Арабо-израильский конфликт в ракурсе советской политики: достижения и потери (1950-е-1967 гг.)

3.1. Египет в центре внимания нового советского руководства

На пленуме ЦК КПСС в октябре 1964 г. НС. Хрущев был отстранен от всех занимаемых государственных и партийных должностей и отправлен в отставку. Часть претензий, предъявленных к его руководству страной, была связана с его политикой на Ближнем Востоке, прежде всего, в отношении Египта. Его действия в период Суэцкого кризиса были названы политическим авантюризмом, из-за которого Советский Союз чуть было не оказался втянутым в большую войну. Жесткой критике подверглись отношения с Г.А. Насером и особенно присвоение ему звания героя Советского Союза, в то время как он, по словам докладчика на пленуме, «душил коммунистов» и провозглашал источником «арабского социализма» Коран^{377}.

Однако смена лидера не означала смену генерального курса на Ближнем Востоке. Новое советское руководство не замедлило подтвердить египтянам, что советская политика в отношении Египта остается без изменений. Уже в ноябре 1964 г. египетская делегация во главе с вице-президентом ОАР А.Х. Амером была принята в Кремле. Избранный Первым секретарем ЦК КПСС Л.И. Брежнев заверил египетских руководителей, что происшедшие в СССР изменения никак не повлияют на советскую политику в отношении арабского мира^{378}. В декабре 1964 г. прибывший на празднование годовщины египетской революции А.Н. Шелепин[67] был свидетелем того, как Г. Насер в своей речи перед ликующей толпой в довольно оскорбительном тоне осуждал США за попытки оказывать давление на Египет угрозами сокращения экономической помощи^{379}. Американцам не нравилась поддержка Насером повстанцев Конго, которая, как указывал президент Л. Джонсон в своем письме египетскому лидеру^{380}, открывала дорогу в эту страну Советскому Союзу и Китаю. Но именно такая позиция Египта в конфликтах в афро-азиатском мире была близка Москве, поскольку она противоречила интересам Запада.

Советская поддержка Египта была подкреплена практическими действиями. Во исполнение своих угроз президент Джонсон значительно сократил поставки пшеницы в Египет, осуществлявшиеся по программе помощи развивающимся странам. Во избежание нехватки важного продовольственного продукта в Египте советское правительство дало указание перенаправить в Александрию суда с зерном, направлявшиеся в СССР из Канады и Австралии^{381}.

Прибывший с официальным визитом в Москву в августе 1965 г. Г. Насер и его соратники были приняты новым советским руководством как привилегированные гости. Л.И. Брежнев, А.Н. Косыгин и другие руководители явно старались убедить египтян, что развитие отношений сотрудничества с их страной было не единоличным выбором Хрущева, а партийно-государственной политикой. Брежнев не поскупился на самые выспренние дифирамбы в адрес египетского президента, назвав его «одним из самых выдающихся лидеров национально-освободительного движения в Африке и на Ближнем Востоке». В совместном коммюнике по завершении визита было подтверждено тесное сотрудничество между двумя странами в политической, экономической, культурной и других областях и подчеркнуто расширение дружественных связей на основе равноправия и взаимоуважения^{382}. Все заключенные ранее соглашения по поставкам советского оружия и оборудования продолжали исполняться, несмотря на большие долги Египта по их оплате. Г. Насеру даже удалось договориться о списании около 500 млн долл, долга за военные поставки^{383}.

Правда, довольно быстро безграничная щедрость периода Хрущева сменилась сдержанностью нового советского руководства в оказании помощи Египту. Было сокращено кредитование египетской экономики, а Насеру предложили провести реформы для ее оптимизации и строить отношения с Советским Союзом на основе взаимовыгодной торговли^{384}. Во время визита А.Х. Амера в Москву в ноябре 1966 г. ему так и не удалось добиться согласия советских руководителей на поставки дополнительных партий танков, а также новейших самолетов МиГ–25. Амеру было указано, что у египетских летчиков нет достаточной подготовки для управления такой сложной техникой. На официальном обеде в честь гостей Брежнев поставил Амера в довольно унизительное положение, сравнив египтян с ребенком, который требует сложную игрушку, не имея ни малейшего представления, как с ней обращаться^{385}. Маршал затаил большую обиду и впоследствии высказывал свои жалобы советскому послу в Каире^{386}.

