сделки» лейтмотивом политики в отношении Израиля стало преднамеренное торможение развития двусторонних связей, особенно ввиду возможного недовольства ими в арабских странах. На этом основании в сентябре 1955 г. М. Шаретту, еще остававшемуся премьер-министром, было отказано в просьбе о посещении Москвы^{130}. По этой же причине в январе 1956 г. было решено воздержаться от приглашения израильской парламентской делегации в СССР^{131}. В ответ на предложения советского посла в Тель-Авиве направить в Израиль и соседние с ним арабские страны делегацию для ведения переговоров по вопросу укрепления мира и безопасности в регионе и для изучения возможностей расширения экономических связей Отдел стран Ближнего и Среднего Востока МИДа указывал на планы расширения контактов с арабскими странами, но не с Израилем^{132}.

С этого времени начала меняться оценка роли Израиля в ближневосточном конфликте и уже выковывалась та разгромная риторика, которая будет раздаваться в его адрес на протяжении нескольких последующих десятилетий. В выступлении 29 декабря 1955 г. в Верховном Совете СССР Н.С. Хрущев специально осудил действия Израиля, который, по его словам, с первых дней своего существования угрожал своим соседям и проводил в отношении них недружественную политику. Он также заявил, что Израиль используется империалистическими силами как инструмент борьбы против арабских народов в целях эксплуатации природных богатств региона^{133}. Израиль на советской шкале враждебности теперь занимал одно из первых мест. Упоминаний о нем старательно избегали в директивных партийных документах^{134}.

Свою роль в формировании предвзятого, нереалистичного подхода к Израилю играло довольно активное внедрение арабскими представителями на всех уровнях контактов с советскими собеседниками собственных негативных представлений о еврейском государстве и его политике, зачастую искажавших реальное положение дел или содержавших ложные сведения. Так, после выступления Даллеса в августе 1955 г. с планом урегулирования арабоизраильских противоречий арабы усиленно убеждали советских представителей, что Израиль готов согласиться с выгодными ему американскими предложениями^{135}. В действительности это был один из самых драматичных моментов в истории израильско-американских отношений, когда американцы поставили условием сотрудничества с Израилем в сфере безопасности принятие плана урегулирования, предполагавшего отказ от части территории Не-гева[21]. Для Израиля это было совершенно неприемлемо. То же самое касалось поставок американского оружия, которое, по утверждению Насера, Израиль якобы получал от США в любых количествах^{136}. На самом деле Госдепартамент на все просьбы израильского правительства давал тогда один ответ: любые односторонние шаги в пользу Израиля могут содействовать советской экспансии в арабских странах^{137}.

По-видимому, главной причиной устойчивого нежелания советского руководства признавать право Израиля на защиту своей территории и своих граждан была поддерживаемая арабской пропагандой абсолютная убежденность, что Израиль является марионеткой в руках империалистических держав, которые манипулируют им для предотвращения развития нежелательных для себя процессов. Советская печать обходила молчанием непрерывное раздувание враждебности и непримиримости к еврейскому государству в арабских средствах массовой информации, в выступлениях официальных лиц и общественных деятелей. В дипломатических депешах тех лет содержится информация, что арабы — от министров в правительствах до представителей компартий — открыто заявляли о необходимости ликвидации Израиля, сколько бы лет для этого ни понадобилось. Но Москва рассматривала подобные заявления как проявления безответственного экстремизма, не отражающие мнения арабского большинства. Слабые попытки, например, со стороны руководства МИДа, убедить арабских представителей в необходимости трезвого подхода к существующему положению, т. е., исходя из практических соображений, принять существование Израиля, встречались упрямыми возражениями, что само существование Израиля является угрозой для арабов^{138}.

Попытки израильских представителей разъяснить серьезность возрастания угрозы Израилю в связи с приобретением Египтом современного советского оружия наталкивались на неизменный ответ советского министра иностранных дел: арабы делают это для укрепления обороноспособности. Рассуждения В.М. Молотова о том, что арабы слабы, поскольку до недавнего времени они были в колониальной зависимости, что они боятся Израиля, а вот Израиль готовится к войне, строит убежища и оборонительные линии^{139}, отражают образ мышления, превалировавший в верхних эшелонах власти. Они хорошо укладывались в упрощенную схему ближневосточного конфликта, в которой региональные игроки делились на «своих» и «чужих». Не вызывали отклика и попытки израильских представителей пробудить интерес советского руководства к выполнению посреднической роли, чтобы добиться согласия арабов на прямые переговоры с Израилем^{140}.

В результате при принятии важных политических решений антиизраильские, а порой и просто антисемитские аспекты арабского националистического дискурса фактически не подвергались критической оценке. Достаточно было того, что своим острием он направлен против сохранения господства колониальных и империалистических держав в регионе. В Израиле же творцы советской ближневосточной политики выделяли прямо противоположные тенденции: разгул антисоветизма в проправительственной прессе, нескрываемая ориентация на Запад на международной арене. Возмущенную реакцию у Молотова вызывали заявления израильтян, что продажа оружия Египту является поддержкой агрессора. Но прямые выпады арабских представителей против самого существования Израиля, который они называли «занозой в теле арабских стран», не находили возражений у советского министра иностранных дел^{141}.

Результатом такого подхода становились и оценки столкновений в приграничных районах, которые советская сторона рассматривала как провокации Израиля, устраиваемые при поддержке США, а то и прямо организуемые американскими спецслужбами^{142}. Так, в Москве возложили всю ответственность за инцидент в Газе в феврале 1955 г. на израильскую сторону, сделав вывод, что он «спровоцирован Израилем с полного одобрения правительства США и является средством давления на арабские страны с целью заключения мира между Израилем и арабскими странами и вовлечения арабских стран в турецко-иракский военный блок»[22]^{143}{144}. Действительно, израильский рейд в Газе не был обусловлен только действиями арабских диверсантов, как уже говорилось выше. Но причастность к нему американцев опровергается, например, недоуменной реакцией Дж. Даллеса, который не мог найти объяснений этого шага израильтян в момент, когда активно разрабатывался план по арабо-израильскому урегулированию^{145}.

Проникновение на израильскую территорию небольших групп арабов из Сирии, Иордании или из Газы было вызовом для безопасности Израиля с первых лет его существования. Конечно, были случаи, когда арабы пересекали линии перемирия исключительно по личным мотивам (например, пытавшиеся вернуться в свои дома беженцы) или из криминальных побуждений (воры, грабители). Но правда и в том, что так называемые арабские «инфильтранты» убивали мирных жителей, минировали мосты и дороги, обстреливали автомашины. Власти арабских стран не только не пытались останавливать эту диверсионную деятельность, но скрыто поддерживали ее[23].

Однако в советской позиции по ближневосточному конфликту расхожим местом стало утверждение, что арабская угроза — вымысел Израиля, распространяемый для осуществления собственных агрессивных планов. В работах даже самых осведомленных советских авторов не упоминалось потерях, которые нес Израиль в результате арабских диверсий на его территории^{146}. Советский посол в Израиле считал, что сообщения в израильской печати о фактах арабской диверсионной деятельности — не более чем предлог к продолжению «политики возмездия», т. е. агрессии в отношении арабских стран^{147}.

В новейших исследованиях по этому вопросу, в том числе израильских авторов, признается, что часть операций против арабов, проводившихся израильскими военными, действительно носила провокационный характер^{148}. Но в донесениях советских дипломатов подчеркивалось, что все инциденты на линиях перемирия Израиля с соседними арабскими странами происходят исключительно вследствие израильских провокаций. Возможно, причиной подобной «дипломатической близорукости» являлись директивы Москвы изыскивать где только возможно подтверждения агрессивности и проимпериалистического настроя Израиля. Ведь В.М. Молотов в своих воспоминаниях говорил, что «наша дипломатия 30, 40, 50-х годов была очень централизованной, послы были только исполнителями определенных указаний»^{149}. Картина конфликта, таким образом, представала в искаженном виде, а советская позиция становилась все менее объективной, приобретала только ту тональность, которая удовлетворяла арабскую сторону.

1.8. Первые шаги СССР в урегулировании конфликта

В ранние годы развития ближневосточного конфликта Советский Союз видел главную угрозу своим интересам на Ближнем Востоке в создании антисоветских военно-политических союзов и не стремился инициировать какие-либо планы урегулирования арабо-израильского конфликта. СССР поддерживал резолюцию Совета Безопасности по Палестине от ноября 1947 г. за исключением интернационализации Иерусалима. Позиция советских представителей в основном сводилась к рекомендациям арабским странам и Израилю решать все спорные вопросы путем переговоров без участия посредников. Объективно у советской стороны и не было рычагов воздействия на региональных игроков, которыми обладали западные державы.

Открывавшиеся перспективы расширения взаимодействия с арабскими странами, особенно после «чехословацкой сделки», заставляли Москву активизировать свое участие в урегулировании ближневосточного конфликта. К тому же с 1955 г. в зоне конфликта происходило неуклонное нарастание напряженности. Увеличивалось число арабских диверсионных рейдов против Израиля. Помимо блокады Суэцкого канала для транзита направлявшихся в Израиль судов, египетские власти после рейда в Газе ужесточили блокаду Акабского залива. Это перекрывало для Израиля удобный выход на азиатские и африканские рынки и лишало доступа к иранской нефти, заставляя приобретать 1–2 млн т этого необходимого сырья по более высокой цене на более отдаленных рынках^{150}. Успех Египта в создании военных союзов с Сирией, Саудовской Аравией, Иорданией в противовес Багдадскому пакту рассматривался Израилем как прямая угроза его безопасности. В израильском руководстве усиливались позиции сторонников силового ответа на арабские вызовы.

