Арабо-израильский конфликт в ракурсе советской политики: достижения и потери (1950-е-1967 гг.)

2.1. Роль Советского Союза в урегулировании после Суэцкого кризиса

Советское присутствие становилось все более значимым фактором в региональных отношениях благодаря военной, политической, моральной поддержке, которую СССР оказывал режиму Насера. Очевидно, что во внешнеполитической повестке высшего руководства страны ближневосточное направление стало пользоваться большим вниманием. Об этом свидетельствует, например, такой штрих: разрабатывавшиеся в МИДе рекомендации советским послам в Египте и Сирии утверждались в качестве постановлений ЦК КПСС, что не было характерно для процесса принятия решений по Ближнему Востоку в предыдущие годы. По-видимому, причина повышенного внимания к региону заключалась в том, что наступал этап, когда соперничество с США переходило на региональный уровень и каждая из сверхдержав стремилась выстроить особые отношения с теми государствами, с которыми у нее во многом совпадали внешнеполитические интересы.

В практическом плане возможности СССР для продвижения предложений, более всего соответствовавших его задачам, оставались ограниченными. Так, например, размещение вооруженных сил ООН на территории Египта с самого начала вызывало у советской стороны подозрения, что они будут превращены в интервенционистский корпус Запада на Ближнем Востоке^{256}. Тем не менее Насер дал согласие на это вопреки советским предупреждениям о таящихся в этом решении угрозах. В связи с этим советская сторона особо подчеркивала приоритетность роли Совета Безопасности в решении вопроса о формировании и использовании международных сил, а также поддерживала позицию Египта о недопустимости их размещения в зоне Суэцкого канала и о суверенном праве египетских властей в любое время отозвать свое согласие на присутствие иностранных войск на своей территории. В советской позиции четко прослеживалась задача не допустить превращения сил ООН в инструмент давления на египетское правительство и ограничить их полномочия лишь разделением египетских и израильских войск в зоне демаркационной линии между Египтом и Израилем. В Москве надолго сохранялось настороженное отношение к ооновским миротворцам, и советская делегация, а также делегации стран «народной демократии»[46] на Генеральной Ассамблее в ноябре 1957 г. голосовали против их финансирования из бюджета ООН.

В начале декабря 1956 г. английское и французское правительства заявили о начале вывода своих войск из Египта. Жесткие меры давления на союзников, принятые США[47], а также создание за короткий период военного контингента ООН, что являлось большой заслугой Генерального секретаря Д. Хаммаршельда, были главными факторами в принуждении Великобритании и Франции к принятию этого решения. Свою роль в ускорении этого процесса сыграли, видимо, и советские угрозы о снятии препятствий для выезда добровольцев в Египет в случае, если Англия, Франция и Израиль, вопреки решениям ООН, не выведут свои войска с его территории^{257}. Практическое осуществление такой меры, как показано выше, было весьма проблематичным, но на Западе советские заявления воспринимались не только как пропагандистская уловка. Госдеп выяснял у египетских дипломатов, запрашивал ли Египет добровольцев из СССР и получил ли согласие, и предупреждал, что в случае, если советские добровольцы появятся в Египте, то это значительно ослабит его поддержку во всем мире^{258}. Европейские союзники попытались сыграть на советской угрозе для восстановления атлантической солидарности. Они рассчитывали на смягчение американских санкций, установленных для того, чтобы добиться вывода англо-французских войск из Египта^{259}. Однако у Вашингтона в этом вопросе была своя и не лишенная оснований логика: чем дольше иностранные войска оставались на территории Египта, тем выше становилась вероятность обращения арабских стран за помощью к Москве.

В Лондоне и Париже советскую угрозу отправки добровольцев на Ближний Восток попытались использовать для оправдания собственных действий в Суэцком кризисе. Французский премьер утверждал, что «если бы израильтяне не провели свою операцию, то не позднее декабря или января Египет, Сирия и Иордания атаковали бы Израиль под руководством советских офицеров»^{260}. В западной прессе была развернута интенсивная кампания с обвинениями СССР в намерениях развязать войну на Ближнем Востоке. Это болезненно воспринималось советским руководством, стремившимся создать миролюбивый образ СССР в регионе. От идеи направления добровольцев быстро отказались, разъяснив Насеру, что она используется враждебной пропагандой для дискредитации советской политики, что делает нецелесообразным принятие подобных мер^{261}. Как только контингенты ООН начали замещать англо-французские войска в зоне Суэцкого канала, советское правительство заявило 9 декабря 1956 г., что оно снимает вопрос о выезде в Египет советских добровольцев^{262}.

Насеру не рекомендовалось манипулировать сроками расчистки Суэцкого канала в целях давления на международное сообщество для ускорения вывода войск. В связи с попытками британцев использовать вопрос об участии британских специалистов в расчистке Суэцкого канала, чтобы таким образом подкрепить претензии Великобритании на свою особую роль в его дальнейшей эксплуатации, советские представители подчеркивали исключительные права Египта на восстановительные работы. К тому же для дополнительного давления на Англию, Францию и Израиль в вопросе вывода войск с египетской территории Москва рекомендовала Насеру потребовать от их правительств возмещения ущерба, причиненного Египту их военными действиями^{263}. Эта идея настойчиво проводилась и в выступлениях советских представителей в ООН, и в посланиях советского правительства правительствам Англии, Франции и Израиля^{264}.

В первые месяцы 1957 г. главным вопросом в постсуэцком урегулировании становился вывод израильских войск с Синайского полуострова и из сектора Газа. В резолюциях ООН транслировалась общая позиция международного сообщества о недопустимости применения силы как способа решения международных споров, что означало для Израиля отказ от всех его территориальных приобретений, полученных в ходе военных действий. Однако в Израиле была надежда извлечь хоть какие-то политические дивиденды из своих военных успехов, получив гарантии свободы судоходства в Акабском заливе и спокойную границу в районе Газы. Израильское правительство также пыталось обусловить вывод своих войск требованием размещения сил ООН в зоне Суэцкого канала. Усилия израильской дипломатии в ООН, а также лоббирование в американском Конгрессе и работа с общественным мнением США были направлены на то, чтобы добиться поддержки израильских условий вывода войск.

Попытки Израиля обусловить свой уход с Синая вводом международных сил в зону Суэцкого канала категорически осуждались в советских заявлениях как посягательство на суверенную часть египетской территории^{265}. Советская сторона особо подчеркивала, что вывод израильских войск с египетской территории должен происходить без всяких предварительных условий. Москва настаивала на применении в отношении Израиля экономических санкций для решения вопроса об освобождении египетской территории.

Египет выступал категорически против сохранения за Израилем каких-либо контрольных позиций в Газе и наделения введенных туда ооновских сил полицейскими и административными функциями. Ведя двойную игру, египетский президент, с одной стороны, заверял американцев, что как только будет решен вопрос о выводе израильской армии из Газы, он «займется коммунистами»^{266}. С другой стороны, египтяне требовали от СССР поддержки их позиции, утверждая, что «интернационализация» Акабского залива, то есть обеспечение свободы судоходства в нем, будет способствовать продвижению «доктрины Эйзенхауэра» и разъединению арабского мира^{267}.

Однако Москва призывала Насера к сдержанности в вопросе о судоходстве по Акабскому заливу и предлагала координировать действия с Иорданией и Саудовской Аравией. Советские специалисты по международному праву утверждали, что режим судоходства в таких заливах устанавливается по соглашению прибрежных государств. Советская сторона предостерегала Насера от военных мер, которые могут вызвать нежелательные осложнения, и предлагала ограничиться заявлением, что Тиранский пролив является территориальными водами Египта и что проход иностранных судов через него подлежит регулированию^{268}. По-видимому, это сыграло свою роль в том, что Египет не стал заострять проблемы судоходства в Акабском заливе. В итоге египтяне вынуждены были согласиться на размещение подразделений сил ООН в Шарм-эль-Шейхе, вблизи Тиранского пролива, что дало возможность Израилю свободно пользоваться этим морским путем на протяжении следующих десяти лет.

Обращает на себя внимание, что ни в беседах советских дипломатов с руководством Египта, ни в указаниях, поступавших в посольства из МИДа ни слова не упоминалось о справедливости требований Израиля по обеспечению свободы судоходства, об интересах Израиля, связанных с этим морским путем. Более того, советский посол в Израиле указывал, что «все притязания Израиля к Египту — о судоходстве в Акабском заливе, транзите по Суэцкому каналу, требование демилитаризации района Газы и Синайского полуострова находят полную поддержку со стороны правящих кругов США»^{269}. По-видимому, подразумевалось, что вследствие этого они не могут рассматриваться как выражение законных интересов Израиля. Обвинение американцев в том, что они поощряют Израиль к затягиванию вывода войск, к неподчинению резолюциям ООН стало одним из главных пунктов советской позиции. Очень красноречиво оно было выражено в одном из выступлений советского представителя на заседании Генеральной Ассамблеи: «…на глазах у всего мира разыгрывается тщательно продуманная операция. В этой операции Израилю-агрессору поручается быть неуступчивым и предъявлять все растущие требования к Египту и ООН, а Соединенным Штатам отведена роль миротворца, который должен будто бы помочь ООН преодолеть эту неуступчивость Израиля, а на деле обосноваться в районе Ближнего Востока непосредственно или для начала под видом войск ООН»^{270}.

Из всего сказанного в этом пассаже справедливо лишь то, что именно Соединенным Штатам принадлежала главная роль в преодолении неуступчивости Израиля и именно американское давление и прямые угрозы серьезных санкций в отношении Израиля заставили израильское руководство в конце концов принять условия урегулирования, выдвинутые международным сообществом. В контактах администрации с Генеральным секретарем ООН, на двусторонних американо-израильских встречах велись поиски путей реализации решений, принятых международным сообществом. На фоне сильного давления на американскую администрацию со стороны произраильского лобби Д. Эйзенхауэр выступил с обращением к нации 20 февраля 1957 г. Пафос его речи состоял в том, что США не могут обеспечить поддержку государству, которое, вторгнувшись на территорию другой страны, выдвигает свои условия освобождения захваченных территорий^{271}. У израильтян морализаторская сторона американской позиции вызывала неприятие, в то время как на кону стояли экзистенциальные для Израиля вопросы. Д. Бен-Гурион недоумевал по поводу настойчивости Вашингтона в требовании полного вывода израильских войск: «Вот президент Эйзенхауэр, который… проводит свое время, играя в бридж и гольф. Утром он читает записку о том, что происходит в мире, и выбирает именно этот вопрос, чтобы полностью погрузиться в него», — сделал он ироничную запись в своем дневнике^{272}. Сдача всех завоеванных позиций была равносильна поражению, но в Израиле понимали, что другого выхода нет. Как утверждают израильские историки, израильтянам были даны заверения со стороны США и других западных стран в том, что попытки Египта возобновить блокаду Тиранского пролива будут рассматриваться ими как акт войны. Израиль в таком случае будет иметь право использовать все средства самообороны в соответствии со статьей 51 Устава ООН^{273}. Стабилизация обстановки в регионе отвечала западным интересам.