Просьбы Египта о поставках 400 тыс. т муки были удовлетворены лишь частично. Косыгин, с которым египетский посланник имел четыре встречи в ходе визита, назидательно наставлял Амера в вопросах экономических реформ и отказал в пересмотре сроков погашения египетских долгов^{387}.

Все же прагматические интересы советского государства требовали укрепления связей с самой влиятельной страной арабского мира. С начала 1960-х гг. в советской доктрине безопасности особое внимание уделялось угрозам, исходившим из района Средиземноморья. В Средиземном море находился Шестой флот США, на авианосцах которого базировались бомбардировщики с ядер-ными зарядами. Помимо этого, с 1963 г. американцы направляли в этот регион подводные лодки, вооруженные ракетами «Поларис» с дальностью полета 2500 км. Для СССР это означало, что возрастала угроза атаки ядерных сил Запада, расположенных вблизи советской территории. В разработанной в послевоенный период военно-морской доктрине, автором которой был адмирал С.Г. Горшков, как один из стратегических приоритетов выдвигалась нейтрализация угрозы со стороны авианосцев Шестого флота и подводных лодок с «Поларисами». Для выполнения этой задачи необходимо было обеспечить присутствие советского военного флота в Средиземном море на постоянной основе. Это, в свою очередь, требовало создания условий в прибрежных портах для технического обслуживания кораблей и отдыха команд. Кроме того, Советский Союз была заинтересован в приобретении площадок для базирования военно-морской авиации. Собственными авианосцами СССР к 1960-м гг. не располагал. Югославия как один из возможных вариантов базирования исключалась из-за категорического отказа И.Б. Тито вступать в какие-либо военно-политические союзы с СССР. В 1961 г. стали недоступны и порты в Албании после разрыва с ней дипломатических отношений.

Наиболее подходящим вариантом для решения проблем военно-морского базирования становился Египет. В декабре 1961 г. Главнокомандующий военно-морским флотом СССР адмирал С.Г. Горшков впервые посетил Египет во главе высокопоставленной советской делегации. С приходом нового руководства после снятия Н.С. Хрущева вопрос о военно-морских базах, по утверждениям некоторых зарубежных авторов, стал основной темой всех советско-египетских переговоров^{388}. Не случайно, видимо, Советский Союз снабжал египтян информацией об американских планах расширения баз в Северной Африке и размещения на них ракетного оружия. В беседах с египетскими дипломатами советские представители подчеркивали, что в случае американского удара с одной арабской территории по объектам в другой арабской стране Советский Союз не сможет ответить должным образом^{389}. Насер упорно сопротивлялся созданию советских баз, опасаясь неблагоприятных последствий такого решения для его отношений с США. После второго визита Горшкова в Каир в марте 1965 г. египтяне дали разрешение лишь на единовременный заход советских военных кораблей в порт Эс-Саллум^{390}. Несмотря на все аргументы советской стороны в попытках убедить Насера в преимуществах расширения советского военно-морского присутствия как щита против вероятной американской агрессии, до войны 1967 г. удалось добиться согласия Насера лишь на шесть ежегодных заходов советских кораблей в египетские порты.