Ситуация в арабо-израильском конфликте становилась одним из наиболее острых вопросов международных отношений, требовавших принятия мер для предотвращения военной вспышки. Советскому Союзу необходимо было дать ответ на западные планы по решению палестинской проблемы, обнародование которых не в последнюю очередь было вызвано советским продвижением на Ближнем Востоке после «чехословацкой сделки». Первые попытки встроиться в процесс урегулирования палестинского вопроса[24] были, прежде всего, нацелены на то, чтобы подорвать доминирование США и Англии в урегулировании конфликта. Все американские и английские предложения по урегулированию рассматривались исключительно под углом продвижения посредством миротворческой деятельности империалистических целей, направленных на расширение военных баз, размещение вооруженных сил и установление контроля над арабскими странами.

Из этого следовали установки на противодействие любым западным планам по урегулированию арабо-израильских противоречий, будь то американская программа оказания помощи беженцам или разработанный американскими специалистами план по распределению водных ресурсов. В то же время арабским представителям настойчиво внушалась мысль, что в вопросах урегулирования им следует ориентироваться не на американское посредничество, а на помощь ООН^{151}. Тогда же возникла идея проведения совещания великих держав — СССР, США, Англии и Франции — совместно с представителями арабских стран и Израиля для предварительного обмена мнениями о путях урегулирования арабо-израильского конфликта^{152}.

Новый министр иностранных дел Д.Т. Шепилов, сменивший В.М. Молотова на этом посту в июне 1956 г., давал более реалистичные оценки ситуации в арабо-израильском конфликте, которые отличались от жесткого конфронтационного тона его предшественника. В беседе с Генеральным Секретарем ООН Д. Хаммаршельдом он, например, выделял роль ООН в создании благоприятного психологического климата для контактов двух сторон, без чего, как он считал, нельзя переходить к решению конкретных проблем^{153}. Однако никаких определенных предложений по урегулированию основных спорных вопросов между Израилем и арабами советская сторона не выдвигала, поскольку любые компромиссные варианты могли «скомпрометировать» СССР в глазах арабских союзников.

В этапном заявлении МИДа по Ближнему Востоку от 17 апреля 1956 г. главный акцент как всегда делался на том, что причиной международных трений и конфликтов в регионе является сколачивание военных группировок, «служащих целям колониализма и направленных как против независимости народов этого региона, так и против безопасности миролюбивых стран»^{154}. В то же время в этом документе, в отличие от предыдущих советских заявлений, признавалась опасность обострения арабо-израильского конфликта для положения на Ближнем Востоке. В нем прослеживалась попытка сбалансировать подход к враждующим сторонам, выражалась поддержка как арабских стран, так и Израиля в их усилиях по укреплению государственной независимости. Заявление было приурочено к первому визиту советских руководителей Н С. Хрущева и Н.А. Булганина в Великобританию, поэтому в нем в осторожной форме по существу впервые даже воздавалось должное действиям Англии и Франции, способствовавшим разрешению ближневосточных проблем на базе признания независимости и суверенитета государств региона[25].

Заявление вызвало недовольство арабских представителей, усмотревших в нем слишком уравнительный подход к сторонам конфликта. Так, сирийский посол в Москве доказывал советскому дипломату, что пока существует Израиль, ни какие бы то ни было меры ООН, ни стабилизация положения в демилитаризованных зонах не могут избавить арабов от угрозы войны^{155}. Однако в условиях, когда постсталинское руководство развивало курс на сотрудничество с Западом по важнейшим проблемам международных отношений, уравновешенная позиция по ближневосточному конфликту считалась вполне оправданной.

Могла ли активизация советской политики в отношении ближневосточного конфликта в 1956 г., более реалистичный взгляд на сам конфликт привести к взаимодействию СССР с западными державами в целях предотвращения новой войны в регионе? Лондонский визит советского руководства, в ходе которого активно обсуждались ближневосточные проблемы, в частности, вопрос об ограничении поставок оружия, показал достаточно серьезное расхождение позиций. Дело было не только в разноплановости интересов и противоположности целей. Поиски взаимопонимания затруднялись и по причинам полярности мировоззрений. Для англичан с их остаточным колониалистским мышлением была, например, непонятна бурная реакция Хрущева на заявление английского премьера Э. Идена о том, что в случае угрозы своим нефтяным интересам на Ближнем Востоке британцы будут воевать^{156}. Такие заявления не могли рассматриваться иначе как посягательства на суверенные права независимых государств, намерения империалистов военным путем осуществлять контроль над ближневосточными ресурсами. Совместное заявление по Ближнему Востоку, выдержанное в нейтрально-отвлеченных тонах, наглядно отражало отсутствие точек пересечения по конкретным вопросам, хотя обе стороны признавали важность усилий Совета Безопасности по поддержанию мира в регионе^{157}.

Действительно, американцы и англичане уже не могли не считаться с советскими претензиями на роль серьезного игрока на ближневосточной арене. В Госдепартаменте складывалось мнение, что Запад не в состоянии мирными средствами ликвидировать советское влияние на Ближнем Востоке^{158}. Задача теперь заключалась в том, чтобы сдерживать и минимизировать советские возможности, в частности, это касалось самого формата обсуждения ближневосточных проблем. Вариант широкого форума с участием четырех держав и региональных государств, на котором требования Советского Союза относительно ликвидации Багдадского пакта и гарантий против военного вмешательства Запада могли получить поддержку большинства, отвергался как неприемлемый для интересов США и их союзников. Американские аналитики полагали, что присоединение Советского Союза к «трехстороннему форуму» (Англия, Франция, США) или согласие на советское участие в широкой ближневосточной конференции «заинтересованных государств» будет означать психологическое и пропагандистское поражение Запада^{159}. В качестве оптимального поля для взаимодействия с СССР предлагалось использовать Совет Безопасности ООН. «Как бы мы ни относились к легитимности советских претензий, было бы странно и непрактично игнорировать советские предложения о поддержке ООН и “соответствующих” решений Совета Безопасности, их призыв воздерживаться от усугубления ситуации и их заявления о необходимости добиваться прочного мирного урегулирования», — комментировало американское посольство в Москве советское заявление от 17 апреля 1956 г.^{160} Американцы были заинтересованы в стабилизации арабо-израильского конфликта, что, как они полагали, должно было способствовать укреплению западных позиций на Ближнем Востоке. Некоторое ограничение свободы действий Запада рассматривалось как допустимая цена за сотрудничество с СССР, если бы это привело к ограничению советской активности. В то же время Вашингтон не собирался идти ни на какие компромиссы в отношении Багдадского пакта, что, естественно, препятствовало расширению взаимодействия с Москвой.

Советское руководство стояло перед стратегическим выбором: развивать взаимодействие с Западом, что неизбежно подрывало бы кредит доверия арабов, либо выстраивать собственную политическую линию на волне суверенизации арабских народов и роста антизападных настроений. Было очевидно, что у СССР остается гораздо более узкое поле для маневров в арабо-израильском конфликте, чем у западных соперников. Хотя на уровне политических заявлений была сделана попытка уравновесить советскую позицию в отношении сторон конфликта, но на практике преобладал проарабский крен. Новый министр иностранных дел Д.Т. Шепилов посетил в своем ближневосточном турне в июне 1956 г. Египет, Сирию и Ливан, но не Израиль. Правда, во время визита в Дамаск Шепилов воздержался от принятия совместных резких антиизраильских заявлений, несмотря на настойчивые уговоры сирийского руководства^{161}.

Но все же уровень доверия в отношениях с арабскими странами оставался низким. Неслучайно Насер, получив подробную информацию из Москвы о лондонских переговорах, в ходе которых поднимался вопрос о возможности достижения договоренностей в рамках ООН об ограничении поставок оружия на Ближний Восток, поспешил установить дипломатические отношения с Китайской Народной Республикой, не являвшейся тогда членом ООН[26]. По утверждению М. Хейкала, таким образом египетский президент стремился зарезервировать альтернативный источник поставок вооружений на случай реализации предложений Хрущева^{162}.

Свое сотрудничество с советским блоком Насер был склонен рассматривать на этой стадии, скорее, как средство шантажа в отношениях с Западом, а не реальную и долговременную стратегическую альтернативу. Так, например, Насер довольно упорно отклонял советские предложения помощи в сооружении Асуанской плотины, до последнего рассчитывая получить кредиты от Запада[27]. Но вот после июньского визита Шепилова в Египет у американцев появилась информация о советских предложениях по Асуанскому проекту на совершенно фантастических условиях. Якобы советская сторона предлагала египтянам беспроцентный заем в 400 млн[28] сроком на 60 лет и аннулирование долга Египта за оружие, закупленное ранее у стран Варшавского договора[29]. Кроме того, Советский Союз якобы был готов закупать весь урожай египетского хлопка и построить в Египте сталелитейный завод на очень выгодных условиях займа^{163}. В заключенном уже в 1958 г. советско-египетском соглашении о строительстве первой очереди Асуанской плотины действительно указана сумма кредита в 400 млн рублей с погашением в течение 12 лет из расчета 2,5% годовых^{164}.