Вывод израильских войск с территории Синая и из сектора Газа закончился 7–8 марта 1957 г. В Газе разместились силы ООН со своей штаб-квартирой, гражданское административное управление территорией вновь переходило к Египту. Вслед за этим египтяне восстановили нормальное движение судов по Суэцкому каналу и дали команду на дальнейшие работы по расчистке канала. Но Насер категорически отказывался снимать запрет на проход через канал судов, направляющихся в Израиль, пока не решена проблема Палестины. В результате этот вопрос на уровне международного сообщества был отложен.

В вопросе о статусе Суэцкого канала, несмотря на довольно активную деятельность американской администрации и европейских держав, добивавшихся сохранения контроля над важной водной артерией^{274}, окончательная точка была поставлена Меморандумом египетского правительства от 18 марта 1957 г. Египет обязался соблюдать Константинопольскую конвенцию 1888 г. о свободе судоходства по Суэцкому каналу, обеспечивать необходимое финансирование его эксплуатации и урегулирование споров с пользователями канала через арбитражный суд. Египетская администрация Суэцкого канала становилась единственным получателем сборов за проход судов^{275}. Советское руководство отреагировало в целом положительно на египетское заявление, полагая, что гибкая политика Египта в этом вопросе затруднит достижение колониалистских целей западных держав, в том числе империалистической «доктрины Эйзенхауэра». В то же время Г. Насеру предлагалось действовать осторожно, чтобы избежать новых провокаций против Египта и других арабских стран^{276}.

Советская сторона представляла роль США в постсуэцком урегулировании в искаженном виде. Объяснение этому, видимо, следует искать в динамике советско-американского противостояния, важнейшей ареной которого становился Ближний Восток. Учитывая неприятие арабами Израиля — будь то радикальные националисты насеровского типа или арабские монархические режимы, советская пропаганда приписывала американской политике исключительно произраильскую направленность, насаждая таким образом недоверие к США среди арабов. В то же время, подыгрывая арабским радикалам, советская пропагандистская машина навязывала всему миру представление об Израиле как о марионеточном государстве, смысл существования которого состоит в исполнении антиарабских замыслов «американских империалистов».

Помимо задач чисто пропагандистского свойства, которые прослеживаются в советской позиции, складывается впечатление, что на высших уровнях советского политического руководства господствовала абсолютная убежденность, что все военные приготовления Израиля действительно «финансировались в прямой или косвенной форме из США, что израильская агрессия была предпринята не без ведома США», что американцы ведут двойную игру, делая вид, что оказывают нажим на Израиль^{277}. Нельзя сказать, что в Москву не поступала информация о широких военных и экономических связях, которые были налажены в этот период между Израилем и Францией. Но утрирование антиарабского характера именно американо-израильского тандема, видимо, более соответствовало идеологизированному видению мира Кремля, в котором главным противником «всего прогрессивного человечества» становился «американский империализм».

Советская картина американо-израильских отношений лишь отчасти отражала реальность. В 1950-х гг. Израиль еще не был приоритетным клиентом США на Ближнем Востоке. В американской администрации в конце 1950-х гг. довольно активно обсуждался вопрос о способах выстраивания отношений с Израилем. Рассматривался вариант оказания давления на Израиль при гарантии его целостности, чтобы принудить израильские верхи к уступкам по таким вопросам, как ограничение еврейской иммиграции, территориальные корректировки, компенсации палестинским беженцам, что могло бы в конце концов привести к достижению какого-то modus vivendi, с арабскими странами. Однако в дискуссиях о выстраивании американской политики в отношении Израиля важнейшим аргументом становилось то, что он являлся единственным сильным государством на Ближнем Востоке, на которое Запад мог безусловно рассчитывать в борьбе против радикального арабского национализма и в обеспечении доступа к нефтяным запасам региона^{278}.

Для израильтян уроки Суэцкого кризиса не прошли даром. В период военных действий и в постсуэцком урегулировании впервые выявилась важная особенность арабо-израильского конфликта: он не был изолирован от более широкого контекста отношений сверхдержав. Поэтому в Израиле приходили к пониманию, что поддержка сверхдержавы в военном конфликте необходима для сдерживания вмешательства другой сверхдержавы, а в послевоенный период она должна обеспечить конвертацию военных побед в политические дивиденды. В израильской доктрине безопасности и во внешней политике в следующие десятилетия важнейшим элементом становится достижение взаимопонимания и поддержки со стороны Соединенных Штатов^{279}.

2.2. Ближний Восток — арена холодной войны: формирование параметров противостояния

Суэцкий кризис ослабил позиции бывших колониальных держав в регионе и усилил популярность СССР в арабском мире. Обеспокоенная этими деструктивными для интересов Запада тенденциями американская администрация сочла необходимым выдвинуть свой проект по сохранению Ближнего Востока в орбите западного влияния. В послании Конгрессу 5 января 1957 г. американский президент заявил, что проникновение СССР на Ближний Восток не имеет никаких иных целей, кроме коммунизации этого региона. Поэтому Соединенные Штаты будут оказывать экономическую и военную помощь ближневосточным странам в случае, если им будет угрожать вооруженная агрессия со стороны любой страны, контролируемой международным коммунизмом^{280}.

Заявление американского президента, вошедшее в историю как «доктрина Эйзенхауэра», не обошлось без двойных стандартов в оценке событий прошедшей осени. В нем мягко упоминалось о «недавних военных действиях на Ближнем Востоке с участием стран Западной Европы» и об «относительно серьезном нападении Израиля» на соседнюю арабскую страну. Но Советский Союз подвергался резкому осуждению и за насильственное сохранение контроля над странами-сателлитами в Восточной Европе, и за применение «прямой вооруженной силы» для подчинения Венгрии. Из этого делался вывод, что и на Ближнем Востоке ничто не остановит СССР перед использованием любых средств для достижения своих целей. Даже в американском истэблишменте явная демонизация противника вызвала отторжение. Один из американских сенаторов назвал выступление президента «предварительным объявлением войны».

Другой критик Д. Эйзенхауэра считал, что он сильно преувеличивает советскую военную угрозу и ошибочно недооценивает советские законные интересы в этом регионе, хотя бы с точки зрения безопасности^{281}. Тем не менее на долгие годы декларация американского президента стала основой для разработки американской ближневосточной политики. Американское руководство исходило из данной ЦРУ оценки, что активная политика «блока» (СССР и его союзников. — Т.Н) «будет направлена на подрыв стратегических позиций Запада в регионе, включая базовую структуру, и на то, чтобы перекрыть Западу доступ к нефтяным ресурсам региона»^{282}. Разработанная Советом национальной безопасности в начале 1958 г. директива по долгосрочной политике США на Ближнем Востоке давала установки на ликвидацию или сокращение влияния советского блока в регионе, перекрытие доступа к ресурсам, рынкам и линиям коммуникаций Советскому Союзу и его союзникам, а также на формирование проамериканских правительств во всех странах региона^{283}.

Трудно сказать, были ли у руководства Советского Союза те цели на Ближнем Востоке, которые приписывались ему американцами. Многие звенья процесса принятия внешнеполитических решений в советское время до сих пор остаются под замком секретности. Лишь по некоторым эпизодам можно предположить, что в высших советских политических кругах имелись разные взгляды на то, каким образом следует выстраивать региональную политику. Так, например, высокопоставленный советский дипломат в неофициальной беседе с членом египетской делегации, гостившей в Москве, мог выражать весьма презрительное отношение к политике неприсоединения и убеждать гостя присоединиться к советскому лагерю. «Вы либо с нами, либо с американцами. Присоединяйтесь к нам, и мы вам дадим все, что вам нужно»^{284}.

В этой коминтерновской логике мыслили, видимо, многие советские руководители высшего и среднего звена, но в окружении Н.С. Хрущева намечалась тенденция к преодолению такой прямолинейности в международных отношениях. Взятый на XX съезде КПСС курс на мирное сосуществование с Западом предполагал, что в задачи советской внешней политики не входит ниспровержение капитализма в других странах путем «экспорта» революции. Не случайно в очередном раунде борьбы Н.С. Хрущева за укрепление своей власти в июне 1957 г. участникам так называемой антипартийной группы — Молотову, Кагановичу, Маленкову вменялось в вину то, что они «пытались противодействовать ленинскому курсу на мирное сосуществование между государствами с различными социальными системами, ослаблению международной напряженности и установлению дружественных отношений СССР со всеми народами мира»^{285}. Правда, установка на мирное сосуществование не отменяла соперничества сверхдержав в «третьем мире» и нацеленности Москвы на превращение развивающихся стран в свою резервную базу в противостоянии с Западом. Но военные, политические и экономические возможности Советского Союза в тот период вряд ли позволили бы строить агрессивные экспансионистские планы в отношении Ближнего Востока. Уже в более позднее время один из самых сведущих советских мемуаристов, бывший ответственный сотрудник аппарата ЦК КПСС К. Брутенц утверждал, например, что, в отличие от США, Советский Союз не ставил и не мог ставить задачи вытеснить из региона своего противника^{286}.

«Доктрина Эйзенхауэра» была воспринята в СССР как новый вариант колонизаторского наступления в целях изоляции молодых независимых государств Ближнего и Среднего Востока и ограничения их связей с СССР и странами социализма. В ответ на американские обвинения в экспансионистских замыслах советская сторона разоблачала захватнические планы правящих кругов США, «имеющие целью установление мирового господства американского империализма»^{287}. За громкими пропагандистскими клише стояла серьезная обеспокоенность Москвы намерениями заокеанского противника произвольно размещать в близлежащем регионе свои вооруженные силы, создавать враждебные СССР коалиции и по своему усмотрению вмешиваться во внутренние дела ближневосточных стран.

Советские оценки целей западных противников в ближневосточном регионе не уступали американским в завышении уровня угроз. Летом 1958 г., в связи с резким повышением напряженности после антимонархического переворота в Ираке и военным вмешательством США и Великобритании в Ливане и Иордании, Президиум ЦК КПСС утвердил совершенно секретные указания советскому послу в Каире о передаче Г. Насеру следующего: «…оккупация территории Ливана и Иордании и планы развязывания агрессии против Ирака, Объединенной Арабской Республики и других арабских стран тесно связаны с более широкими планами превращения стран Арабского Востока в опорную военностратегическую базу США и Англии для подготовки третьей мировой войны. Оккупировав территории арабских стран, США и Англия намереваются использовать их для создания мощных баз атомного и водородного оружия, а также строительства стратегических площадок для запуска ракет. При этом США и Англия преследуют цели отдаления от своих территорий возможного театра военных действий в случае третьей мировой войны, чтобы таким образом отвести от себя первые ответные удары и перенести их на те страны, в которых им удастся разместить свои атомные и ракетные базы»^{288}.