Помимо военно-стратегических интересов, Египет (ОАР) рассматривали как ценного для СССР партнера на международной арене. В 1960-х гг. советские позиции в развивающемся мире подвергались эрозии. Несмотря на то, что объем советской экономической помощи развивающимся странам с 1959 г. по 1968 г. увеличился более чем в два раза, а общий объем долгосрочных кредитов, предоставленных СССР на цели экономического развития, превысил 4,5 млрд руб.^{391}, это не гарантировало выбора ими политической ориентации на советский блок, не исключало вероятности перехода власти к правым силам. Смена просоветских режимов в Индонезии, Гане, свержение в Алжире президента А. Бен Беллы, ориентировавшегося на социалистический лагерь, вынужденный самороспуск компартии в Египте в 1965 г. — это лишь некоторые наиболее значительные события, свидетельствовавшие о том, что просоветский характер национально-освободительных движений подвергался эрозии.

Режим Насера сохранял заинтересованность в тесных дружественных отношениях с Советским Союзом и в ряде случаев способствовал продвижению советских интересов в международных отношениях, хотя и преследуя при этом собственные цели. В 1965 г. произошло серьезное осложнение отношений Египта с Федеративной Республикой Германии, когда Насеру стали известны подробности секретного соглашения о поставках Израилю больших партий вооружений через правительство ФРГ на предоставленный США кредит. Ответный удар был нанесен по самому болезненному для западных немцев месту: Насер пригласил главу Германской Демократической Республики В. Ульбрихта посетить Египет с официальным визитом. В контексте послевоенных международных отношений Восточная Германия, рассматривавшаяся как советский сателлит, не признавалась самостоятельным государством многими членами международного сообщества. Западногерманское правительство предпринимало решительные шаги для изоляции ГДР на международной арене. Прием, оказанный В. Ульбрихту в Каире в феврале 1965 г., был важным прорывом для восточногерманского государства, глава которого впервые посещал страну не из социалистического лагеря. В свою очередь Западная Германия провела переговоры с Израилем об установлении дипломатических отношений, которые завершились обменом посольствами в мае 1965 г. Вследствие этого десять арабских стран, в том числе Египет, разорвали дипломатические отношения с ФРГ. Но Насер не пошел на дипломатическое признание гдр, мотивируя это нежеланием усугублять раскол в арабском мире[68].

Дипломатическое признание ГДР, в том числе рядом арабских стран, произошло в 1969–1970 гг. В этой истории действия Насера, конечно, соответствовали интересам СССР, который требовал от правительства ФРГ отказаться от претензий на единоличное представительство немцев, признать послевоенные границы в Европе и согласиться с существованием ГДР как второго германского государства.

В Москве не могли не оценить сделанные Насером шаги в направлении преодоления международной изоляции ГДР. По дипломатическим каналам египетскому правительству сообщалось о содержании переговоров, проводившихся между Израилем и ФРГ, в том числе о требовании израильтян отозвать из Египта немецких специалистов — разработчиков новейших видов вооружений^{392}. В Израиле тогда большую обеспокоенность вызывало привлечение немецких ученых, работавших в нацистской Германии, к участию в так называемом египетском ракетном проекте, выполнявшемся с начала 1960-х гг. Моссад развернул большую агентурную сеть, чтобы держать под присмотром все исследования в этой области в Египте. В конечном итоге «ракетный проект» был остановлен из-за нехватки средств у египетского правительства и бегства немецких специалистов, ставших мишенью для израильских спецслужб. По утверждениям израильского автора, советская разведка, работавшая в Каире, оказывала помощь египтянам в обезвреживании взрывных устройств, направлявшихся немецким ученым в письмах-ловушках^{393}.

Внешние проявления сотрудничества не исключали противоречивого отношения к Египту и его лидеру в высшем советском руководстве. Чрезмерная сосредоточенность на фигуре египетского президента, «насероценризм» раздражал наиболее ортодоксальную часть партийной верхушки. В окружении египетского президента складывалось впечатление, что самые бескомпромиссные идеологи высказывались в пользу переориентации на коммунистов в арабском мире и на Востоке в целом^{394}.