Вряд ли можно согласиться с утверждениями о том, что в решении Насера национализировать Суэцкий канал сыграло роль согласие советского правительства на участие в финансировании строительства Асуанской плотины^{165}. Летом 1956 г. у советской стороны не было выработано окончательного и однозначного решения по этому вопросу^{166}. Всего через месяц после ближневосточного визита Шепилова советское посольство в Египте давало свои рекомендации в связи с предполагавшимся приездом в Москву Г. Насера, в том числе: «В случае если египтяне затронут вопрос о строительстве Асуанской плотины… можно было бы высказать мысль о несвоевременности строительства этого объекта, ввиду дороговизны…»^{167}. В документах содержится и ряд других свидетельств уклонения Шепилова от обсуждения этого вопроса с арабскими представителями. В Москве, видимо, пока не были готовы взять на себя обязательства по этому дорогостоящему проекту. Попавшая к американцам малоправдоподобная информация, видимо, была запущена самими египтянами, когда они уже были осведомлены, что в Вашингтоне склоняются к отмене обещаний по Асуану. В этот критический момент необходимо было пригрозить возможностью разворота в сторону СССР. Однако эта информация возымела противоположный эффект. Она стала еще одним фактором, сыгравшим роль в отказе Египту в западных кредитах. Как считал Даллес, население Египта будет возлагать ответственность за экономические тяготы, неизбежные при реализации столь масштабного проекта, на правительство Насера и СССР, что в долгосрочной перспективе принесет выигрыш США.

1.9. Советская политика в Суэцком кризисе: в преддверии войны

Объявленная Насером в декрете от 26 июля 1956 г. национализация Суэцкого канала вызвала серьезный кризис в отношениях Египта с Англией и Францией — главными бенефициарами Всеобщей компании морского Суэцкого канала. Премьер-министр Великобритании Э. Иден, считая Насера советской марионеткой, полагал, что, захватив контроль над Суэцким каналом, он будет стремиться разрушить политические и торговые связи Лондона с арабскими странами и воспрепятствовать снабжению Европы дешевой нефтью. Французское правительство рассматривало национализацию Суэцкого канала как еще один сигнал арабам и, прежде всего, алжирским повстанцам о поддержке их борьбы за ликвидацию колониальной зависимости. Британские и французские политики сравнивали поведение Насера с действиями нацистской Германии в предвоенный период. Это сравнение Насера с Гитлером стало расхожим в британском и французском политическом языке летом 1956 г.^{168} Устранение Насера, разрушавшего колониальные порядки на Ближнем Востоке, становилось одной из приоритетных целей британского и французского правительств.

Суэцкий кризис стал важной вехой в формировании советской ближневосточной политики. Первая советская реакция на заявление Насера о переходе Суэцкого канала в собственность египетского государства последовала лишь через несколько дней. Это в какой-то степени косвенное доказательство того, что Москва не только не подстрекала Насера к принятию таких радикальных мер, но и не была информирована о намерениях египетской стороны. Конечно, для советского руководства правомерность распространения суверенных прав Египта на объект, расположенный на его территории, не вызывала сомнений. Хрущев, выступая перед собранием строителей Москвы 31 июля 1956 г., не преминул указать, что национализация Суэцкого канала затрагивает интересы бывшей компании Суэцкого канала, лишая ее возможностей обогащаться за счет Египта, но никак не влияет на функционирование важного международного пути с учетом обязательств Египта уважать свободу судоходства. В относительно спокойных тонах было выдержано обращение СССР к народам и правительствам Англии и Франции с призывом не разжигать вражды между государствами в связи с Суэцким каналом и стремиться к мирному урегулированию спорных вопросов^{169}.

Дальнейшее развитие событий давало вполне определенный ответ на вопрос о возможности взаимодействия с Западом по проблемам регионального порядка. Точки зрения сторон оказались диаметрально противоположными. В месяцы, предшествовавшие англо-франко-израильской интервенции в Египте, советская сторона безусловно оправдывала национализацию канала с правовой точки зрения, тогда как именно нарушение Константинопольской конвенции от 1888 г.[30] вменялось западными странами в вину египетскому правительству. Советское правительство указывало, что «национализация собственности предприятий, находящихся на территории того или иного государства, согласно общепризнанным принципам международного права, является внутренним делом данного государства» и представляет собой реализацию зафиксированного в резолюции ООН от декабря 1952 г. права народов свободно распоряжаться своими естественными богатствами и ресурсами^{170}. Для англичан и французов, помимо материальной стороны, остро стоял вопрос о сохранении свободы пользования каналом. Все более проецируя на Насера образ непредсказуемого диктатора наподобие Гитлера, они желали получить гарантии, что канал не будет использоваться в политических целях. Но так называемый «план Даллеса» по созданию Ассоциации пользователей Суэцким каналом был провален в значительной степени благодаря усилиям советской дипломатии. С точки зрения советской стороны, его реализация сохранила бы контроль над каналом в руках империалистических держав и изолировала бы Египет от поддерживающих его государств.

Из-за накалявшейся ситуации вокруг Суэцкого вопроса важной политической задачей для Москвы стало сохранение в неприкосновенности режима Насера. По некоторым сведениям, в 1956 г. в Каир были направлены два высококвалифицированных агента КГБ для помощи в обеспечении охраны Насера и предотвращения покушений на его жизнь[31]. Шепилов предостерегал Насера от поездки в Лондон на конференцию по вопросу будущего статуса Суэцкого канала, т. к. были опасения, что его отсутствием в Каире могут воспользоваться оппозиционные силы. Советский министр иностранных дел, видимо, не без оснований предполагал, что «империалистической агентурой» могут быть предприняты попытки прямых террористических действий против египетского президента^{171}. Для западных держав, напротив, ликвидация режима Насера как главной силы, подрывавшей позиции прозападных правительств на Арабском Востоке, становилась не менее важной задачей, чем восстановление прав на Суэцкий канал.

Расхождения между великими державами в отношении политики в Суэцком кризисе были значительными и в общем непреодолимыми, но тем не менее Советский Союз задействовал обширный дипломатический инструментарий, выступив впервые в послевоенной истории реальным игроком в вопросах, непосредственно связанных с ближневосточным конфликтом. Н.С. Хрущев отмечал в своих мемуарах, что «использование нашего международного влияния для предотвращения агрессии Англии, Франции и Израиля против Египта в 1956 г. было историческим поворотным пунктом»^{172}.

В предыдущие годы СССР мог использовать для выражения своей позиции по Ближнему Востоку только трибуну ООН, т. к. западные державы блокировали любое другое его участие в деятельности, связанной с конфликтом. В августе 1956 г. советское правительство получило приглашение на Лондонскую конференцию по Суэцкому вопросу. Судя по документам, решение об участии в ней далось непросто. 4 августа Шепилов сообщил Насеру, что Советский Союз собирается отклонить английское предложение, а 5 августа тактика уже была изменена и приглашение принято^{173}. Старые стереотипы не позволяли участвовать в мероприятии, которое считали неправомочным как по составу, так и по его целям, направленным на ущемление суверенных прав освобождающегося от колониальной зависимости Египта. Однако перевесило соображение, что участие в конференции будет способствовать взлому монопольного западного влияния во всех вопросах, касающихся Ближнего Востока. Скоординированная с Египтом и другими странами позиция СССР на Лондонской конференции не позволила западным державам добиться принятия решения о формировании международного органа по управлению Суэцким каналом, и это стало очевидным успехом советской дипломатии.

В Совете Безопасности ООН 13 октября 1956 г. Советский Союз применил право вето по второй части англо-французского проекта резолюции, который предусматривал «интернационализацию канала» по образцу, предложенному на Лондонской конференции[32]. Это также отвечало поставленной советским правительством задаче не допустить ущемления суверенных прав Египта. При этом советский представитель поддержал шесть принципов функционирования Суэцкого канала, содержавшихся в первой части проекта резолюции, в том числе свободный и открытый проход через канал без какой-либо дискриминации, уважение суверенитета Египта, решение спорных вопросов через арбитражный суд. В дальнейшем в 1957 г. они были положены в основу урегулирования вопроса о статусе Суэцкого канала.

Важной задачей советской деятельности в период Суэцкого кризиса являлось его урегулирование мирными средствами. Перерастание конфликта в военную фазу не соответствовало интересам СССР. В Москве опасались, что поражение Египта повлечет за собой его оккупацию англо-французскими войсками, падение режима Насера и укрепление консервативных сил в регионе. Это, в свою очередь, могло спровоцировать эскалацию противостояния с Западом на глобальном уровне. В целях предотвращения военного столкновения на Ближнем Востоке советское правительство, помимо заявления о своей позиции на таких международных форумах, как Лондонская конференция и Совет Безопасности ООН, широко применяло инструментарий двусторонних контактов. Только за сентябрь–октябрь 1956 г. британскому премьер-министру трижды направлялись послания от имени Председателя Совета министров СССР, в которых выражалась обеспокоенность опасным развитием событий и предлагалось совместными усилиями добиваться справедливого мирного урегулирования Суэцкого вопроса^{174}. Аналогичные послания направлялись главе французского правительства^{175}, а также руководству Израиля^{176}.

Подъем воинственных настроений в Израиле на фоне Суэцкого кризиса и вероятность использования его западными державами как военной силы против Египта не оставались не замеченными Москвой^{177}. В обстановке нарастания напряженности в связи с Суэцким кризисом там считали, что рост числа инцидентов на демаркационных линиях Израиля с арабскими странами — это еще один способ нажима на арабов. Действительно, летом–осенью 1956 г. израильская армия интенсифицировала массированные удары по египетским и иорданским целям в качестве репрессалий за действия арабских диверсантов.