Вероятно, этот документ был нацелен на то, чтобы усилить обеспокоенность арабов ситуацией в регионе. В закрытых документах советское руководство выражало недовольство тем, что «ОАР проявляет недостаточную активность в разоблачении империалистической политики США и Англии»^{289}. В то же время это заявление, выдержанное в алармистском тоне, отражало определенную психологическую особенность советского политического мышления в послевоенный период. Недавно окончившаяся тяжелая война оставила глубокую психологическую травму у руководителей страны. На это обращал внимание академик А.М. Васильев со ссылками на ряд свидетельств участников событий^{290}. Одержимость советского руководства проблемой безопасности отмечали многие западные исследователи советской политики. Это приводило к завышению у ровня угроз, тем более что недружественная военная инфраструктура, которую Запад выстраивал вокруг СССР в рамках политики сдерживания, не способствовала более трезвым оценкам опасности в Кремле.

Советским ответом на «доктрину Эйзенхауэра» стало предложение правительствам США, Великобритании и Франции принять «Декларацию по вопросу о мире и безопасности на Ближнем и Среднем Востоке и невмешательстве во внутренние дела стран этого района» (11 февраля 1957 г.). В ней предлагалось решать все спорные вопросы на Ближнем Востоке мирными средствами путем переговоров, отказаться от попыток вовлечения стран региона в военные блоки, ликвидировать на их территории иностранные военные базы, прекратить поставки оружия и оказывать им помощь в целях развития без каких-либо предварительных условий^{291}. В связи с напряженностью на Ближнем Востоке, нараставшей на протяжении 1957–1958 гг., советское правительство выступило с рядом заявлений и предложений. По своей сути они повторяли изложенные в первоначальной декларации принципы и предлагали различные форматы встреч на высшем уровне для обсуждения как общих проблем обеспечения международной безопасности, так и мер снижения напряженности в ближневосточном регионе^{292}.

Об этих советских инициативах в западных исследованиях советской ближневосточной политики упоминается редко, в основном упор делается на вкладе СССР в развитие гонки вооружений в этом регионе. Но нельзя не отметить, что в целом это были вполне здравые основы для регионального сотрудничества, хотя в условиях очень низкого уровня доверия межу сторонами было бы трудно рассчитывать на выработку эффективных механизмов для реализации предлагавшихся принципов. К тому же Н.С. Хрущев отказался от идеи Совещания в верхах после своего визита в КНР в августе 1958 г. Руководство компартии Китая во главе с Мао Цзедуном было против компромиссов с империалистами, и СССР, во избежание потери руководящего положения в коммунистическом и антиколониальном движении и осложнения отношений с КНР, вынужден был ужесточать свои позиции.

Западные страны фактически ответили отказом на советские предложения. В обоснование своей позиции лидеры США и Англии ссылались на то, что все эти принципы уже содержатся в Уставе ООН, что предлагаемые меры будут ущемлять суверенитет ближневосточных стран. Глубинная причина западного негативизма в отношении советских предложений заключалась в том, что лидеры «свободного мира» ощущали слабость своих позиций в условиях подъема арабского национализма, сильно окрашенного антизападными настроениями, и опасались, что советская сторона получит гораздо более весомые выигрыши от договоренностей. В метафорическом языке Дж. Даллеса арабский национализм уподоблялся несущемуся потоку, скорость которого подстегивается советскими усилиями. «Мы не можем соревноваться с ними, потому что они подыгрывают арабским желаниям “сбросить Израиль в море” и изгнать Запад», — объяснял американский госсекретарь своему президенту^{293}. Американские аналитики указывали, что договоренности такого типа, связав руки американцам и англичанам в использовании военной силы, оставят за советской стороной различные возможности для подрывной деятельности, а ограничения в поставках оружия будут работать против непопулярных прозападных режимов с их серьезными внутренними проблемами^{294}. Таким образом, потери западных стран в случае принятия советских принципов оказывались весомыми, а возможности торможения советского проникновения неочевидными. К тому же продолжала действовать установка на перекрытие доступа СССР в пул великих держав, напрямую решающих ближневосточные проблемы.

Арабы также очень сдержанно восприняли советские предложения. Во-первых, их настораживал пункт об отказе от поставок вооружений, хотя советские представители настаивали, что он будет действовать только в случае реализации всех остальных пунктов^{295}. Во-вторых, арабы стремились сохранить свое поле маневров между СССР и США. Ссылаясь на необходимость придерживаться нейтрального курса в отношениях с Западом и Востоком, арабские лидеры не спешили высказываться в поддержку советских предложений.

Израильское руководство резко отрицательно оценило перспективу Совещания глав правительств по Ближнему Востоку, а пресса даже не погнушалась уподобить возможное согласие на советские предложения с поражением Запада в прошлом в Мюнхене[48]. Вероятность того, что Израиль может стать разменной монетой в борьбе между Востоком и Западом за Ближний Восток, что его интересы могут быть ущемлены в советско-американской гонке за благосклонность арабских стран, отныне становилась одним из главных кошмаров всех израильских правительств. Когда летом 1959 г. стало известно о готовящемся обмене визитами между Н.С. Хрущевым и Д. Эйзенхауэром, Д. Бен-Гурион поспешил направиться с секретной миссией во Францию, куда должен был приехать в ходе европейского турне Д. Эйзенхауэр. Израильтянам нужно было донести до европейских руководителей точку зрения израильского правительства на коренные международные проблемы и заручиться их поддержкой в том, чтобы советско-американский саммит не стал прологом к сговору супердержав по Ближнему Востоку за спиной Израиля.

2.3. Особенности советского продвижения на Ближнем Востоке во второй половине 1950-х гг.

После принятия «доктрины Эйзенхауэра» определенно вырисовывается особое положение ближневосточного региона как арены американо-советского противостояния. Академик Е.М. Примаков в размышлениях о новом повороте американской ближневосточной политики высказывал мысль, что «доктрина Эйзенхауэра» по своему содержанию, по обстановке, в которой она появилась, и по событиям, последовавшим после ее провозглашения, была направлена, прежде всего, на нейтрализацию влияния насеровского Египта, считавшегося союзником СССР на Ближнем Востоке^{296}. Действительно, популярность насеровских идей панарабизма вела к тому, что к власти в арабских странах приходили политики с антизападными, а в некоторых случаях прокоммунистическими настроениями. Это несло угрозу позициям традиционных арабских элит, которые в условиях холодной войны обращались к Западу для собственного спасения, нагнетая страхи перед коммунистической опасностью в масштабах всего региона. В Вашингтоне сознавали, что антизападные настроения арабов являются в первую очередь наследием колониальной эпохи и имеют мало отношения к коммунистической доктрине в ее советском варианте. Но именно на волне арабского радикального национализма происходило продвижение СССР в регионе, и именно сдерживание советского проникновения на Ближний Восток составляло суть американской политики.

Противоположность американского и советского взглядов на арабский национализм в его насеровском варианте была важным моментом в разворачивавшемся противостоянии сверхдержав. В американской интерпретации политика Насера преследовала исключительно личные амбициозные цели: «усечение», если не ликвидация Израиля, свержение правительств в Ливане, Иордании, Марокко, Тунисе, Ливии, Судане, Саудовской Аравии и т. д. и замена их своими марионетками из среды местных националистов, солидарных с египетским лидером. Его национализм, как полагали в Вашингтоне, не мог способствовать конструктивному и продуктивному объединению арабов^{297}.

Советские вожди, критикуя Насера за его неприятие марксистко-ленинской теории классовой борьбы и построения общества на основе «научного социализма», очень положительно оценивали поставленную им задачу объединения арабов, считая, что совместные действия усилят противостояние общему внешнему врагу — колониализму^{298}. В кризисных ситуациях 1957 г. и 1958 г. на Ближнем Востоке, возникших вследствие действий пронасеровских сил или близких им идеологически движений, как в случае антимонархического переворота в Ираке, уже отчетливо проявились советские намерения защищать «дружественные режимы от посягательств внешних сил империализма» и выстраивать таким образом свою сферу влияния в регионе.

Довольно наглядно это проявилось в первом постсуэцком кризисе на Ближнем Востоке летом 1957 г., начало которому положили неудавшиеся попытки антиправительственного переворота в Сирии, за которыми стояли американское посольство в Дамаске и агентура Центрального разведывательного управления[49]^{299}. К началу сентября 1957 г. возросла напряженность на сирийско-турецкой границе, а также активность американских военно-морских сил в Восточном Средиземноморье.

Одна из главных причин кризисной ситуации состояла в том, что переход сотрудничества Сирии с СССР и странами Восточной Европы на новый уровень[50] воспринимался американцами в парадигме холодной войны как значительное усиление зависимости Сирии от советского блока. Тем более что советско-сирийские отношения не ограничивались расширением экономических связей, но распространялись и на военную область. В свете развертывания сотрудничества между ВМФ СССР и ВМС Сирии, когда, как заметил российский автор, на смену французам шли советские моряки^{300}, переоборудование и модернизация порта Латакия силами специалистов из СССР и стран Восточной Европы в 1957 г. рассматривались как подготовка к созданию военной базы на сирийской территории. В обоснование американской позиции по событиям в Сирии Дж. Даллес указывал в беседе с А.А. Громыко[51], что соседние с Сирией страны испытывают чувство тревоги, которое разделяет правительство США^{301}.

Советское правительство отреагировало на планы возвращения Сирии под западный патронаж традиционным дипломатическим способом, разослав 3 сентября 1957 г. ноты правительствам США, Великобритании и Франции о недопустимости подрывной деятельности и открытого вмешательства во внутренние дела арабских государств^{302}. Турецкое правительство также было предупреждено, что участие в таком опасном по своим последствиям деле, как интервенция против Сирии, может навлечь на Турцию большие несчастья^{303}. Помимо этого, к берегам Сирии был направлен отряд советских военных кораблей, а советские войска выдвинулись к границе с Турцией. Это повышение уровня угроз было продолжением советского активизма на ближневосточном направлении, начало которому было положено во время Суэцкого кризиса. Демонстрация возросших стратегических возможностей СССР также становилась характерной чертой советского реагирования в кризисной ситуации. 27 августа 1957 г. в советской печати было опубликовано сообщение ТАСС о проведении в Советском Союзе успешных испытаний межконтинентальной баллистической ракеты. 24 сентября ТАСС сообщило о проведении испытаний ядерных и водородных зарядов в рамках боевой подготовки Советской Армии и Военно-Морского Флота^{304}.