В новых обстоятельствах перед советским руководством вставал вопрос, как совместить марксистско-ленинскую концепцию о руководящей роли компартий в революционных преобразованиях с реалиями освобождавшихся стран. Там лидерами движений за национальную независимость становились, как правило, буржуазные националисты, представители армии, люди, далекие от коммунистической идеологии, а то и враждебные ей.

Уже с начала 1960-х гг., видимо, в соответствии с установками партийных идеологических инстанций, советская научная мысль включилась в разработку теории «социалистической ориентации» или «некапиталистического пути развития», которую представляли в качестве творческого развития коммунистических концепций мирового революционного процесса и классовой борьбы. Ее главное содержание состояло в том, что освободившиеся от колониальной зависимости страны на первом этапе могут идти к социализму своим путем, не через «диктатуру пролетариата». В значительной степени на опыте египетских преобразований в советской науке развивались идеи, что борьба против империализма и феодализма заставляет слаборазвитые страны делать выбор в пользу социализма^{395}.

Проводившиеся президентом Г. Насером реформы, направленные на модернизацию страны, расценивались в Москве как движение от антиколониальной к антикапиталистической революции. Принятые в Египте в июле 1961 г. законы о национализации советские эксперты сочли вторым национально-демократическим этапом египетской революции^{396}. В советской концепции революционной демократии указывалось, что силы, закреплявшиеся у власти в этих странах, приходили к выбору социалистического пути через антиимпериалистический национализм^{397}. Отсюда делался вывод, что «социализм — естественное логическое завершение всего процесса развития национально-освободительной, национально-демократическои революции»^{398}.

Как писал Е.М. Примаков, «главным стимулом для создания теории “социалистической ориентации” стало стремление укрепить радикальные режимы на Ближнем Востоке, убрать их из-под прицела местных компартий»^{399}. Он утверждал, что идеология таким образом становилась служанкой политики. Схожую точку зрения высказывал и К.Н. Брутенц, много лет проработавший на руководящей должности в Международном отделе ЦК КПСС. Он считал, что «в 60-е и в 70-е годы идеологические мотивы, окрашенные ностальгическими мировоззренческими эмоциями, не игнорировались. Но в каждом или почти в каждом конкретном случае решающими неизменно оказывались сверхдержавные политические и военно-стратегические интересы»^{400}.

В целом отделение вопросов межгосударственных отношений от идеологического контекста, видимо, становилось одной из важных задач выработки внешнеполитического курса в «постхрущевский» период. Недаром А.А. Громыко писал в записке в Политбюро 13 января 1967 г.: «Для придания еще большей гибкости и эффективности нашей политике в отношениях с США следовало бы официальные внешнеполитические выступления и акции Советского правительства более четко ставить преимущественно в плоскость межгосударственных отношений, а социологические и идеологические аспекты борьбы двух систем, а также критику политики США и других западных империалистических государств с идеологической точки зрения, если и поскольку это не затрагивает сферы отношений между государствами, вести преимущественно по линии партии, общественных организаций и печати»^{401}. Такая постановка вопроса, как писал посол А. Добрынин, послужила основой внешнеполитического курса СССР в отношении США. Фактически в этом раскрывалась суть политики детанта.

Однако в отношении стран, встававших на путь самостоятельного развития в постколониальный период, действовали иные соображения. Необходимо было убедить собственных твердокаменных партийцев, да и советскую общественность, а также зарубежных коммунистических ортодоксов, что сотрудничество с мелкобуржуазными националистическими режимами не является отходом от единственно верного марксистско-ленинского учения, что в конечном итоге они выбирают предлагаемую научным коммунизмом модель развития.

А.А. Громыко видел в Насере именно такого лидера, который, как он считал, постепенно и неуклонно подходил к пониманию марксизма-ленинизма^{402}. Советские арабисты настойчиво доказывали, что Насер ведет Египет по пути социалистического развития, что его собственные взгляды эволюционируют в сторону научного понимания социализма^{403}. Правда, любые поползновения внедрять в головы египетских курсантов, обучавшихся в советских военных академиях, основы научного коммунизма, помимо знаний о военных науках, завершались протестами высшего египетского командования в адрес маршала А.А. Гречко, министра обороны СССР^{404}.