В июле 1956 г. израильская военная разведка ликвидировала с помощью отправленных по почте бомб-ловушек двух египетских офицеров, которые, по израильским сведениям, непосредственно занимались подготовкой отрядов фидаинов^{178}. Насер в одной из бесед с советским послом в Египте с глубоким прискорбием сообщал о гибели своих друзей «от подлых и гнусных приемов израильской разведки»^{179}, но не раскрывал характера их деятельности, ставшей причиной такого конца. Советский посол в Израиле информировал Москву, что нападения арабов на израильских солдат и мирных жителей совершаются в ответ на израильские провокации. Основная мысль советских дипломатов состояла в том, что Израиль ведет малую войну против арабских стран, которая является «составной частью политики “с позиции силы”, проводимой западными державами»^{180}. В дипломатических депешах любые приводившиеся израильтянами доказательства арабской агрессивности, факты потерь Израиля из-за нападений арабов характеризовались как обман, хотя советские спецслужбы не могли не знать о масштабах деятельности арабских диверсантов. Поступавшие от израильских представителей предложения советскому правительству обратиться к арабским странам с предостережением от продолжения агрессивных актов полностью игнорировались.

Не вызывали никакой реакции с советской стороны попытки израильтян побудить Советский Союз использовать свое влияние в арабских странах, чтобы подтолкнуть их к началу мирных переговоров. Характерен в этом отношении эпизод, о котором Насер сообщил советскому послу в Египте. Еще до объявления о национализации Суэцкого канала Насер встречался в июле 1956 г. с президентом Югославии И. Тито и премьер-министром Индии Дж. Неру на о. Бриони (Югославия), где югославская сторона передала ему письмо Бен-Гуриона. Израильский лидер намеревался приехать на Бриони и изложить Насеру свои условия урегулирования отношений Израиля с арабскими странами. В обмен Бен-Гурион предлагал свои посреднические услуги в получении любой американской помощи. Насер от встречи с Бен-Гурионом отказался^{181}.

В беседе с Насером советский посол даже не попытался как-то определить свою позицию в пользу переговоров. Это, видимо, не в последнюю очередь было связано с «американским следом» в предложениях Бен-Гуриона. Советская позиция заключалась в том, что поиски путей мирного урегулирования должны вестись только через ООН, однако арабские страны фактически блокировали эту возможность. Оправдание советской стороной любых антиизраильских действий арабов, пренебрежение интересами безопасности Израиля подкрепляли убежденность израильтян, что для решения проблем с арабскими соседями действовать нужно собственными силовыми средствами.

1.10. Советская политика в период военных действий на Ближнем Востоке в 1956 г.

Эффективность развернутой Советским Союзом политикодипломатической деятельности по предотвращению войны на Ближнем Востоке оказалась невысокой. Логика развития конфликта и расстановка сил в кризисной ситуации не оставляли места для СССР как влиятельного участника урегулирования. Даже, казалось бы, выигранная у Запада партия в борьбе против «интернационализации канала» в конечном итоге сыграла на руку западным союзникам. Под предлогом того, что советское вето по резолюции в СБ завело ситуацию в переговорах в тупик, ими было принято окончательное решение в пользу военного варианта.

Франция и Израиль еще летом 1956 г. вступили на путь секретного сотрудничества против общего арабского врага[33]. В то время как в конце сентября – октябре 1956 г. в ООН шло обсуждение Суэцкого вопроса, а израильские представители убеждали советских дипломатов, что Израилю безразлично, кому будет принадлежать Суэцкий канал^{182}, Франция и Израиль разрабатывали планы совместных военных действий против Египта.

Израильское руководство взяло курс на войну, к которой подталкивали постоянные вылазки арабских инфильтрантов. Многие в Израиле были убеждены в неизбежности «второго раунда» — нового нападения арабов, и это усиливало воинственные настроения в офицерском корпусе и в израильском обществе в целом. В переговорах с французскими представителями летом–осенью 1956 г., проводившихся в строгой секретности, было выработано соглашение о совместной военной операции против Египта, целью которой было свержение Насера и разгром египетской армии.

После длительных колебаний, вызванных главным образом опасениями окончательно испортить отношения с арабами, к этому плану присоединилось и британское правительство во главе с Э. Иденом. Насер не только подрывал колониальные устои на Ближнем Востоке, но и, как полагали на Западе, особенно после «чехословацкой сделки», постепенно переориентировался на коммунистический блок. Не последнюю роль играли и психологические факторы. К египетскому лидеру европейские политики испытывали большую неприязнь^{183}. Напротив, с некоторыми израильтянами французских социалистов связывал опыт совместной борьбы в рядах французского сопротивления в годы Второй мировой войны. Участников секретных переговоров объединяла общая цель — нанести удар по насеровскому режиму, которому они приписывали возрождение нацистской политики уничтожения евреев^{184}. 24 октября представители Израиля, Франции и Великобритании подписали в Севре (близ Парижа) совершенно секретный протокол, фактически являвшийся тайным сговором трех правительств о крупномасштабном военном нападении на Египет с целью захвата зоны Суэцкого канала. Его содержание могло настолько скомпрометировать участников в глазах мировой общественности, что британский премьер-министр Иден потребовал уничтожить все письменные копии этого документа. Только Бен-Гурион успел увезти свой экземпляр в Израиль.

Абсолютная секретность всех договоренностей о готовящейся войне сопровождалась дезинформационными маневрами Израиля с целью сосредоточить внимание мировой общественности на иордано-израильской границе, где действительно складывалась напряженная ситуация. Некоторая предвзятость информации, поступавшей от советских дипломатов и разведслужб, была обусловлена сильным влиянием арабских источников. В Египте были уверены, что Израиль готовит атаку на Иорданию. Начальник канцелярии египетского президента А. Сабри в беседе с советским послом уже 29 октября, за несколько часов до израильского вторжения утверждал, что мобилизация в Израиле связана с положением в Иордании и что Израиль не готов к серьезной войне^{185}.

Когда 29 октября израильская армия начала наступление на территории Египта, Главное разведывательное управление Генерального штаба СССР со ссылкой на каирские газеты докладывало, что «Англия якобы готова оказать помощь Египту в изгнании израильских войск и находится в готовности нанести удар в течение 24 часов по Израилю или другому агрессору на Среднем Востоке»^{186}. Однако смысл происходящего на Ближнем Востоке стал очевиден после того, как 30 октября Англия и Франция в ультимативной форме потребовали от Египта и Израиля прекратить военные действия. В случае невыполнения этого требования Египет должен был согласиться на ввод британских и французских войск в Порт-Саид, Исмаилию и Суэц, города в зоне Суэцкого канала. Один из соратников Идена весьма цинично разъяснял смысл ультиматума: «Евреи примут его. Египтяне откажутся, и тогда у нас будет предлог, чтобы атаковать Египет, свергнуть Насера и уплыть, оставив дружественные правительства в Каире и Тель-Авиве»^{187}.

В этот же день советский представитель в Совете Безопасности ООН охарактеризовал действия правительств Англии и Франции как «попытку использовать создавшееся в результате агрессии Израиля положение в Египте для вооруженного захвата Суэцкого канала»^{188}. Из заявления советского правительства от 31 октября 1956 г. следовало, что экстремистские круги Израиля встали на преступный путь, опасный для его собственного будущего, а вооруженная интервенция Англии и Франции против Египта является грубым нарушением его законных суверенных прав и противоречит обязательствам, принятым на себя государствами — членами ООН. Советское правительство предупреждало агрессоров, что на них ложится ответственность за опасные последствия нарушения ими мира и безопасности^{189}.

В Москве имелось, правда несколько искаженное, представление о роли США в разворачивавшихся на Ближнем Востоке военных событиях. Видимо под влиянием египетской информации, посольство сообщало, что американцы, считая войну неизбежной, дают Израилю зеленый свет^{190}. Министр иностранных дел Шепилов был убежден, что «англичане и французы не решились бы на такой шаг, не заручившись в той или иной форме согласием Америки»^{191}. В то же время советские дипломаты вполне трезво полагали, что стратегическая задача США заключается в вытеснении с Ближнего Востока «других, чтобы занять место самим».

Оценивая позицию высшего американского руководства, современные зарубежные исследователи приходят к заключению, что, скорее всего, к 27 октября президент Эйзенхауэр и госсекретарь Даллес были информированы спецслужбами об очень высокой вероятности англо-французского сговора с Израилем в целях вторжения в Египет^{192}. Однако Даллес всегда отрицал это, исходя, видимо, из того, что в большей мере в интересах США было создать впечатление о полной неожиданности для американского руководства нападения на Египет. Братья Даллесы[34] не считали предосудительными намерения Великобритании, Франции и Израиля покончить с режимом Насера. Разногласия касались только методов и способов подрывной деятельности в целях устранения египетского лидера. В то же время, как говорил сам Дж.Ф. Даллес, Великобритания и Франция «совершали самоубийство», начиная войну на Ближнем Востоке. С точки зрения американцев, это открывало дорогу для усиления позиций США. Архивные материалы не дают окончательного ответа о степени осведомленности Вашингтона в этом вопросе, поскольку А. Даллес, например, уничтожил большую часть своих документов^{193}, но очевидно, что ослабление и окончательное устранение старых колониальных держав с ближневосточной арены отвечало интересам США.

Категорическим противником войны выступил президент Эйзенхауэр. Он неоднократно подчеркивал, что пока он является президентом США, страна не будет участвовать ни в какой агрессии^{194}. В своей речи по радио 31 октября он прямо назвал действия Англии и Франции нападением на Египет и заявил, что американское правительство отвергает использование силы как способ решения международных споров^{195}. Именно Эйзенхауэр играл решающую роль в выработке американской позиции в отношении войны. В момент, когда 6 ноября в США должны были состояться президентские выборы, Эйзенхауэру важно было сохранить имидж миротворца, выступающего против любых военных действий. Необходимо было также подтвердить антивоенную позицию как козырь в конкурентной борьбе с СССР за мировое общественное мнение.