В Вашингтоне, видимо, не ожидали такой резкой реакции. У Дж. Даллеса вызывали возмущение «быстрые и чудовищные меры» по захвату Сирии, советские маневры в Средиземном море, угрожающий тон советских сообщений о межконтинентальных ракетах. Ноту советского правительства он счел выдержанной в грубом и провокационном тоне^{305}. Советская политика в сирийском кризисе, по оценкам американцев, поднимала на новый уровень холодную войну и создавала самую опасную ситуацию со времен Корейской войны.

Советское руководство считало своей победой вынужденное отступление США в сирийском кризисе. Обсуждение ближневосточных вопросов входило в практику советско-американских отношений, и это означало, что с Советским Союзом необходимо договариваться или, по крайней мере, вести переговоры о способах проведения политики на Ближнем Востоке. Это было тем более важно, что в постсуэцкий период ближневосточное направление считалось одним из главных в обеспечении безопасности СССР. Министр иностранных дел А.А. Громыко подчеркивал этот фактор в беседе с госсекретарем Дж. Даллесом, сравнивая значение ближневосточного региона для Советского Союза с местом, которое занимает Центральная и Южная Америка в политике безопасности США^{306}.

К лету 1958 г. ведшаяся арабскими националистами пропагандистская и подрывная деятельность поставила прозападный режим в Ливане под угрозу свержения. В Иордании под влиянием идей радикального панарабизма зашатался трон Хашемитской династии. В Москве были хорошо осведомлены о ситуации в Ливане, о том, что ОАР[52] снабжает вооружением повстанцев из антиправительственного лагеря и перебрасывает туда с территории Сирии группы добровольцев. Но если легалистский Запад квалифицировал это как подрывные действия против законного правительства, то советская позиция исходила из законности борьбы арабских народов против реакционных, антинациональных правительств, связанных с бывшими колониальными державами. Ливанские повстанцы вписывались в общеарабское национально-освободительное движение.

Выступление министра иностранных дел СССР А.А. Громыко на III чрезвычайной специальной сессии Генеральной Ассамблеи ООН по Ближнему Востоку. Нью-Йорк, 13 августа 1958 г.

Кризисная ситуация достигла своего апогея вследствие антимонархического переворота в Ираке 14 июля 1958 г., в организации которого сыграли роль спецслужбы Египта и Сирии (при поддержке СССР)^{307}. Он стал триггером реализации «доктрины Эйзенхауэра». В Ливан были введены американские морские пехотинцы, был повышен уровень тревоги стратегических военно-воздушных сил США. Одновременно британские десантники по приглашению короля Хусейна высадились в Иордании для обеспечения защиты Хашемитского режима.

Характерно, что Г. Насер, находившийся с визитом в Югославии в момент революции в Ираке, принял решение о необходимости немедленных консультаций с Москвой, чтобы выяснить, на какие шаги готово пойти советское правительство в кризисной ситуации. Его крайне засекреченная встреча[53]^{308} с Н.С. Хрущевым в подмосковном тогда Хорошёве, продолжавшаяся восемь часов, завершилась категорическим отказом советского лидера не только предпринять какие-либо военные действия по защите Ирака или ОАР, но даже выступить с ультиматумом, аналогичным советскому заявлению во время Суэцкого кризиса. Советское руководство объявило о больших маневрах на границе с Турцией, но развязывать третью мировую войну из-за Ближнего Востока Советский Союз не намеревался^{309}.

Вместе с тем перед советским руководством встала задача предотвращения дальнейшего развертывания военных планов Запада против ОАР и Ирака. Для этого были пущены в ход уже отработанные в прежних кризисных ситуациях дипломатические инструменты: правительственные заявления, письма главам западных государств за личной подписью Н.С. Хрущева, выступления в ООН. Эти документы содержали более или менее серьезные военные предостережения, но ниже уровнем, чем те, к которым прибегала Москва в период Суэцкого кризиса.

Так, в Заявлении советского правительства от 18 июля 1958 г. указывалось, что «Советский Союз не будет оставаться безучастным к актам неспровоцированной агрессии в районе, прилегающем к его границам» и вынужден будет «принять необходимые меры, диктуемые интересами безопасности и сохранения всеобщего мира»^{310}. В посланиях главам государств и правительств США, Великобритании, Франции использовался целый ряд исторических аналогий, прежде всего напоминание о том, что именно «малые» и «локальные» войны и захват чужих территорий привели ко Второй мировой войне, что агрессор, пытающийся навязать свою волю другим народам силой оружия, обречен на поражение. Ссылки на прошедшую войну сопровождались подчеркнуто настойчивым упоминанием паритета СССР с западными странами в современных видах вооружений^{311}. Эта стилистика явно была рассчитана на восприятие оппонентом советских высказываний как реальных угроз. И в этом, вероятно, советские заявления достигали своих целей. Американские аналитики, хотя и полагали, что советские угрозы рассчитаны на предотвращение развязывания Соединенными Штатами «большой войны» из-за Ближнего Востока, но не исключали, что в случае военного вмешательства Запада в Ираке или в ОАР советские шаги могут оказаться непредсказуемыми^{312}.

Широкая пропагандистская и политическая кампания по защите режима в Сирии, небольшой арабской стране[54], демонстративные военные угрозы Москвы и организация интенсивного политического давления на США и Англию в ООН в целях прекращения интервенции в арабских странах во время ливанского кризиса могли показаться неоправданно преувеличенной реакцией на фоне многочисленных внешнеполитических проблем, стоявших в это время перед Советским Союзом. Но, по-видимому, помимо внешнеполитических причин, обостренная реакция на ближневосточные события была обусловлена и внутренними факторами.

В окружении Н.С. Хрущева складывалась довольно напряженная обстановка. Далеко не все в высших эшелонах власти одобряли его курс на смягчение антагонистических отношений с Западом. Его ставка на насеровский режим, усиливавший репрессивные меры против коммунистов и левых сил внутри страны, выдавливавший левые элементы из сирийского руководства, подвергалась критике. «…Насер пытается продолжать линию использования противоречий между двумя мировыми лагерями, получая экономическую и военную помощь от СССР и других социалистических стран, и в то же время добивается изменения отношения к нему со стороны США и других западных держав, подчеркивая в переговорах с Западом свою враждебность к коммунизму и готовность услужить Западу в борьбе против коммунистов на Арабском Востоке», — говорилось в коллективной записке в ЦК КПСС, подписанной такими влиятельными членами советского руководства, как М. Суслов, И. Серов, Е. Фурцева и др.^{313} Н.С. Хрущев, чуть было не отстраненный от руководства страной в июне 1957 г.[55], должен был соответствовать ожиданиям поддержавших его соратников и ужесточить непримиримую борьбу с «империализмом и силами международной реакции». Помимо этого, в какой-то момент сирийский режим, а также республиканское правительство Ирака, проявлявшие терпимость в отношении коммунистов, могли рассматриваться как альтернативная Насеру региональная опора. Необходимо было оказать поддержку режимам, расположенным к сотрудничеству с Москвой, и в то же время продемонстрировать необратимость сдвигов в соотношении сил на международной арене. В пропагандистском плане подчеркнутая приверженность СССР принципам защиты суверенитета и независимости арабских стран давала свой эффект, дискредитируя американскую политику и ослабляя позиции США в регионе.

2.4. Отношения СССР с Египтом

Закрепление СССР в ближневосточном регионе стало к концу 1950-х гг. неоспоримым фактом. Несмотря на все сложности взаимоотношений с Г. Насером, на ряд кризисных ситуаций[56]^{314}, через которые прошли советско-египетские отношения, Египет играл центральную роль в советской ближневосточной политике. Он сохранял влияние как ведущая страна арабского мира. Режим Насера укрепил свои позиции внутри страны и сумел обеспечить относительную внутриполитическую стабильность в отличие от Сирии[57] и Ирака, где неустойчивость политической системы и внутриполитические эксцессы мешали развитию сотрудничества с СССР.

В то же время Насер не был склонен идти на компромиссы с советским руководством в идеологических вопросах или отказываться от необходимой Египту экономической помощи США, поэтому удержание Египта в советской орбите потребовало немалых усилий. Одним из самых впечатляющих проявлений этой политики стало принятое наконец советским правительством осенью 1958 г. решение о кредитовании строительства Асуанской плотины и оказании помощи в ее сооружении посредством поставок оборудования, материалов и обеспечения экспертной помощи как в проектировании, так и в непосредственном выполнении работ. Соглашение с Египтом об этом первом в истории СССР грандиозном проекте в «третьем мире» было подписано в Каире в декабре 1958 г.^{315} Бескорыстие советской помощи, которое настойчиво подчеркивал Н.С. Хрущев во всех своих выступлениях и заявлениях, не было столь уж абсолютным. Противореча самому себе, бывший первый секретарь ЦК КПСС писал в своих мемуарах, что в основе экономического сотрудничества с Египтом лежали, прежде всего, политические соображения, а именно, завоевание доверия не только египтян, но и всех арабских народов, всех народов развивающихся стран, особенно в Африке^{316}. Целеполагание в ближневосточной политике, таким образом, выходило за региональные рамки в расчете на то, что постколониальные страны станут своего рода резервом поддержки советской политики в глобальном масштабе.

В отношениях с Египтом не последнюю роль, как представляется, играла и личная заинтересованность первого лица советского государства в поддержке египетского лидера. Н.С. Хрущев с первой встречи с Г.А. Насером во время его визита в СССР в апреле–мае 1958 г. проявлял к нему некую патерналистскую терпимость и не свойственную ему обходительность. Даже жестокая репрессивная политика Г. Насера в отношении арабских коммунистов не являлась причиной для ограничения сотрудничества с ОАР или введения каких-либо санкций, хотя это отрицательно сказывалось на лидирующих позициях СССР в международном коммунистическом движении, особенно из-за возраставшей конкуренции со стороны КНР. Н.С. Хрущев ограничивался разоблачением антикоммунистических взглядов Г. Насера и его соратников в своих речах на партийных съездах, при личных встречах с египетским руководством, в специальных посланиях египетскому президенту[58]^{317}{318}. Правда, в партийной прессе иногда давались жесткие оценки «египетской диктатуры», но они не влияли на практическую политику[59]. Кульминационным моментом египетской политики Н.С. Хрущева стал его визит в ОАР весной 1964 г., приуроченный к завершению первого этапа строительства Асуанской плотины. Н.С. Хрущев наградил Г. Насера и его ближайшего сподвижника Абд эль-Хакима Амера Золотой Звездой Героя Советского Союза и орденом Ленина — высшими советскими наградами — и совершенно спонтанно, без согласования с Москвой пообещал египтянам помощь в размере 250 млн руб. в дополнение к ранее подписанным соглашениям^{319}. На октябрьском пленуме ЦК КПСС в 1964 г., когда Н.С. Хрущева отстраняли от власти, именно его поездка в Египет приводилась в качестве примера его крайнего своеволия, бесконтрольных действий, навязывания решений в обход Президиума ЦК^{320}.