Как представляется, фигура египетского президента в большой степени продолжала определять характер отношений Советского Союза с его страной. А.А. Громыко, вспоминая о своих встречах с Насером, говорил: «Поступательный ход развития советско-египетских отношений стал во многом следствием глубокого знания Насером интересов страны и понимания им миролюбивого курса советской политики»^{405}. Харизма Насера действовала безотказно и на советского министра иностранных дел, и на рядовых сотрудников советского дипломатического и военного представительств, и на работавших в Каире журналистов. В.А. Кирпиченко, карьерный советский разведчик, проведший не один год в Каире в период правления Насера, называл его одним из последних романтиков в политике. Советским людям особенно импонировала непритязательность и скромность Насера в личной жизни, бескорыстное служение своей стране^{406}. Если западные дипломаты и оппоненты Насера внутри страны характеризовали его как озлобленного против всего мира диктатора, опиравшегося в своем правлении на масштабный репрессивный аппарат^{407}, то в советском восприятии он был борцом за справедливость, осознававшим, что Египту не дождаться помощи от империалистов ни в развитии экономики, ни в укреплении оборонного потенциала, ни в освобождении захваченных арабских земель.

3.2. Советско-сирийские отношения

В отношениях СССР с Сирией, которая после выхода из ОАР в сентябре 1961 г. переживала нестабильные времена, перелом наступил, видимо, в 1963 г. Национальный конгресс партии БААС в октябре 1963 г. принял новую программу, свидетельствующую о важных идеологических новшествах. В ней содержались элементы марксистско-ленинской доктрины и терминологии и выдвигалась довольно радикальная концепция социализма. Самыми важными ее пунктами были установка на национализацию основных отраслей экономики, признание необходимости участия трудящихся масс в руководстве экономическим и политическим развитием страны, укрепление руководящей роли партии трудового народа как революционного авангарда, гарантирующего свободу трудовым классам и обеспечивающего быстрое развитие страны. К середине 1965 г. в собственность государства перешло три четверти сирийской экономики^{408}. Для Кремля масштабная национализация и избавление от иностранной собственности стали важными знаками перехода страны на путь некапиталистического развития. Газета «Правда» писала: «Меры, предпринятые Сирией, направлены против антинациональной политики сирийского крупного капитала. Они также направлены против иностранного капитала, рассматривающего Сирию как выгодный объект для эксплуатации»^{409}. Благосклонное отношение части баасистского руководства к сотрудничеству с коммунистами, как вспоминал Примаков, также позволяло рассчитывать на существование в партии «прогрессивных сил»^{410}.

Этапной вехой в отношении Москвы к Сирии стал происшедший в стране в феврале 1966 г. переворот, в результате которого к власти пришли представители левого крыла партии БААС. В СССР новый режим был воспринят как окончательный выбор сирийским народом пути социализма, тем более что новые руководители не упускали возможности заявить советским покровителям о своей приверженности идеям марксизма^{411}. В совместном коммюнике по итогам визита сирийской делегации в Москву в апреле 1966 г. стороны выразили убежденность в том, что «социалистическое переустройство является наилучшим путем для преодоления этапа отсталости, освобождения трудящихся, осуществления полного расцвета производительных сил и раскрытия творческой энергии народных масс»^{412}. Для Москвы особенно значимыми фактами стало включение в правительство представителя компартии, а также разрешение Генеральному секретарю Сирийской компартии X. Багдашу вернуться в Дамаск после восьми лет изгнания.

Сирия становилась для СССР и его союзников по социалистическому блоку одной из важнейших арабских стран, своего рода компенсацией за потери, понесенные из-за смены просоветских режимов в молодых независимых государствах Азии и Африки.