Формальное совпадение позиций США и Советского Союза в осуждении агрессии против Египта не означало, однако, возникновения предпосылок для американо-советского сотрудничества в решении ближневосточного кризиса. Одновременно с англо-французским колониальным пароксизмом на Ближнем Востоке происходило жесткое подавление Советским Союзом антикоммунистических волнений в восточноевропейских странах. События в Польше[35], имевшие относительно мирный исход, и особенно кровавый разгром советскими войсками восстания в Венгрии[36] вызвали категорический протест со стороны американской администрации. В письме советскому премьеру Булганину 4 ноября, в день начала операции «Вихрь» по подавлению венгерского мятежа, президент Эйзенхауэр требовал во имя гуманности и мира немедленного вывода советских вооруженных сил с территории Венгрии и обеспечения для венгерского народа возможности осуществления своих прав и фундаментальных свобод в соответствии с Уставом ООН^{196}. Венгерские события стали для западных союзников удобным предлогом, чтобы отвлечь внимание общественности от собственной авантюры в Египте и сплотить свои ряды перед лицом советской угрозы. Министр иностранных дел Франции К. Пино призывал ООН и «некоторые правительства» (конечно, в первую очередь американцев. — Т.Н.) не тратить драгоценное время на спасение египетского диктатора, а сосредоточить внимание на Венгрии^{197}.

Хрущев в своих мемуарах утверждал, что в это время западные дипломаты в частных беседах с советскими представителями предлагали заключить негласное соглашение о том, что СССР будет решать свои проблемы в Восточной Европе любыми средствами, которые сочтет нужными, а взамен не будет вмешиваться в происходящее в Египте^{198}. Это утверждение не лишено правдоподобия. Западные союзники, выступив с моралистическими заявлениями в поддержку храбрости и жертвенности венгерского народа, борющегося за свою свободу и независимость, на деле придерживались политики невмешательства в венгерские события[37]. Британцы и французы были заняты в другом регионе, а для американцев помощь венграм означала бы по логике вещей необходимость оказания помощи Египту. А это абсолютно противоречило концепции атлантической солидарности.

На протяжении многих лет авторы историографических работ по Суэцкому кризису задаются вопросом, был ли жесткий советский ответ на венгерскую революцию спровоцирован англо-франко-израильским нападением на Египет и, наоборот, были ли увязаны сроки израильского вторжения на египетскую территорию со временем участия СССР в событиях в Венгрии. Хрущев утверждал в мемуарах, что «империалисты попытались воспользоваться теми трудностями, которые у нас возникли в Польше и Венгрии для того, чтобы направить свои войска в Египет для восстановления там колониального господства»^{199}. Вероятно, не последнюю роль в таком видении событий сыграла информация, поступавшая от египетской разведслужбы, согласно которой американцы и англичане считали, что «после венгерских событий наступил удобный момент для активного, в том числе и вооруженного, вмешательства западных держав на Ближнем Востоке»^{200}.

Однако не следует забывать, что англо-французский план «Мушкетер» — операция вторжения в Египет — готовился не один месяц и его сроки переносились на протяжении сентября-октября 1956 г. не один раз. С. Ллойд, бывший тогда британским министром иностранных дел, писал в своих мемуарах, что к середине октября стало ясно, что откладывать военную операцию больше нельзя: в сосредоточенных в Средиземном море военных частях возникали технические проблемы с оборудованием и снаряжением, падал моральный дух армии. К тому же на Ближнем Востоке усиливались позиции Египта, создавшего с Сирией единое военное командование, к которому присоединилась Иордания^{201}. Во время англо-франко-израильских секретных переговоров в Севре 22–24 октября, то есть фактически одновременно с первым этапом советского военного вмешательства в Будапеште (в ночь с 23 на 24 октября), их участники никак не увязывали дату военной операции в Египте с советскими действиями в Восточной Европе. Дата вторжения в Египет — 29 октября — появилась после заседания английского кабинета 25 октября, в ходе которого министров больше волновал вопрос о реакции Соединенных Штатов, чем занятость советских войск в Восточной Европе. Что касается Израиля, то соглашение в Севре с установленной датой 29 октября дало зеленый свет для начала мобилизации и военных действий^{202}.

В то же время 29–30 октября напряженность в венгерской столице несколько снизилась, происходил частичный отвод советских войск из Будапешта. В советском руководстве были разногласия по поводу способов решения венгерской проблемы, и только 31 октября по настоянию Хрущева Президиум ЦК КПСС[38] принял решение об операции «Вихрь» — вводе советского контингента войск на территорию Венгрии и вооруженном подавлении восстания. События на Ближнем Востоке сыграли определенную роль в этом решении, поскольку Н.С. Хрущев считал нападение на Египет первой фазой западной агрессии, за которой последует вторая — Венгрия^{203}. Конечно, главная цель состояла в том, чтобы не допустить победы «контрреволюции и внедрения НАТО» в самый центр «социалистического лагеря», что, как указывал Хрущев, представляло бы угрозу не только для Чехословакии, Румынии, Югославии, но и для Советского Союза^{204}. В течение нескольких дней Хрущев встречался с руководителями КНР, Польши, Чехословакии, Болгарии, Румынии, Югославии, чтобы убедиться в их солидарности с принятым решением. По воспоминаниям югославского дипломата, Хрущев принимал во внимание, что война в Египте лишает Запад моральных оснований осуждать советские действия в Венгрии^{205}, но это соображение не было решающим для начала операции «Вихрь».

Прямой связи между этими двумя событиями все же не просматривается. Если соображения насчет стойкости перед лицом империалистического наступления (нельзя допустить, чтобы империалисты прибавили Венгрию к Египту, — говорил Хрущев^{206}) и присутствовали в советской мотивации, то они занимали далеко не первое место. Подавление восстания в Венгрии и Суэцкая кампания разворачивались по автономным сценариям, хотя и оказывали психологическое воздействие на стороны в процессе принятия решений.

Другое дело, что использование советской армии для решения внешнеполитических задач в Восточной Европе вызывало на Западе опасения, что на Ближнем Востоке Москва также может осуществить тот или иной вариант военного вмешательства. Тем более что участие советских военных специалистов, в частности советской авиагруппы, в войне в Корее в 1950–1953 гг. было еще очень живо в памяти[39]. Хрущев в свойственной ему бесцеремонной манере не раз предупреждал в беседах с западными руководителями и дипломатами, что в Египет могут быть направлены добровольцы из СССР и стран Восточной Европы, которые умеют пользоваться поставляемым арабам оружием^{207}. Британскому послу в Москве он говорил: «Война Египта против Британии будет священной войной, и если мой сын придет ко мне и спросит меня, должен ли он пойти добровольцем воевать против Британии, я скажу ему “да”»^{208}.

В Каире «египетская улица» вообще требовала, чтобы «русские солдаты прибыли спасать Египет», что было характерно для арабов и в последующих войнах с Израилем^{209}. Эти ожидания советского военного вмешательства вылились в распространение слухов о переправке из Советского Союза 40 тыс. мусульман-добровольцев и бомбардировках советской авиацией английской базы на Кипре^{210}. ЦРУ предупреждало администрацию в Вашингтоне, что арабы в ответ на рекрутирование Израилем бойцов в Европе и Латинской Америке завуалировано угрожают, что будут набирать добровольцев за пределами арабского мира^{211}. По-видимому, возможность прямого советского участия в военных действиях использовалась арабским руководством для оказания давления на американцев, чтобы вынудить их к более решительным шагам по прекращению интервенции на египетской территории.

Все эти факты способствовали формированию угрожающего имиджа Кремля. Один из известных советских арабистов в своих воспоминаниях много лет спустя высказывал предположения, что это были совсем не пустые угрозы. Он писал, что в связи с послевоенным сокращением вооруженных сил в Советском Союзе не знали, что делать с «демобилизованными героями Великой Отечественной войны», и «никто не сомневался, что в добровольцах повоевать “еще раз” недостатка не будет»^{212}. Однако технические возможности для проведения таких операций в те годы отсутствовали. Советская армия не располагала военно-транспортными самолетами достаточной вместимости для срочной переброски больших контингентов войск^{213}, а советское военно-морское присутствие в Средиземном море стало постоянным лишь во второй половине 1960-х гг.

Тем не менее представления о непредсказуемости действий СССР порождали самые невероятные предположения. Эйзенхауэр, например, интересовался, «не могли ли русские “подсунуть” египтянам несколько атомных бомб»^{214}. В Вашингтоне обсуждалась возможность высадки советских войск в Сирии, хотя американцам было известно, что сирийские аэродромы для этого не подготовлены^{215}. Нагнетали атмосферу слухи о больших партиях советского вооружения, в частности самолетов МИГ, поступающих в Сирию[40]^{216}. Самое большое беспокойство вероятность советского вторжения вызывала у политического руководства Израиля, не исключавшего, что советское правительство может принять решение о бомбардировке израильских городов и аэродромов^{217}.

Однако советское руководство вело себя сдержанно в вопросе возможности прямого участия в военных действиях. Известный эпизод с обращением сирийского президента Шукри Куватли[41] к Хрущеву и Жукову[42] с требованием об оказании Египту немедленной помощи, описанный М. Хейкалом и неоднократно цитировавшийся в работах по Суэцкому кризису, является ярким свидетельством настроя советского политического и военного руководства. Развернув перед сирийским президентом карту Ближнего Востока, Жуков задал ему вопрос, каким образом советская армия может помочь Египту: послав войска через Турцию, Иран в Сирию и Ирак и далее в Израиль, чтобы в конце концов атаковать британские и французские силы?^{218} Сама абсурдность этого вопроса говорит о том, что у советского командования вряд ли имелись планы вторжения на Ближний Восток[43]^{219}.