Египетское руководство очень эффективно использовало заинтересованность Советского Союза в расширении и укреплении связей, добиваясь не только реализации крупных проектов для экономического развития страны, но и постоянно повышая требования к снабжению Египта вооружением. В ноябре 1957 г. Президиум ЦК КПСС утвердил документ о предоставлении Египту так называемого «специмущества», который предусматривал поставки в 1958–1959 гг. довольно больших объемов вооружений и военного имущества на очень льготных условиях оплаты и кредитования^{321}. Но уже в марте 1960 г. посол ОАР в Москве требовал ускорения и увеличения поставок самолетов, мотивируя свой запрос необходимостью показать, что друзья ОАР могут обеспечить ее достаточным количеством оружия, чтобы «отразить угрозу агрессии не только со стороны Израиля, но и со стороны западных держав»^{322}. При этом главным обоснованием египтян для получения новейших образцов вооружений были сведения о закупаемых Израилем видах военной техники. Так, видимо, в ответ на ведшиеся Израилем переговоры о приобретении новой модели французского истребителя «Мираж» египетские представители добились к концу 1960 г. согласия СССР на поставки сверхзвукового истребителя МиГ–19, по своим характеристикам сопоставимого с французским аналогом[60]^{323}. В ответ в начале 1961 г. израильский посол зондировал почву в Вашингтоне о возможности приобретения Израилем противовоздушного комплекса «Хок»^{324} — тогда одной из новейших американских военных разработок. Решение о поставках Израилю комплекса «Хок» было принято в августе 1962 г. уже новой администрацией Дж. Кеннеди^{325}. Гонка вооружений становилась неотъемлемой частью структурирования отношений клиент-патрон в зоне ближневосточного конфликта.

При всей привилегированности отношений с Москвой египетская сторона избегала какой-либо подчиненности советскому диктату, ассоциации своей политики с политикой СССР. Советская разведка отмечала, что правящие круги ОАР, получая помощь от западных стран, не намерены отказываться от помощи социалистических стран и стремятся играть на их противоречиях с западными державами с пользой для себя^{326}.

В ответ на предложения советских дипломатов о необходимости более широких контактов для обмена информацией египетский посол прямо заявлял, что египетское правительство не желает, чтобы его представляли в качестве орудия советской политики на Ближнем Востоке, т. к. это будет играть на руку врагам Египта, стремящимся подорвать его позиции в арабском мире^{327}. Кроме того, маневрирование Насера между великими державами приводило к крайней осторожности в таких действиях, которые могли бы навредить его отношениям с американцами. Характерно, что после переворота в Ираке Насер так и не сдержал своего обещания передать СССР копии документов из штаб-квартиры Багдадского пакта в Багдаде. «Если бы американцы узнали, что все их секреты переданы русским, они бы обвинили Египет в том, что он советская марионетка, и все будущие отношения с Вашингтоном были бы испорчены», — резюмировал М. Хейкал^{328}.

При этом египтяне очень внимательно отслеживали любые положительные сдвиги в отношениях между СССР и США. Даже такое событие, как американская национальная выставка в Москве летом 1959 г., становилось поводом для вопроса, «не принесет ли Советский Союз в жертву интересы ОАР для улучшения отношений с США»^{329}. Египтяне явно стремились «корректировать» в свою пользу не только советскую политику, но и советскую пропаганду. Египетский посол мог, например, выражать недовольство по поводу того, что в советской прессе, с его точки зрения, уменьшилось количество публикаций об агрессивной политике Израиля^{330}.

Вероятно, это давление с арабской стороны вкупе с собственными пропагандистскими задачами советской власти приводили к совершенно искаженному и даже ложному изображению Израиля в советских средствах информации. Даже советские дипломаты отмечали, что информация об Израиле строится на непроверенных материалах арабской печати. Посол в Тель-Авиве А.Н. Абрамов приводил пример, когда советские газеты сообщили об уничтожении 193 арабских деревень в Израиле, хотя такого количества арабских деревень в Израиле никогда не было. Опираясь на другие примеры, он доказывал, что подобная информация неубедительна и вызывает лишь насмешки в израильской печати^{331}. Однако практика перепечатки ложных сведений из арабских газет продолжалась многие годы, и это неоднократно становилось предметом протестов со стороны израильского руководства.

2.5. Отношения СССР с Израилем

После Суэцкого кризиса отношения СССР с Израилем явно шли по нисходящей. В советском политическом дискурсе как на дипломатическом уровне, так и в материалах научного характера, не говоря о чисто пропагандистской сфере, окончательно утверждается взгляд на еврейское государство как на инструмент, созданный исключительно для достижения империалистических целей на Ближнем Востоке, плацдарм для американской экспансии в этом регионе. Все же советские теоретики не могли не признавать, что Государство Израиль является продуктом национального движения. Подводя марксистскую базу под советскую политику поддержки национально-освободительного движения народов Востока, авторы первого в СССР научного труда об Израиле указывали, что есть и такие национально-освободительные движения, которые представляют собой лишь базы и опорные пункты империализма^{332}. Израиль попадал в эту категорию. Израильский посол выражал удивление по поводу готовности СССР развивать межгосударственные контакты с Пакистаном — членом Багдадского пакта, но тормозил контакты с Израилем. В советском МИДе послу объясняли, что интересы Пакистана совпадают с чаяниями других стран Востока, а Израиль слишком тесно связал себя с колониальными державами и рассматривает себя как «инородное тело» на Востоке^{333}. Аргументы не блистали убедительностью, но вполне соответствовали вышеприведенным теоретическим выкладкам.

Очевидно, что формирование отношения к Израилю было тесно связано с процессом разделения региональных акторов на «своих» и «чужих», полным ходом развивавшимся на Ближнем Востоке. Израиль в своей региональной политике явно демонстрировал принадлежность к враждебному лагерю. В мае 1957 г. Израиль выступил с заявлением в поддержку «доктрины Эйзенхауэра». Бен-Гурион, объясняя этот шаг в Кнессете, старался подчеркнуть, что он не направлен против СССР, но обусловлен собственными интересами безопасности Израиля^{334}.

Весной 1957 г. в иорданских событиях, спровоцированных пронасеровскими силами с целью устранения монархического режима, Израиль стал опорой США в сдерживании исходивших из Каира угроз прозападному правительству в Аммане. Как указывала российская исследовательница американо-израильских отношений Т.А. Карасова, «именно во время иорданского кризиса начался процесс превращения Израиля в значимого партнера США»^{335}. Еще более весомую помощь Израиль оказал западным партнерам через год, в июле 1958 г., открыв свое воздушное пространство для пролета американо-британских самолетов с десантом для высадки в Иордании, когда Хашемитский режим вновь оказался под угрозой, теперь со стороны иракских революционеров. Советское правительство в специальной ноте правительству Израиля по этому поводу указывало, что «эта позиция делает Израиль прямым соучастником агрессивных действий США и Англии против народов Ливана, Иордании и других арабских государств»^{336}. В советской региональной политике Израилю теперь отводилось место среди наиболее враждебных сил, пособников неоколониальной, империалистической политики.

Крайне негативный отпечаток на советско-израильские отношения накладывало и стремление израильских спецслужб повысить свою значимость в сотрудничестве с американцами за счет передачи разведданных о Советском Союзе. Особенно громкая история была связана с утечкой на Запад доклада Н С. Хрущева на закрытом заседании XX съезда КПСС. Секретный доклад по решению высшей партийной инстанции был разослан ряду дружественных компартий восточноевропейских стран, в том числе Польской объединенной рабочей партии. Из Польши он попал за океан при непосредственном участии израильской контрразведки ШАБАК, и уже 4 июня 1956 г., всего через четыре месяца после XX съезда, выдержки из него были опубликованы в «Нью-Йорк тайме»^{337}. Для СССР широкая огласка разоблачений сталинских репрессий, содержавшихся в докладе, наносила большой урон, влекла серьезные репутационные потери в международном масштабе. В мемуарах видного советского государственного деятеля А.И. Микояна есть свидетельства того, насколько раздражал советское руководство факт утечки важного секретного документа. «Они его (доклад. — Т.Н.) “раскрутили”. Мы бы провели разъяснение так, как сочли наиболее правильным и наименее болезненным. Я до сих пор, когда вспоминаю, ругаю себя, что проголосовал за рассылку текста в правящие партии социалистических стран», — писал он^{338}. Нет сомнений, что в Москве были осведомлены о роли Израиля в этой истории, так навредившей авторитету Советского Союза.

Деятельность Израиля на международной арене при поддержке сионистских организаций капиталистических стран рассматривалась как широкое наступление на лагерь социализма. Так, например, большое недовольство вызывала пропагандистская работа израильских представителей в организациях сторонников мира в странах Европы и Азии. В результате многие видные деятели движения сторонников мира, как считали советские дипломаты, принимали израильскую точку зрения, что единственное препятствие к миру на Ближнем Востоке — арабская враждебность к Израилю, поощряемая Советским Союзом^{339}.

Одной из глубинных мотиваций отрицательного отношения к Израилю была исходившая от него безудержная, а иногда и злобная критика советского строя, произраставшая на почве ограничений выезда советских евреев. Израиль, как и весь западный мир, видел в этом нарушение основных прав и свобод человека. Д. БенГурион неоднократно подчеркивал свое негативное отношение к советскому государству, где отсутствует свобода самовыражения для евреев и не соблюдаются их права. В СССР рассматривали израильские требования в отношении советских евреев как вмешательство во внутренние дела государства, имевшее далеко идущие политические и идеологические цели. МИД жестко реагировал на пропагандистскую деятельность израильских дипломатов, распространявших сионистскую литературу, устраивавших недозволенные, с точки зрения советских властей, встречи в синагогах^{340}.

Именно этот комплекс причин, а не нацеленность Советского Союза на уничтожение Израиля при помощи арабов, как об этом писала в те годы израильская пресса, лежал в основе все усугублявшейся враждебности Москвы в отношении еврейского государства. В беседах с израильскими коммунистами советские идеологи высшего ранга указывали, что «Израиль — национально-буржуазное государство, существующее на законных основаниях, оно не образовалось в результате колониального захвата и его право на существование не вызывает сомнений»^{341}. Они были категорически не согласны, что уничтожение Израиля может быть решением палестинской проблемы. В неофициальных беседах с израильскими коллегами советские представители подчеркивали, что Советский Союз отнюдь не стремится к уничтожению Израиля^{342}. Но в межгосударственной практике накапливавшийся негативизм с советской стороны тормозил нормальное развитие отношений.