На поддержку и укрепление ее экономической независимости и ускорения темпов хозяйственного развития направлялись большие средства. Из общей суммы всех займов и кредитов (500,2 млн долл.), полученных, по некоторым оценкам, Сирией к 1967 г., вклад стран социализма составлял около 70% (347,7 млн долл.), в том числе на долю СССР приходилось примерно 44% (219,5 млн долл.)[69]^{413}{414}. Одной из важнейших вех в советско-сирийском экономическом сотрудничестве стало заключенное в декабре 1966 г. соглашение о предоставлении Сирии долгосрочного кредита на сооружение гидроэнергетического комплекса на р. Евфрат. Это должно был стать своего рода аналогом советско-египетского сотрудничества в Асуане.

Зарубежные авторы нередко довольно упрощенно толкуют смысл вложений, которые Советский Союз, а вслед за ним и страны социалистического лагеря делали в развитие Сирии и других стран с подобными радикальными режимами в афро-азиатском мире. Так, например, израильский историк Я. Рои писал, что режимы в «третьем мире» оценивались по тому, насколько их можно было использовать для создания инструментов силы в соответствии с потребностями формирования советской внешней политики в противостоянии с США^{415}. Конечно, военно-политическое измерение имело первостепенное значение при выборе курса, в том числе на Ближнем Востоке. Но технико-экономическое сотрудничество с Сирией рассматривалось и как орудие воздействия на характер социально-экономических преобразований в стране. Для советской стороны важно было не только укрепление собственных региональных позиций в противостоянии с глобальным соперником, но и продвижение идей хозяйственного устройства в том варианте, который считался в Москве единственно правильным. Именно по этому критерию, а также по уровню антиимпериалистической риторики определялась «прогрессивность» арабских режимов.

Режим баасистов отличала самая непримиримая среди всех арабов позиция в отношении Израиля. Борьба против «сионистского образования», «марионетки американского империализма» являлась неотъемлемой частью революционной идеологии БААС. В сложной экономической ситуации, когда в середине 1960-х гг. позиции режима внутри страны были очень шаткими, угроза израильской агрессии была подходящим поводом, чтобы перенаправить массовое недовольство на внешнего врага. Российский исследователь истории Сирии писал: «Напряженность в отношениях с Израилем и лозунги о “сионистской угрозе” активно использовались дамасским режимом для отвлечения внимания населения страны от внутренних неурядиц»^{416}. Именно представители Сирии выступали с самыми яростными призывами к войне с Израилем, за что более умеренные арабские лидеры называли их «пруссаками Ближнего Востока»^{417}.

На официальном уровне советская дипломатия оценивала призывы Сирии к войне с Израилем как демагогические и авантюристические. Советское руководство отчетливо давало понять сирийским баасистам, что оно не намерено поощрять ни его сверхагрессивность в отношении Израиля, ни завышенные претензии на ведущую роль среди антиимпериалистических сил в арабском мире. Довольно прохладный прием был оказан прибывшей в Советский Союз в январе 1967 г. сирийской делегации во главе с С. Джадидом, заместителем секретаря партии БААС^{418}. Делегация не была принята Брежневым, и в целом визит получил очень незначительное освещение в советской прессе, что являлось явными признаками недовольства сирийскими властями, чей экстремизм мог привести к катастрофическим последствиям.