Советские военные не считали нужным направлять к побережью Египта военные корабли, ссылаясь на то, что это лишь усилит агрессивные действия Англии и Франции. В ответ на настоятельные просьбы египтян об отправке добровольцев советский министр иностранных дел сообщал о переговорах по этому вопросу с правительствами советских азиатских республик^{220}, что, конечно, было отговоркой, чтобы не отвечать прямым отказом. Уже после окончания военных действий Д.Т. Шепилов разъяснил, что весь вопрос о добровольцах был поднят только для оказания морально-политической поддержки Египту. Видимо, в Москве хотели снять его с повестки дня и, противореча собственным заявлениям, стали доказывать египтянам, что речь шла о добровольцах из таких стран, как Индия, Индонезия, Пакистан, а не из Советского Союза^{221}.

Советскую сдержанность в оказании военной помощи арабам часто связывают с тем, что внимание руководства было сосредоточено на венгерских событиях, и это спасло мир от широкомасштабной войны^{222}. Разработка и проведение военной операции в Венгрии, безусловно, сыграли определенную роль, поскольку все силы советского политического и военного руководства в последние дни октября и первые дни ноября 1956 г. были брошены на предотвращение потери этого государства. Однако, судя по реакции на просьбы арабов о помощи и всевозможным мерам по недопущению втягивания советских вооруженных сил в боевые действия, у Москвы не было намерений сражаться на Ближнем Востоке. Во-первых, любое военное вмешательство в этом регионе неизбежно повлекло бы ответные меры со стороны США, а развязывание третьей мировой войны из-за Суэцкого канала не рассматривалось как рациональное решение. Во-вторых, в результате нападения на Египет не только не последовало свержения режима Насера, как на это рассчитывали замышлявшие войну, но египетский народ продемонстрировал сплоченность, отражая иностранную интервенцию. Агрессия против Египта вызвала довольно мощную реакцию стран Азии и Африки в поддержку его борьбы. Для СССР на первый план выступала задача политико-дипломатической поддержки арабов, тем более что это приносило большие пропагандистские дивиденды в плане разоблачения попыток Великобритании и Франции восстановить колониальные порядки на Ближнем Востоке.

1.11. «Ракетные ноты» Хрущева: реальная угроза или блеф?

В соответствии с советской позицией, отдававшей приоритет ООН в решении международных конфликтов, в первую очередь было задействовано это направление. Правда, Соединенные Штаты, намеренно поспешившие выдвинуть уже 30 октября в Совете Безопасности проект резолюции с требованием немедленного прекращения огня на Ближнем Востоке, опередили советских представителей. Но деятельность СБ оказалась парализованной, так как Великобритания и Франция применили право вето в отношении резолюций по Ближнему Востоку. В сложившейся ситуации, в соответствии с Уставом ООН, было принято решение о переносе рассмотрения этого вопроса на чрезвычайную специальную сессию Генеральной Ассамблеи, открывшуюся 1 ноября. Полученные из Москвы директивы предписывали добиваться совместно с арабскими и азиатскими странами принятия резолюции с требованием немедленного прекращения военных действий и вывода вооруженных сил Англии, Франции и Израиля с территории Египта.

Советские предложения о создании комиссии ООН по наблюдению за выполнением этих рекомендаций и включению в нее представителей СССР и стран народной демократии, арабских и азиатских стран, а также США^{223}, очевидно, были нацелены на закрепление за Советским Союзом более весомых позиций в решении ближневосточных дел и ограничение роли западных держав. Однако инициатива на специальной сессии ГА оставалась за Соединенными Штатами, и 2 ноября СССР проголосовал за выдвинутый американцами проект резолюции о немедленном прекращении огня и отводе войск Израиля и Египта за линию перемирия. Но канадское предложение о создании международных сил ООН для поддержания мира на Ближнем Востоке вызвало у СССР негативную реакцию, видимо, из-за опасений, что может повториться «корейский вариант», когда американские войска под флагом ООН вмешались в войну на Корейском полуострове.

МИД СССР категорически возражал против направления каких-либо международных вооруженных сил в Египет, особенно против включения в их состав воинских подразделений великих держав^{224}. Воздержавшись при принятии резолюции по этому вопросу на сессии ГА 4 ноября, СССР рекомендовал Египту, который уже дал согласие на ввод международных войск ООН, настаивать на их размещении только в зоне демаркационной линии между Египтом и Израилем, установленной соглашением о перемирии, причем как на территории Египта, так и на территории Израиля. Кроме того, советские дипломаты предупреждали Египет, что нужно добиваться включения в их состав сил только тех стран, которые не будут заинтересованы в длительном пребывании на его территории^{225}.

Однако многосторонние дипломатические усилия и политические заявления не останавливали военной эскалации в Египте. В ночь на 5 ноября, когда, в соответствии с резолюцией ООН, должно было наступить прекращение огня, британская и французская авиация нанесла бомбовые удары по Порт-Саиду и Порт-Фуаду, началась высадка франко-британского десанта на египетское побережье. Над режимом Насера нависла вполне реальная угроза его уничтожения. Не прекратил боевых действий и Израиль, который к тому же, как сообщала советская разведка, перегруппировывал войска на границе с Иорданией, имея целью захват ее палестинской части^{226}. Советское руководство было поставлено перед необходимостью принятия срочных мер для прекращения военных действий, чтобы, во-первых, сохранить свой престиж в арабском мире и, во-вторых, продемонстрировать свою наступательную инициативность в решении международных конфликтов, не слишком заметную с начала Суэцкого кризиса. В Совете Безопасности 5 ноября СССР попытался поставить на голосование резолюцию с радикальным предложением, чтобы все государства — члены ООН, в первую очередь США и СССР, оказали вооруженную помощь Египту «путем посылки военно-морских и военно-воздушных сил, воинских частей, добровольцев, инструкторов, военной техники», если Англия, Франция и Израиль не выполнят решения СБ о прекращении военных действий^{227}. Но она была отклонена членами СБ.

Глава советской делегации, министр иностранных дел СССР Д.Т. Шепилов просматривает документы перед началом заседания Совета Безопасности ООН по Суэцкому каналу. Члены советской делегации на втором плане (слева направо): 1-й ряд — постоянный представитель СССР при ООН А.А. Соболев, посол СССР в США Г.Н. Зарубин, 2-й ряд — советник Постоянного представительства СССР при ООН Л.М. Замятин, помощник министра О.А. Трояновский. Нью-Йорк, 5 октября 1956 г.

В противовес созданию сил ООН советский премьер-министр в послании, направленном президенту США 5 ноября, предлагал объединить усилия Советского Союза и Соединенных Штатов Америки как двух великих держав, на которых лежит особая ответственность за сохранение мира и которые обладают необходимыми военными средствами для пресечения агрессии против египетского народа. В послании также указывалось, что, действуя в соответствии с мандатом ООН, СССР и США способствовали бы повышению авторитета международной организации, восстановлению и укреплению мира[44]^{228}.

При подготовке этого послания советские лидеры прекрасно осознавали, что американцы не пойдут на совместные с СССР действия против своих союзников по НАТО. Хрущев даже консультировался по этому вопросу с отставным министром иностранных дел В.М. Молотовым, который категорически отверг возможность такого сотрудничества. Вспоминая об этом разговоре, Хрущев приводил свои рассуждения: «Конечно, он (Эйзенхауэр. — Т.Н.) не согласится, но поставив его в положение, когда он вынужден будет отказаться, мы разоблачим всю лицемерность его публичных заявлений, осуждающих нападение на Египет»^{229}. Советское руководство полагало, что таким образом миру будет предъявлено доказательство причастности США к агрессии против Египта.

Ответ Эйзенхауэра был довольно резким и враждебным. Поскольку советское послание было опубликовано в советской печати, он также выступил публично, заявив, что письмо Булганина является «очевидной попыткой отвлечь внимание мира от венгерской трагедии» и, только подчинившись резолюции по Венгрии[45], русские могли бы предлагать шаги по укреплению мира. Он отверг идею объединения усилий с СССР для прекращения военных действий как «немыслимое предложение» и как нарушение Устава ООН, поскольку уже принято решение, что в ближневосточном регионе не должно быть никаких вооруженных сил, кроме международных сил ООН^{230}. В Америке на следующий день, 6 ноября, должны были состояться выборы президента, поэтому другого ответа на предложение об объединении сил с СССР трудно было ожидать.

Наконец Шепилов, пригласивший послов Англии, Франции и Израиля в ночь на 6 ноября для большего психологического воздействия, вручил им известные ноты, в которых фактически в ультимативной форме правительствам этих стран предлагалось прекратить военные действия против Египта. В посланиях Великобритании и Франции советское правительство недвусмысленно предупреждало о своих возможностях использовать «современное истребительное оружие», например ракетную технику, чтобы силовым путем сокрушить агрессора и восстановить мир на Востоке^{231}. Эти заявления были восприняты на Западе как угроза применения новейшего ядерного оружия. В послании Израилю подчеркивалось, что его безответственная политика может поставить под вопрос само существование Израиля как государства^{232}. Израиль уведомлялся об отзыве советского посла из Тель-Авива.

До сих пор у историков нет полной ясности, были ли эти ноты намеренным чистым блефом или за ними стояли реальные военные приготовления. Шепилов, по крайне мере, утверждал, что был категорическим противником военных осложнений и что руководство приняло твердое решение не доводить дело до военного конфликта^{233}. Однако стратегические соперники СССР серьезно оценивали возникшую угрозу. Аналитики американских спецслужб полагали, что хотя СССР стремится избежать большой войны, но есть несколько причин, по которым он может решиться на самостоятельные действия в Суэцком кризисе: стремление укрепить свои позиции как защитника Египта и всего антиколониального движения, попытка отвлечь внимание от венгерских событий, намерение подорвать престиж Англии и Франции и ослабить западный союз и, в конце концов, стремление продемонстрировать всему миру, что советская военная мощь является решающим фактором в международной политике^{234}.