На предложение израильского премьер-министра Д. Бен-Гуриона о посещении Москвы (даже без официального приглашения с советской стороны) для разъяснения политики Израиля министр иностранных дел А.А. Громыко в записке в ЦК КПСС указывал на несвоевременность такого визита, «который мог бы быть неправильно понят в арабских и африканских странах и внес бы сомнения в искренность наших отношении с ними»^{343}. На основе этих рекомендаций, которые, видимо, соответствовали общей выработанной политике, было принято постановление ЦК КПСС об отказе израильскому премьеру в его просьбе. Конечно, в качестве причины отказа указывалось, что милитаристские высказывания израильских официальных лиц противоречат заявлениям о миролюбивых стремлениях израильского правительства и его желании улучшить отношения с СССР^{344}.

Израильское руководство не раз выражало готовность направить в Москву ответственную делегацию, чтобы начать переговоры о нормализации отношений между двумя странами. Однако на протяжении первых двадцати лет существования еврейского государства межу СССР и Израилем не состоялось ни одного обмена значимыми государственными визитами. МИД неизменно рекомендовал отклонять все израильские предложения о нормализации сотрудничества, усматривая в них происки, направленные на подрыв советских позиций в арабском мире.

В 1958 г. Д. Бен-Гурион напрямую запрашивал советского посла о возможности получения от Советского Союза тяжелого вооружения (самолетов-истребителей, бомбардировщиков, танков, подводных лодок). Но советское руководство, обеспечивая оружием арабские страны, считало, что «получение Израилем дополнительного количества оружия может только повести к дальнейшему обострению положения в этом регионе». В записке в ЦК КПСС по этому вопросу первый заместитель министра иностранних дел СССР В.В. Кузнецов писал: «Обращение Бен-Гуриона, по-видимому, рассчитано на то, чтобы поссорить Советский Союз с арабскими странами, а в случае отказа Советского Союза производить поставки оружия Израилю оправдать перед общественным мнением увеличение поставок вооружений Израилю западными державами»^{345}.

Члены делегации Израиля во главе с министром иностранных дел Израиля Голдой Меир (Golda Meir) во время открытия XIV сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Нью-Йорк, 15 сентября 1959 г.

Эта непомерная боязнь потерять расположение арабских стран вызывала недоумение у израильтян, которые в беседах с советскими дипломатами не раз задавали им вопрос, почему же отношения с Израилем не мешают США и другим западным странам развивать разнообразные связи и с арабским миром. Действительно, американцы никогда не исключали использования своей экономической и военной помощи даже насеровскому Египту в качестве рычага для «корректировки» арабской политики. Американский президент вполне откровенно заявлял, что если Египту будут предоставляться дополнительные средства, то нужно использовать эту возможность, чтобы заставить Египет следовать более разумной политике^{346}. Из-за отсутствия такой прагматичной гибкости у советского руководства, из-за грубых и не всегда соответствующих действительности оценок израильской политики, возможно, был упущен момент, когда в конце 1950-х гг. еще можно было сбалансировать советский ближневосточный курс, создать основу для выстраивания доверительных отношений с израильской стороной.

Возможности для такой корректировки курса имелись: израильское руководство не раз просило Советский Союз проявить инициативу в организации встречи между Насером и Бен-Гурионом для проведения переговоров по урегулированию арабо-израильских отношений^{347}. С израильской стороны поступали самые заманчивые предложения: в ответ на посреднические услуги СССР Израиль якобы готов был отказаться от тесных связей с западными странами, объявить политику нейтралитета в конфликте между Западом и Востоком^{348}. То есть был реальный шанс попытаться выступить в качестве посредника, переломить ситуацию, когда эту роль выполняли только западные страны, приобрести важные рычаги давления в отношениях с Израилем. Это, в свою очередь, могло бы обеспечить СССР гораздо более высокий статус в регионе. Но если в частных беседах с израильтянами и подчеркивалось, что Москва может наравне с Вашингтоном играть роль в продвижении к урегулированию арабо-израильских отношений, то на официальном уровне превалировали иные представления. В предложениях Израиля усматривали стремление втянуть Советский Союз в арабо-израильский спор, добиться от СССР определенных обязательств в этом деле и тем самым осложнить советско-арабские отношения, расчищая путь американскому проникновению^{349}.

В 1959 г. советский посол в Тель-Авиве еще осмеливался предлагать некоторое расширение экономических, культурных, научных связей с Израилем. Параллельно он считал необходимым разъяснять арабам, что эти шаги ни в коем случае не могут способствовать укреплению государства Израиль, но преследуют лишь практические цели, в том числе ослабление антисоветской сионистской пропаганды и усиление советского влияния в Израиле, что будет выгодно в конечном счете и арабам^{350}. К 1963 г. тон рекомендаций посольства изменился. В них указывалось, что экономическая выгода от торговли с Израилем не окупит политических минусов, при том что Израиль проводит резко выраженный антисоветский курс во внешней политике. Посольство теперь полагало, что, помимо осложнений в отношениях с арабскими странами, расширение связей с Израилем будет использовано им для усиления разведывательной и подрывной деятельности против Советского Союза и ведения сионистской пропаганды среди советских евреев^{351}. Скорее всего, соображения, содержащиеся в посольской депеше, соответствовали представлениям «центра» о месте Израиля в советской ближневосточной политике. С начала 1960-х гг. при администрации Дж. Кеннеди происходили значительные подвижки в американо-израильских отношениях, которые приобретали более стабильный характер, переходя в стадию «неформального альянса». Израиль становился крупнейшим в мире получателем американской помощи, расширялось сотрудничество в военной области и увеличивались поставки американского вооружения. В Вашингтоне все более рассматривали Израиль как важнейший опорный пункт в американской ближневосточной политике. Это не оставалось незамеченным в Москве.

2.6. Советская позиция по арабо-израильскому конфликту в условиях развертывания холодной войны

В этот период советская позиция по конфликту формировалась исходя из отношения арабской стороны к этому вопросу. Среди арабской общественности и на государственном уровне господствовало неприятие Израиля как инородного тела на Ближнем Востоке, еще более обострившееся после его участия в англо-французской военной интервенции против Египта. Насер, приобретший весомые позиции как лидер арабского мира, не был склонен вообще нормализовать отношения с Израилем. Сирийские представители в беседах с советскими дипломатами заявляли, что Сирия «не может пойти на признание Израиля и на признание самого факта раздела Палестины, который арабы считают несправедливым актом и с которым они не смогут согласиться»^{352}. Советская дипломатия исходила из того, что в ближайшее время ни о каких договоренностях между арабами и Израилем речи быть не может, но предлагала добиваться при посредничестве ООН их более-менее мирного сосуществования.

В советских заявлениях часто повторялось, что урегулирование конфликта является отдельной, самостоятельной проблемой, которая должна решаться самими арабскими странами и Израилем. Ряд выдвинутых СССР предложений о совместной разработке четырьмя державами принципов политики на Ближнем Востоке отражали советские намерения застолбить для себя гарантированное участие в ближневосточных делах[61]^{353}. Но никаких конкретных вариантов решения арабо-израильских проблем они не содержали. Западные державы, считая арабо-израильский конфликт главной причиной сохранения напряженности в регионе, предпочитали искать практические пути, которые позволили бы примирить стороны. Интереса к советским предложениям они не проявили. Поэтому важной задачей для советской стороны становилось, во-первых, не допустить реализации западных схем по нормализации арабо-израильских отношений и, во-вторых, продемонстрировать поддержку арабов в вопросе конфликта с Израилем. На практике это выливалось в содействие арабам в блокировании ими любых миротворческих инициатив Запада.

В Вашингтоне непосредственно после Суэцкого кризиса старались развести как можно дальше проблему урегулирования статуса Суэцкого канала и проблемы арабо-израильского конфликта. В американской администрации складывалось мнение, что «коммунизм можно сдерживать без решения всех проблем региона».

Дж. Даллес, известный своей демонстративной приверженностью строгим пресвитерианским принципам, сверял свои внешнеполитические шаги со Священным Писанием. В Ветхом Завете он обнаруживал схожие с современностью проблемы. «Бессмысленно думать, что я могу решить проблемы, которые не смогли решить Моисей и Иисус под водительством свыше», — в шутку, а, возможно, и всерьез говорил американский госсекретарь^{354}. Он больше не считал актуальными свои предложения по урегулированию арабо-израильского конфликта от 1955 г.

В повестке Бермудской конференции (март 1957 г.), ставшей своего рода демонстрацией восстановления особых англо-американских отношений после разногласий из-за политики в Суэцком кризисе, арабо-израильский конфликт затрагивался лишь в ракурсе статуса Газы и Акабского залива. Президент Эйзенхауэр записал в своем дневнике по окончании конференции, что общее мнение сводилось к необходимости предотвращать экстремальные действия с обеих сторон в регионе и отложить поиски решений спорных вопросов на более позднее время^{355}. Однако советская разведка располагала более развернутыми сведениями, которые были переданы египетскому правительству в соответствии с секретным постановлением ЦК КПСС^{356}.

В советской информации сообщалось, что США и Англия договорились на конференции о создании координационного комитета, в чьи задачи входили поиски приемлемой для западных союзников формы хотя бы частичного урегулирования конфликта. В ней указывалось, что, прежде всего, американцы заинтересованы в расселении большей части палестинских беженцев на территории таких стран, как Иордания, Ирак, Ливан, а также в султанатах Аравийского полуострова с выплатой компенсации тем, кто пожелает остаться там для постоянного проживания. При этом арабов предупреждали, что в Вашингтоне продвигается инициатива использования этих беженцев в качестве дешевой рабочей силы для строительства американской военно-стратегической инфраструктуры на Ближнем Востоке. Часть беженцев для успокоения арабов США предложили бы вернуть на территорию, контролируемую Израилем. Помимо этого, вновь возникал «план Джонстона» по обустройству и регулированию водозабора в долине реки Иордан, который, согласно мнению авторов документа, обеспечил бы господство США в регионе. Египту также передавались сведения об интенсивном освоении израильтянами порта Эйлат с упором на строительство мощностей по хранению и перекачке нефти. Для египтян это был особенно болезненный вопрос: они опасались осуществления планов прокладки по территории Израиля альтернативных Суэцкому каналу путей транспортировки нефти.