В середине 1960-х гг. сирийский режим становится главным спонсором палестинской военизированной организации ФАТХ. Дамаск разрешил подразделениям этой организации использовать тренировочные базы в Сирии, а после февраля 1966 г., по утверждениям израильских авторов, ее действиями и военной подготовкой в основном руководил сирийский генштаб^{419}. Первая крупная диверсионная операция ФАТХ была проведена 2 января 1965 г. на израильской линии водовода в районе Тивериадского озера. С января 1965 г. по июнь 1967 г. палестинские боевики провели 122 рейда на территорию Израиля, которые в основном не достигли поставленных целей. Палестинские акции осуществлялись главным образом с территории Ливана и Иордании, что порождало конфликтные отношения правительств этих стран с сирийским режимом. Призывам ФАТХ к немедленной войне с Израилем, поддерживавшимся Сирией, противостоял и Насер. Он говорил: «Израиль — нелегкая проблема, и те, кто требуют неразумных атак против Израиля, приносят еврейскому государству победу на тарелочке… война не игрушка. И если нет уверенности в победе, зачем идти на риск?»^{420}

В этом же русле предотвращения широкомасштабных военных действий выстраивалась и советская позиция относительно поддержки Сирией диверсионной деятельности палестинской организации ФАТХ. Министр иностранных дел А.А. Громыко в записке в ЦК КПСС писал: «Имея в виду, что диверсионная деятельность палестинской организации “Аль-Фаттах” на территории Израиля может повести к крупным осложнениям в этом районе, совпосол в Дамаске уже сделал соответствующее представление премьер-министру Сирии Зуэйну»^{421}. Советский посол в Израиле Д.С. Чувахин также считал необходимым рекомендовать сирийскому правительству отмежеваться от диверсионной деятельности против Израиля и прекратить восхвалять ее в печати и по радио, поскольку это «бросает тень на само правительство и активно используется недругами Сирии для подрывной деятельности»^{422}. Однако в частных беседах, как свидетельствовали баасисты, отдельные представители советского руководства поощряли сирийскую политику поддержки ФАТХ[70]^{423}. В зарубежных работах высказывается предположение, что эти расхождения отражали противостояние радикально настроенной партийной верхушки во главе с Брежневым и более умеренного во внешнеполитических вопросах Косыгина^{424}.

В сфере пропаганды общепринятыми оставались инвективы в адрес Израиля в связи с его репрессалиями против соседних арабских стран в ответ на военные и террористические акции против него. Израиль обвиняли в том, что он специально усиливает напряженность в приграничных районах, содействуя внешним империалистическим силам в их планах по ликвидации действующего режима в Сирии[71]. Израильские рейды против палестинских баз на территории Иордании характеризовались в советской печати как гангстерские, их сравнивали с действиями США во Вьетнаме. Советские дипломаты также упорно подчеркивали, что организаторами приграничных инцидентов могут быть зарубежные, в частности американские, спецслужбы и их агентура. Их цель, как полагали в советском МИДе, — отвлечение внимания мировой общественности от войны во Вьетнаме и создание трудностей для демократического правительства Сирии^{425}. Источники информации, служившие основанием для таких заявлений с советской стороны, остаются неизвестными. В то же время советское руководство, бесспорно, было осведомлено о реальном положении дел. Так, например, король Иордании Хусейн в беседе с советским послом предупреждал, что именно сирийское правительство поощряет деятельность «подрывной организации “Аль-Фаттах”, которая базируется в Сирии и направляет свои отряды в Израиль через Иорданию и Ливан»^{426}. Представители сирийских властей совершенно однозначно указывали, что арабский народ Палестины имеет право на законную борьбу за освобождение своей родины, хотя и отрицали свою причастность к действиям палестинцев^{427}.

Из доступных документов из архива США явствует, что в этот период американское правительство отказывало в официальном признании представителям ООП и не собиралось развивать с палестинцами какие-либо широкие контакты^{428}. В то же время американская дипломатия выражала серьезную озабоченность «новыми формами угроз международной безопасности, которые представляют нелегальные инфильтрации через государственные границы хорошо подготовленных солдат и террористов», практикующиеся не только коммунистическими странами, но и другими силами^{429}. Таким образом, нападения палестинских военизированных отрядов и их диверсии против Израиля, проводившиеся при поддержке Сирии, с самого начала рассматривались американцами как террористическая деятельность.