Американские спецслужбы располагали сведениями, что у Советского Союза есть баллистические ракеты с ядерными боеголовками малой мощности, которые при размещении в Восточной Европе могли бы поражать территории Англии и Франции^{235}. Отечественные и западные военные аналитики подтверждали эти оценки в более поздние годы. Только в 1956 г. такие ракетные установки за пределами СССР не базировались^{236}. Среди политического руководства, а также в разведсообществах западных стран в ноябре 1956 г. складывалось мнение, что Советский Союз вряд ли пойдет на нанесение ударов по Англии и Франции и широкомасштабные действия в Восточном Средиземноморье из-за отсутствия военных возможностей. Руководители западных держав полагали, что содержавшиеся в советских нотах угрозы, скорее всего, — преднамеренный блеф, рассчитанный на устрашающее впечатление.

Однако в западных оценках советских угроз учитывалась и непредсказуемость советского лидера, спонтанность его решений. Американцы не были уверены в рациональности советских действий. Британский премьер считал, что новые люди в Кремле менее склонны к трезвым расчетам, чем их предшественники, и это может привести к действительно серьезной ситуации^{237}. Резкие советские заявления определенно повысили градус напряженности в отношениях с Западом, причем американский президент был настроен дать сокрушительный отпор, если Советский Союз предпримет какие-либо действия против европейских союзников. По дипломатическим каналам советских представителей предупреждали, что любые военные действия против Великобритании и Франции столкнутся с вооруженным ответом США^{238}.

В Израиле советское послание было воспринято как прямая угроза его существованию. По словам М. Даяна, Бен-Гурион был взбешен его презрительно-пренебрежительным тоном^{239}. Неизжитая психологическая травма, связанная с ужасами нацистского истребления евреев в Европе, порождала соответствующие исторические параллели.

Для советского руководства важно было продемонстрировать арабам свою готовность защищать их. В этом отношении очень показателен эпизод с аль-Куни, египетским послом в Москве, который в день публикации советских посланий с угрозами был приглашен для беседы с Хрущевым, триумфально заявившим ему:

«Это заставит их остановиться». В оправдание своих слов о том, что Советский Союз не может оказать военную помощь Египту, сказанных несколькими днями ранее, советский лидер говорил, что это была намеренная уловка, чтобы дезинформировать американцев и англичан^{240}. Это было, конечно, довольно слабое объяснение запоздалой советской реакции, в то время как на фоне интенсивных боев на египетской территории руководство страны продолжало настойчиво требовать прислать советских добровольцев и направить к берегам Египта советские подводные лодки для прекращения англо-французской интервенции^{241}. Тем не менее Насер высоко оценил советское выступление, заявив, что оно сыграло решающую роль в том, чтобы вынудить Англию, Францию и Израиль прекратить огонь в ночь на 7 ноября^{242}.

Действительно ли «окрик Москвы», по выражению российского арабиста^{243}, остановил Синайско-Суэцкую войну или, в советской терминологии, «тройственную агрессию»? Американские разведслужбы, оценивая ситуацию в зоне Суэцкого канала 6 ноября, указывали именно на советские угрозы применения силы как на один из первостепенных факторов, который мог умерить военный раж Англии и Франции^{244}. Однако, судя по документам и мемуарным источникам, советская угроза произвела в Великобритании небольшое впечатление. С. Ллойд, министр иностранных дел в правительстве Э. Идена, завершил свои воспоминания об этом драматическом периоде в британской истории словами: «Ничто из того, что говорили русские, не повлияло на решения, принятые кабинетом 4 и 5 ноября»^{245}. Конечно, понятно, что в условиях холодной войны британский министр был настроен категорически отрицать какое-либо влияние Советского Союза на политику Великобритании. Но нельзя забывать, что к тому времени Великобритания уже сама была ядерной державой, и кроме того, несмотря на всю сложность отношений с США, англичане не сомневались, что Вашингтон не останется безучастным в случае каких-либо резких движений со стороны СССР. Поэтому советские угрозы воспринимались в Лондоне с большой долей скепсиса.

От силовых методов решения Суэцкого вопроса Великобританию заставило отказаться плачевное состояние ее финансовой системы, к ослаблению которой приложили руку Соединенные Штаты, используя экономический фактор как политический рычаг. Военные действия на Ближнем Востоке ставили под угрозу снабжение Европы нефтью, возникала перспектива необходимости закупок более дорогой американской нефти, но у британцев не оставалось для этого долларовых резервов, а возможности получения займов блокировались США. Помимо финансово-экономических проблем давление на правительство оказывали широкие массовые протесты против войны не только внутри страны, но и по всему миру, крайне негативные оценки англо-франко-израильской интервенции в ООН.

Паническую реакцию советские угрозы вызвали во Франции. Французы не хотели прекращать огонь в момент, когда, как они полагали, силы вторжения имели существенные преимущества. Завершение боевых действий означало сдачу позиций Насеру, его триумф и, как следствие, усиление алжирского сопротивления. Но у Франции не было возможностей действовать независимо от Великобритании, что и вынудило французское правительство следовать британской политике.

По-видимому, самую важную роль советские угрозы сыграли в принуждении Израиля к выполнению резолюций ООН. Недаром много десятилетий спустя израильский автор особо подчеркивает, что «если бы не послания Булганина, война могла бы закончиться по-другому, и Ближний Восток мог бы иметь совершенно иной облик»^{246}. В результате наступательных действий в руках израильтян оказался сектор Газа и почти весь Синайский полуостров. К утру 5 ноября Израиль захватил Шарм эль-Шейх, ключевую точку на Синайском полуострове, откуда контролируется выход из Акабского залива, и израильское правительство заявило о готовности прекратить огонь еще до того, как было получено советское послание. Но даже завуалированный намек на уничтожение еврейского государства, впервые прозвучавший от великой державы, вызвал смятение в правительстве, тем более что венгерские события заставляли рассматривать самые мрачные сценарии. Хотя и израильский посол в Москве, и ряд израильских военачальников придерживались мнения, что советские угрозы не более чем блеф, но Бен-Гурион тем не менее говорил: «За этой войной нервов, которую ведут русские, стоит много дивизий»^{247}. В Париж были командированы Г. Меир и Ш. Перес для консультаций с французским правительством относительно реальности и осуществимости советских действий против Израиля. В то же время это не помешало Бен-Гуриону выступить 7 ноября в Кнессете с так называемой победной речью, в которой он заявил, что Израиль более не считает действительными ни соглашения о перемирии с Египтом от 1949 г., ни установленные тогда линии перемирия. Израильский премьер фактически отверг сформулированные в резолюциях ООН требования о выводе всех сил с захваченных территорий и высказался против размещения там иностранных войск, настаивая на прямых переговорах с Египтом для достижения мира.

Выступление Бен-Гуриона с таких жестких позиций в момент, когда Англия и Франция уже заявили о готовности подчиниться требованиям ООН, влекло за собой изоляцию Израиля в на международной арене. Со стороны США последовали угрозы самых суровых санкций вплоть до прекращения всей американской помощи и исключения из ООН. Но самое главное, американцы давали понять, что не будут сдерживать Советский Союз в действиях против Израиля. Американцы говорили израильскому представителю в Вашингтоне, что в случае разрушительных действий Советского Союза на Ближнем Востоке Израиль будет одной из первых жертв^{248}. В конечном итоге это манипулирование советской угрозой американцами сыграло важную роль в отказе Израиля от радикальной позиции и объявлении уже 9 ноября о готовности уйти с Синая.

Советское руководство и сам Н.С. Хрущев были уверены, что прекращение войны в Египте было достигнуто именно благодаря советским действиям и рассматривали это как свою большую победу, которая укрепляла престиж СССР не только на Арабском Востоке, но и в глазах всех народов, боровшихся против колониальной зависимости. Действительно, престиж СССР в арабском мире значительно возрос. Советский Союз становился реальным участником разворачивавшихся на Ближнем Востоке событий, подкрепляя свой успех пропагандистскими заявлениями о бескорыстии своей политики, в отличие от колониалистских устремлений западных держав. Используя свой статус защитника интересов арабов, советское правительство предлагало Египту выступить с требованием привлечения виновников агрессии к судебной ответственности и не допускать размещения международных сил ООН на каких-либо территориях Египта, кроме пограничных с Израилем областей. На дальнейшее укрепление проарабского имиджа должны были работать и разрыв соглашения с Израилем о поставках советской нефти (хотя аналогичный договор с Францией оставался в силе), и настойчивые предложения арабам координировать в наиболее выгодном для них направлении действия по всему комплексу вопросов, связанных с конфликтом.

В то же время в Москве не были заинтересованы в нагнетании напряженности на Ближнем Востоке. Советское руководство отчетливо видело те «красные линии», за которые не следовало переходить. На вопрос Насера, смогут ли советские вооруженные силы прикрыть Египет в случае возобновления военных действий, из советского МИДа следовал ответ, что у СССР нет авиабаз вблизи Египта для такого прикрытия. Непосредственно после прекращения военных действий Москва убеждала Насера в необходимости приостановить на некоторое время поставки советских вооружений, прежде всего самолетов, чтобы не давать повода для задержки вывода англо-франко-израильских войск с территории Египта^{249}. Вместе с тем советское правительство ориентировало Насера на то, что он и впредь будет получать из СССР и военную, и экономическую помощь.