Консультации, проведенные советскими дипломатами с высшими государственными чиновниками Египта и Сирии, показали, что арабы не проявляют заинтересованности в урегулировании своих отношений с Израилем на тех условиях, которые, как предполагалось, будут продвигать американцы, поставив этот вопрос в ООН. Сирийцы и египтяне категорически утверждали, что не арабо-израильский конфликт является причиной напряженности на Ближнем Востоке, а вмешательство западных стран во внутренние дела государств региона. Что же касается Израиля, то неизменным предварительным условием арабов для каких-либо обсуждений с ним оставалось выполнение им решений, заложенных в резолюциях ООН 1947–1948 гг. Важным фактором, препятствовавшим каким-либо политическим шагам навстречу Израилю, была позиция Г. Насера, считавшего палестинскую проблему важнейшим элементом, способствующим сохранению и упрочению арабского единства. В одной из бесед с советским дипломатом он так сформулировал эту мысль: палестинская проблема — это гвоздь, на котором и висит арабское единство^{357}.

Означали ли заявления о том, что арабы никогда не смирятся с захватом Израилем арабских земель, установку на ликвидацию еврейского государства силовыми средствами? Синайская кампания 1956 г. не была инициирована арабами и, по крайней мере, показала, что арабская сторона вряд ли может одержать тотальную победу над Израилем военными средствами. Многие арабские лидеры, не снимая с повестки дня вопроса о возвращении Палестины арабам, говорили в этот период о необходимости тщательной подготовки к решающему сражению с Израилем. В то же время египтяне и сирийцы под предлогом необходимости снизить агрессивность Израиля продвигали иной, демографический, вариант «достижения равновесия между арабским и еврейским населением» путем «возвращения около миллиона палестинских беженцев на земли, которые были незаконно захвачены Израилем». При этом особый упор делался на том, что в случае постановки вопроса об арабо-израильском конфликте в ООН арабы будут настаивать на принятии решения о прекращении какой-либо эмиграции евреев в Израиль из других стран^{358}. Этот полуутопический вариант демографического удушения Израиля египтяне и сирийцы, видимо, не случайно настойчиво излагали советским представителям. Ведь именно на территории СССР проживало самое большое по численности еврейское население, представлявшее собой иммиграционный резерв для Израиля. Предотвращение иммиграционных потоков еврейского населения становилось важным политическим вопросом в отношениях арабских соседей Израиля с СССР.

Уверенность в захватнических намерениях Израиля диктовала полное неприятие арабами урегулирования статуса Акабского залива на основе принципа свободы судоходства. Министр иностранных дел Сирии С. Битар в особенно утрированной форме представлял советскому послу агрессивные замыслы Израиля по созданию в Акабском заливе плацдарма для дальнейшего наступления на священные для арабов места на Аравийском полуострове. Советскому представителю внушалось, что реализация принципа свободы судоходства приведет к созданию в этом районе опорной израильской военной базы для совместного с империалистами наступления на национально-освободительное движение арабских народов и для подрыва экономики и торговли арабских государств^{359}.

Арабская позиция была, видимо, воспринята советской стороной как основание для торможения инициатив по урегулированию, тем более что советское видение угроз, исходивших от Израиля, перекликалось с представлениями арабов. Арабским странам не без помощи стран советского блока удалось блокировать постановку этого вопроса на сессии ГА ООН в 1957 г. Когда в конце 1957 г. в арабской и европейской печати появились публикации о якобы готовящейся в Москве инициативе по урегулированию конфликта на основе решений ООН 1947 г., советская сторона восприняла их как провокацию, направленную на подрыв советско-арабских отношений.

В конце 1950-х — первой половине 1960-х гг. на первый план в конфликте с Израилем выходит Сирия. После Суэцкого кризиса в приграничной полосе между Египтом и Израилем разместились Чрезвычайные вооруженные силы ООН в составе 3400 человек, и это позволяло предотвращать действия арабских диверсантов из Газы. Граница с Сирией стала для Израиля гораздо более проблематичной. Правящий в Сирии режим партии БААС утверждал свою легитимность, переводя протест, возникавший в связи с внутриполитическими проблемами, на борьбу с Израилем. Сионистский враг в соответствии с баасистской революционной философией становился одним из главных объектов борьбы с империализмом и реакцией. Со своей стороны, израильтяне провоцировали сирийцев, проводя неправомочные сельскохозяйственные работы в демилитаризованных зонах на границе с Сирией. С экономической точки зрения эти земли не представляли большого интереса, но таким образом израильтяне-кибуцники из приграничных поселений утверждали израильский суверенитет на этой территории и свою значимость в качестве щита и меча Израиля^{360}. Сирийцы отвечали обстрелами израильских объектов и военных.

Вооруженные столкновения возникали и из-за того, что Израиль отвергал право арабов на рыболовство в водах Тивериадского озера, которое полностью располагается в его границах. Однако северо-восточный берег озера являлся границей между Израилем и Сирией, что и было основанием для сирийских претензий.

Самой серьезной причиной напряженности между Израилем и Сирией стала в конечном итоге проблема воды. В начале 1950-х гг. Израиль под давлением США и ООН вынужден был отказаться от плана строительства отводного канала из реки Иордан. Арабская сторона также заблокировала все попытки вернуться к американскому «плану Джонстона» по распределению водных ресурсов между Израилем, Сирией, Иорданией и Ливаном, т. к. любое сотрудничество с Израилем рассматривалось его соседями как сдача позиций и косвенное признание еврейского государства. В 1956 г. Израиль в одностороннем порядке приступил к сооружению насосной станции и отводного канала в северо-восточной части озера, которые полностью находились на его территории и должны были обеспечить его потребности в воде для целей ирригации и промышленного развития. По утверждениям израильской стороны, забор воды через эти сооружения не должен был превышать количества, выделявшегося на долю Израиля по «плану Джонстона». Но арабы и, прежде всего, сирийцы были категорически настроены воспрепятствовать этим планам. Как полагают многие исследователи этого вопроса, любые ирригационные схемы рассматривались в арабских странах как фактор наращивания экономической мощи Израиля и, как следствие, его возможностей абсорбции новых потоков иммигрантов, что, соответственно, превращало Израиль в еще более опасного врага и отдаляло перспективу возвращения Палестины арабам^{361}.

Завершение работ по израильскому ирригационному проекту стало одной из главных причин созыва двух важнейших арабских конференций на высшем уровне — в Каире в январе 1964 г. и в Александрии в сентябре 1964 г. На них был разработан собственный арабский проект по отводу вод реки Иордан в ее верховьях, который в случае его реализации существенно сокращал доступные Израилю водные ресурсы. Первые же попытки сирийцев приступить к работам в намеченной зоне были встречены огнем со стороны израильских сил обороны (в марте и мае 1965 г.), а в июле 1966 г. израильская авиация нанесла удары по строившимся объектам. В конечном итоге сирийский проект так и остался нереализованным.

В обстановке нараставших приграничных столкновений особые отношения, установленные Советским Союзом с Египтом и Сирией, обеспечивали ему новую весомую роль в региональной расстановке сил. Особенно острые арабо-израильские инциденты становились поводом для обращения обеих сторон к СССР за поддержкой. В феврале 1960 г., когда сирийцы атаковали израильских фермеров и пограничников в связи с незаконным, с точки зрения арабов, проведением работ в демилитаризованной зоне, Г. Меир, бывшая тогда министром иностранных дел, обратилась к советскому правительству с просьбой сделать «все возможное, чтобы предотвратить военный конфликт между Израилем и ОАР»[62]^{362}, то есть обуздать арабов. В это же время арабы, со своей стороны, требовали от СССР не допустить возрождения Трехсторонней декларации[63]^{363} западных держав, рассматриваемой как угроза целостности и независимости ОАР, и обеспечить ОАР достаточным количеством оружия, чтобы отразить угрозу и со стороны западных держав, и со стороны Израиля^{364}. Характерно, что и третьи страны также признавали, что без участия Советского Союза не может быть решена ни одна из проблем Ближнего Востока^{365}. Даже начальник штаба ООН по наблюдению за выполнением условий перемирия в Палестине, организации, которую западные страны тщательно оберегали от проникновения в нее советских представителей, жаловался советскому послу на неблагоприятные условия, создаваемые Израилем для его деятельности, и отклонение израильтянами любых предложений по усилению контроля ООН над ситуацией на границе с Сирией^{366}. Очевидно, что с этого времени Советский Союз уже рассматривается как сила, имеющая реальные возможности влияния на ситуацию в конфликте.

Главной линией в советской региональной политике оставалось использование конфликта для демонстрации своей поддержки арабских стран. В большинстве случаев ответственность за вспышки вооруженного насилия между конфликтующими сторонами советская сторона возлагала исключительно на Израиль и стоявшие за ним западные державы. Советские дипломаты в беседах с арабскими представителями высказывались в том духе, что действия Израиля инспирируются Западом для обострения обстановки на Ближнем Востоке ради достижения своих политических целей. В Совете Безопасности ООН при обсуждении сирийских и израильских жалоб советские представители в основном солидаризировались с арабской оценкой израильских действий как намеренного экспансионизма и рассматривали их как агрессию. Поддержкой СССР пользовались лишь те резолюции, в которых резко осуждались действия Израиля[64]^{367}.

В ряде случаев, когда отношения с арабской стороной складывались не лучшим образом, советская дипломатия прибегала к манипулятивному использованию конфликта, ограничивая оказание поддержки арабам. Это особенно наглядно проявилось в период обострения отношений с насеровским режимом в конце 1950-х – начале 1960-х гг. В это время советское дипломатическое ведомство не раз давало рекомендации отказаться от безоговорочной поддержки Насера по палестинской проблеме. Показательна и рекомендация правового отдела МИД СССР в связи с задержанием властями ОАР в июне 1959 г. в Суэцком канале нейтрального судна, следовавшего с грузом из Хайфы. Советские правоведы указывали, что «с правовой точки зрения задержание ОАР судов третьих стран, идущих через Суэцкий канал, только в связи с тем, что на борту этих судов обнаруживается груз израильского происхождения, может нанести ущерб многим странам, в том числе и Советскому Союзу, и представляется необоснованным»^{368}. Эти действия, как отмечалось в документе, противоречили и Константинопольской конвенции 1888 г. по Суэцкому каналу. Эксперты предлагали не торопиться оказывать Насеру поддержку с учетом нынешних отношений с ОАР и использовать эту ситуацию для усиления советского влияния. Тем не менее в дальнейшем, невзирая на перечисленные ими правовые нарушения, они рекомендовали поддерживать ОАР в этом вопросе.