Между СССР и США развернулась борьба за Египет, за Насера. Американцы предостерегали египетского президента от тесного сотрудничества с СССР, которое приведет к усилению коммунистов, запугивали повторением в Египте венгерского сценария. С советской стороны раздавались предупреждения, что Соединенные Штаты хотят занять на Ближнем Востоке место бывших колониальных империй и диктовать арабам соответствующие американским интересам решения, в том числе по палестинскому вопросу. Но Насер вел свою игру, и, демонстрируя в беседах с советскими дипломатами дружественное отношение к СССР, был не менее благосклонен и к сотрудничеству с США, подчеркивая в разговорах с американским послом, что теперь на Западе Египет и арабские страны могут достичь взаимопонимания только с Соединенными Штатами^{250}. Вопреки всем высоким оценкам советской роли в прекращении «тройственной агрессии», египтяне были скупы на практическую благодарность: в советской просьбе об оплате транзита по Суэцкому каналу в египетской валюте было отказано и предложено оплачивать сборы за проход в иностранной валюте, как это делали остальные страны^{251}. Насер не был настроен на решительное противостояние оказывавшемуся на него американскому давлению, как того хотелось бы его советским покровителям. Как отмечал Е.М. Примаков: «…он явно не хотел “перегружать лодку” своих отношений с Соединенными Штатами»^{252}.

Противоречивость египетской позиции в отношении роли СССР в Суэцком кризисе особенно отчетливо проявилась в конце 1950-х гг., в период обострения советско-египетских отношений из-за борьбы Насера с просоветскими коммунистическими силами, его репрессий против коммунистов^{253}. В своем известном письме Г.А. Насеру от 12 апреля 1959 г. Н.С. Хрущев доказывал, что советская помощь Египту, оказываемая с 1955 г., и готовность пойти «на очень далекие шаги для пресечения акций агрессора, направленных против независимости арабских народов», — это факты, вошедшие в историю^{254}. Тем не менее Египетский президент неоднократно заявлял, что в период англо-франко-израильской агрессии египтяне «опирались только на Аллаха и на самих себя» и вплоть до окончания боев 6 ноября не видели ни малейшего намека на помощь со стороны Советского Союза. Египетский лидер оставался при своем мнении, что главный вклад в прекращение войны в 1956 г. внесли американцы. Когда уже в середине 1960-х гг. американский журналист задал ему вопрос о том, что спасло его во время Суэцкого кризиса: советские ноты, выступления против войны в Великобритании, ООН, Индия или арабы, Насер ответил: «Эйзенхауэр»^{255}.

В 1950-е гг. Советский Союз предпринял решительные шаги, чтобы завоевать реальные позиции в ближневосточном регионе. Взятый западными державами курс на объединение ближневосточных стран в военно-политические союзы антисоветской направленности в целях сдерживания коммунизма, использование их территорий для размещения военных баз обоснованно рассматривался в СССР как непосредственная угроза безопасности страны. Развернувшаяся борьба арабских народов за независимое, суверенное существование, за выход из-под контроля колониальных держав и реализацию своих национальных прав создавала объективную основу для противодействия англо-американским планам. Советский Союз, выступив для таких арабских стран, как Египет и Сирия, в качестве альтернативной Западу опоры на международной арене и в решении их проблем безопасности и экономического развития, обеспечивал более благоприятную для своих интересов среду в регионе, непосредственно прилегавшем к его южным границам. Расчеты строились и на том, что переориентация важнейшей страны региона — Египта — на СССР позволит расширять советское влияние на обширном пространстве Ближнего Востока и Северной Африки.

Особый упор в советской пропаганде делался на то, что у СССР не было колониальной предыстории в этом регионе мира. Внедрению СССР на Ближний Восток способствовал и ряд просчетов в западной политике: чрезмерное давление на арабов, прежде всего на Египет, переоценка США и Англией своих возможностей для выстраивания региональной архитектуры в соответствии со своими экономическими и политическими задачами, а также недооценка ими потенциала идей панарабизма.

Для завоевания позиций в регионе Советский Союз удачно использовал заинтересованность египетского режима в укреплении своей обороноспособности. «Чехословацкая сделка», ставшая важной вехой на пути продвижения СССР на Ближнем Востоке, в определенной степени противоречила декларированной советской политике борьбы за мир и предотвращение гонки вооружений. Однако ее драматизированные оценки на Западе и в Израиле как фактора, кардинально нарушающего баланс сил в регионе конфликта, представляются преувеличенными. Ее паническое восприятие было связано не столько с реальными военными аспектами, сколько с тем, что в появлении СССР на ближневосточной арене видели серьезную угрозу распространения коммунистических идей в арабских странах. Кроме того, нарушалась монополия Запада регулировать на своих условиях конфликтную ситуацию в регионе путем поставок оружия. Для Израиля вооружение Египта стало важным оправданием своего участия в разработке англофранцузских планов силового решения Суэцкого кризиса.

Арабские лидеры любого идеологического окраса с большим недоверием относились к развитию отношений с советскими партнерами — носителями чуждой арабскому самосознанию коммунистической идеологии. Для утверждения своих позиций в регионе Москва должна была опираться не только на двусторонние отношения, но и активизировать свое участие в решении острейших региональных противоречий, к которым в первую очередь относился арабо-израильский конфликт.

В послевоенный период конфликт некоторое время не представлял интереса для СССР, до тех пор пока не возникли опасения, что решение палестинской проблемы будет найдено Западом, и это позволит консолидировать ближневосточный регион на антисоветской основе. Развитие отношений с арабскими странами позволило более активно включиться в политический процесс, связанный с поисками урегулирования их конфликта с Израилем. Но советское позиционирование себя как абсолютно справедливого арбитра не соответствовало действительности. У советской стороны было довольно одностороннее и в значительной степени ошибочное понимание сущности конфликта, который рассматривали, прежде всего, через призму его использования внешними силами в антисоветских целях. Это приводило к игнорированию внутренних арабо-израильских противоречий, неадекватному представлению о целях и мотивах действий сторон. Помимо этого, в 1950-е гг. вырабатывалось резко негативное отношение к политике Израиля, которая рассматривалась исключительно как производное от американского внешнеполитического курса. В результате крен в сторону поддержки арабских требований заставлял отвергать любые исходившие от американцев и их союзников предложения по урегулированию, даже если в них имелось рациональное зерно (например, план Джонстона). В то же время и Запад всячески препятствовал вхождению Советского Союза в клуб держав — вершителей судеб Ближнего Востока.

Собственно, советские предложения сводились в этот период к уже формировавшейся позиции о предпочтительности решения конфликта под эгидой ООН, что должно было обеспечить СССР и его союзникам безусловное право голоса в этом вопросе. Кроме того, в советской позиции постоянно звучало требование прямых переговоров между сторонами конфликта. Но, уже имея возможности оказывать влияние на арабов, категорически отвергавших прямые контакты с Израилем, СССР никак не стимулировал их к пересмотру своей позиции. Советские представители избегали обсуждения с арабами вопросов, касающихся безопасности Израиля. Это был один из факторов, подталкивавших Израиль к силовым решениям.

Суэцкий кризис стал кульминационной точкой в борьбе арабов за изменение отношений с Западом. Для СССР он стал серьезным поводом для демонстрации солидарности с Египтом в его борьбе за слом «старого порядка» на Ближнем Востоке. СССР впервые выступал реальным игроком на ближневосточной арене как на стадии политических усилий по урегулированию кризиса, так и в период военных действий. Но проявляемая СССР осторожность в отношении прямого участия в боевых действиях, запаздывание с политическими инициативами вызывали раздражение у египетского руководства. Египет оказался жестким и требовательным партнером в складывавшейся советско-арабской связке.

Заявления с угрозой применения ракетного оружия были резким шагом, сделанным на последнем этапе войны в первую очередь для того, чтобы убедить арабов в готовности СССР защищать их интересы. Советские угрозы не были решающим фактором в прекращении военных действий, но как психологический фактор давления на правительства стран-интервентов они сыграли свою роль. Однако египетская сторона, требовавшая реальной военной помощи и рассчитывавшая на прямое советское участие в военных действиях, занижала значение советского демарша. Г.А. Насер, и в период Суэцкого кризиса поддерживавший отношения с США, признавал впоследствии, что решающую роль в прекращении военных действий сыграли американцы, хотя он не отрицал важность советской помощи.

В Суэцком кризисе совпали позиции США и СССР, выступавших против использования военной силы. Но это отнюдь не означало, что, требуя прекращения военных действий, США и СССР выступали единым фронтом. Американская позиция определялась в значительной степени именно необходимостью предотвратить разворот арабов в сторону СССР вследствие рецидива колониальной войны против Египта. Советское обращение к американцам с предложением об объединении военных сил в целях прекращения войны было заведомо обречено на неудачу не только по причине обязательств США перед партнерами по НАТО, но и из-за категорического нежелания Вашингтона допускать в какой-либо форме советское военное присутствие на Ближнем Востоке. Кроме того, подавление советскими войсками антикоммунистического восстания в Венгрии, совпавшее по времени с Суэцким кризисом, также исключало возможность сотрудничества с США, жестко осудившими действия Советского Союза как нарушение права венгерского народа на свободный выбор своего пути развития.

Итогом усилий СССР по проникновению на Ближний Восток в 1950-х гг. стало не только установление тесных связей с арабскими странами, прежде всего с Египтом и Сирией, но и обретение собственного голоса в отношении ближневосточного конфликта. Однако у Москвы не было достаточных экономических и политических рычагов воздействия на арабов, у советского руководства отсутствовала политическая воля для действительно справедливой, объективной оценки конфликтной ситуации. При этом неуклонно ухудшались отношения с Израилем не только из-за его внешнеполитической ориентации, но и по причине его постоянного давления в вопросе о выезде советских евреев. Это подрывало эффективность советского участия в решении проблем ближневосточного конфликта.