Проблема палестинских арабов в этот период рассматривалась международным сообществом исключительно в плоскости обеспечения прав беженцев. Администрация Дж. Кеннеди попыталась в 1961 г. обусловить свою договоренность с Израилем о поставках новейших видов вооружений его согласием на возвращение 100 тыс. палестинских арабов^{369}. Этот вариант был отвергнут и арабами, и Израилем. Советская сторона, пристально следившая за любыми исходившими от Запада инициативами по урегулированию конфликта, немедленно подвергла критике и эти предложения^{370}. Причем за основу этой критики брались, как правило, аргументы арабов, требовавших возвращения всех беженцев. Позиция Израиля, считавшего, что без заключения мира с арабами массовый приток беженцев будет угрожать его существованию, как всегда, игнорировалась.

К концу 1950-х гг. палестинцы как самостоятельная боевая и политическая сила стали проявлять себя на арабской политической арене. В это время происходил процесс объединения отдельных подпольных военизированных группировок в единую организацию ФАТХ (Палестинское национальное освободительное движение). Для многих арабских лидеров, в том числе и в Египте, радикальный настрой ФАТХ на широкие военные действия против Израиля, скорее, был источником проблем. Они опасались, что палестинские партизаны могут втянуть арабские страны в полномасштабную войну с Израилем, к которой они не были готовы. Организация освобождения Палестины (ООП)[65], созданная на арабском саммите в Каире в январе 1964 г., помимо официально провозглашенной цели объединения палестинцев в борьбе за освобождение их родины, должна была обеспечить подконтрольность палестинского движения сопротивления руководству арабских стран. В это же время была создана и Армия освобождения Палестины, подразделения которой, сформированные из палестинских беженцев, располагались на территории Египта, Сирии и Иордании и фактически находились под контролем правительств этих стран.

Советское руководство вплоть до конца 1960-х гг. не видело в палестинцах серьезной самостоятельной политической силы. Настораживал экстремизм ФАТХ, которое базировалось в Сирии и было связано с самыми радикальными элементами в сирийском руководстве. После того как началось формирование ООП, возглавивший организацию Ахмед Шукейри настойчиво добивался приглашения в Москву, но его просьбы оставались без ответа.

С просьбой о посещении СССР обращался и Хадж Амин аль-Хусейни[66], обитавший тогда в Ливане и претендовавший на представительство палестинцев. Но он не рассматривался в Москве как значимая фигура, с которой имело бы смысл вступать в контакты.

Как уже отмечалось выше, у СССР в этот период не было намерений выступать с собственными инициативами по конкретным проблемам конфликта. В советском внешнеполитическом дискурсе акцент делался на снижении общего уровня международной напряженности. Это соответствовало выдвину той советским руководством в послесталинский период программной установке на мирное сосуществование социалистических и капиталистических государств. В программных заявлениях КПСС утверждался тезис о необходимости избавления человечества от гонки вооружений, которая характеризовалась как бессмысленная растрата национальных богатств^{371}.

В то же время Кубинский кризис (октябрь 1962 г.) продемонстрировал со всей очевидностью опасность силового давления на противника в век возросшего ракетно-ядерного потенциала, которым обладали сверхдержавы. Подойдя слишком близко к пропасти ядерного столкновения, сверхдержавы стали предпринимать шаги, предполагавшие взаимные уступки в сфере вооружений. В условиях так называемой конфронтационной стабильности, установившейся после 1962 г., СССР на международной арене продвигал инициативы, которые обеспечивали бы контроль в области испытаний и распространения ядерного оружия, а также создавали бы условия для снижения гонки вооружений и политического урегулирования возникающих конфликтов.

Однако советские миролюбивые инициативы неизбежно наталкивались на их толкование арабами с позиций двойных стандартов. 31 декабря 1963 г. Н С. Хрущев направил послание главам государств и правительств, в котором предлагалось заключить международное соглашение об отказе от применения силы при решении территориальных проблем и пограничных споров. Наиболее исчерпывающая позиция арабов по этому вопросу была изложена в ответном послании Президента ОАР Г. Насера. Он фактически отвергал распространение принципа мирного решения пограничных споров на арабо-израильский конфликт из-за опасности, которая, с его точки зрения, исходила для «миролюбивых народов» от «грубого и жестокого империалистического эксперимента», проводимого «в самом сердце арабской отчизны, в Палестине». Израиль уже в традиционном для арабского дискурса стиле характеризовался как «империалистическая база», препятствующая объединению арабской нации и создающая для нее угрозу, как это подтвердили «обстоятельства тройственной агрессии против Египта в 1956 г.»^{372} Советское послание стало для арабских представителей еще одним поводом продемонстрировать свое полное неприятие израильского государства как такового и нескрываемое намерение рано или поздно вернуть арабам всю Палестину всеми возможными средствами. С советской стороны такая позиция арабских стран фактически не подвергалась критике ни в дипломатических контактах, ни тем более в советских средствах информации. Израильские руководители, заявившие о своем одобрении советских инициатив, высказывали пожелание, чтобы СССР побудил Египет, Сирию, Ливан пойти по пути сокращения вооружений параллельно с Израилем. Но с советской стороны реакции не последовало.

Фактически советские инициативы входили в противоречие с той реальной политикой, которая проводилась Советским Союзом на Ближнем Востоке. В вопросах разоружения, как правило, советская сторона солидаризировалась с позицией арабских стран, для которых наращивание своих вооруженных сил становилось неотъемлемой частью внешнеполитической доктрины. Как отмечал известный американский исследователь Н. Сафран, «модель военного строительства на Ближнем Востоке стала результатом комбинации целого ряда факторов, центром которой являлась изначальная гонка вооружений между Египтом и Израилем»^{373}. В ее развитие СССР вносил существенную лепту, поддерживая египетскую позицию о необходимости вооружаться перед лицом империалистической и израильской угрозы. Содержащиеся в доступных сегодня советских документах сведения говорят о довольно больших объемах вооружений, направлявшихся в арабские страны зоны конфликта, хотя, возможно, они далеко не полностью и не достаточно точно отражают реальную картину. С 1955 по 1967 г. Советский Союз поставил только ОАР и Сирии 700 самолетов и более 1100 танков и другой бронетехники, 4500 артиллерийских орудий и более 1000 противовоздушных орудий. Они также получили значительное количество ракетных установок класса земля-воздух, военных кораблей и другого современного оружия. В советских учебных заведениях было подготовлено более 3000 арабских офицеров^{374}.

Наращивая свой военный потенциал, арабские соседи Израиля, прежде всего Египет, стремились добиться военного превосходства над еврейским государством. Параллельно Израиль предпринимал шаги, чтобы обеспечить себя вооружением с учетом перспективы создания враждебной коалиции всеми арабскими странами. Именно с конца 1963 г. начало развертываться широкое американо-израильское сотрудничество в военной области и стали увеличиваться поставки американского вооружения Израилю^{375}.

Нельзя сказать, что советская дипломатия не замечала тех пагубных для региональной ситуации последствий, к которым ведет арабская политика в отношении Израиля. По следам второй арабской встречи в верхах в Александрии в сентябре 1964 г. советский посол в ОАР писал: «Активизация политики арабских государств в палестинском вопросе, достижение договоренностей об усилении армий стран, граничащих с Израилем, повлекут за собой усиление западников в этом регионе и, вероятно, дальнейшую милитаризацию Израиля»^{376}. Однако раз взятый курс на вооружение арабских стран, который обеспечивал их привязку к СССР, оставался неизменным.

В конце 1950-х – начале 1960-х гг. на Ближнем Востоке постепенно складывается зона противостояния великих держав — СССР и США. Именно этот регион становится своеобразным модельным полем, на котором формируются отношения взаимозависимости между сверхдержавами и их региональными партнерами. Каждая из сторон, зачастую завышая угрозы, исходящие от соперника, стремилась создать наиболее безопасную для сохранения своих позиций среду за счет поддержки тех сил и режимов, в которых видели наиболее надежных и близких если не по ценностям, то по интересам партнеров. Повышение конкурентоспособности Москвы заставляло Запад адаптировать механизмы сдерживания, прибегая под предлогом борьбы с коммунистической угрозой к прямым военным интервенциям и секретным операциям в попытках сохранить на Ближнем Востоке благоприятную для западных интересов политическую обстановку. Советская пропаганда обличала силовые методы Запада как империалистическое орудие, нацеленное на подрыв независимости и суверенитета арабских государств. Это позволяло Советскому Союзу набирать очки на международной арене, закрепляя за собой статус ведущей антивоенной, антиколониальной силы. Позиционирование себя в качестве защитника освобождавшихся от колониальной зависимости стран уже в период Суэцкого кризиса нашло свое продолжение в политике СССР в кризисных ситуациях второй половины 1950-х гг. Военные маневры в приграничных регионах и демонстрация своих военно-морских сил, намеренное напоминание о возросших возможностях в военно-стратегической области — весь этот арсенал предупредительных военных мер становился неотъемлемой чертой советской политики в ближневосточном конфликте. В то же время советское руководство тщательно избегало открытого прямого вмешательства на Ближнем Востоке, хорошо осознавая опасность перерастания локальных конфликтов в глобальное столкновение сверхдержав.

Для Советского Союза вступление на ближневосточную арену в качестве самостоятельного игрока стало несомненной внешнеполитической победой. Политика отстранения СССР от решения ближневосточных проблем, проводившаяся бывшими колониальными державами и США в первые послевоенные годы, очевидно, потерпела провал. Но если в двусторонних отношениях с арабскими странами зоны конфликта это дало положительный эффект, то в поисках решения конкретных арабо-израильских проблем СССР фактически никак себя не проявлял.

Во-первых, сказывалось опасение, что какие-либо инициативы в этой сфере нарушат довольно хрупкое взаимодействие с арабскими странами, которое во многом выстраивалось за счет принятия их позиции в конфликте с Израилем. Во-вторых, в оценках политики Израиля преобладал не столько трезвый анализ региональной ситуации, сколько незыблемый взгляд на еврейское государство как исполнителя воли империалистического Запада. Это препятствовало выработке непредвзятого взгляда на реальные интересы и потребности Израиля. В-третьих, решающую роль в формировании внешнеполитической линии на Ближнем Востоке играли руководители, выросшие из «сталинской шинели».

И хотя Н.С. Хрущев провозгласил курс на мирное сосуществование с капиталистической системой, ему же принадлежала неоднократно повторявшаяся в разных вариациях тирада в адрес Запада «мы вас похороним». В этой борьбе за вытеснение капиталистической системы из мировой истории важная роль отводилась антиколониальным национально-освободительным движениям. Первостепенной задачей в ближневосточном конфликте, в котором видели, прежде всего, намерения империализма задушить стремление арабов к независимости, являлось предоставление Египту и Сирии всех средств, в том числе и вооружения, для обеспечения их безопасности. В результате миролюбивые инициативы Советского Союза не вызывали доверия Запада, а снабжение оружием врагов Израиля способствовало все большей милитаризации региона и развитию гонки вооружений.