Израильские акции возмездия тем не менее вызывали у администрации США неоднозначную реакцию. Так, 13 ноября 1966 г. израильская армия провела самую крупную за этот период вооруженную операцию в районе Хеврона в арабской деревне Самуа, расположенной на Западном берегу р. Иордан, т. е. на иорданской территории. Арабские жители этого района, по сведениям израильтян, поддерживали и укрывали палестинских партизан. Рассчитанная как молниеносный массированный удар операция превратилась в настоящее сражение, особенно после вмешательства иорданской армии, в результате которого погибли 15 иорданских солдат и более 50 получили ранения. С израильской стороны погиб один человек и десять получили ранения. Кроме того, были жертвы среди иорданского гражданского населения (по разным данным, от 3 до 6 человек), а также было разрушено, по данным израильской армии, сорок домов (в ООН приводились в три раза большие цифры)^{430}. Вследствие операции Израиля по всему Западному берегу прокатилась волна антиправительственных протестов палестинцев, направленных и против самого главы государства — короля Хусейна. Устойчивость режима Хашемитов, рассматривавшегося в Вашингтоне как региональная опора Запада в море арабского радикализма, была подвергнута серьезному испытанию.

Израильская неосмотрительность привела американское руководство в полную ярость. Эбану, израильскому министру иностранных дел, выговаривали за открытие нового источника беспорядков на Ближнем Востоке, за подрыв всей американской доктрины баланса сил, которая основывалась на поддержании статус-кво в Иордании и предотвращении ее захвата Египтом, Сирией или палестинцами. Израилю указывали, что «правильной» целью его атак должна быть Сирия, правительство которой поддерживает терроризм, и тогда его действия нашли бы полное понимание у США^{431}. Так что советские выводы относительно американских намерений использовать Израиль против сирийцев были в определенном смысле справедливы. Но военные столкновения в приграничных зонах все же происходили по сугубо внутренним причинам конфликтной ситуации.

Советская сторона в этот период, по-видимому, имела мало информации о происходящем в палестинском сопротивлении. Как писал работавший в эти годы в Египте советский дипломат В.И. Колотуша, «на ближневосточной арене появился палестинский фактор, который поначалу был чем-то новым, неожиданным, требовавшим осмысления»^{432}. Судя по записке, направленной А.А. Громыко в ЦК КПСС в конце 1966 г., в советском МИДе еще не было четкого представления о том, как соотносятся между собой палестинские организации ФАТХ и Организация освобождения Палестины. Но в Москве сложилось определенное мнение, что за всеми экстремистскими планами палестинцев стоит «повысившаяся активность китайцев, которые готовят у себя кадры палестинских партизан, стремясь к открытию “второго Вьетнама”» на Ближнем Востоке^{433} Израильский автор Г. Ларон, рассматривая ситуацию с позиций сегодняшнего дня, полагает, что китайский след в деятельности палестинских партизан был «страшилкой», выдуманной в Москве, и не имел отношения к реальному положению дел на Ближнем Востоке^{434}. Однако в более ранних израильских исследованиях указывалось, что в первые четыре года существования ООП (1964–1968 гг.) организация пользовалась исключительно китайской поддержкой^{435}. Жесткая конкуренция между СССР и КНР за контроль над всеми силами, претендовавшими на роль национально-освободительных движений в Азии и Африке, подстегивала Москву обратить более пристальное внимание на разворачивающуюся деятельность палестинских партизан. Но и в преддверии Шестидневной войны советская военная разведка ха-рактеризировала ФАТХ как небольшую по численности террористичеки-саботажную организацию палестинских беженцев, которая не пользуется поддержкой населения арабских стран и вынуждена ограничиваться мелкими партизанскими и террористическими актами на территории Израиля^{436}.

3.3. Отношения СССР с Израилем

К середине 1960-х гг. в советском ближневосточном дискурсе четко зафиксировано, что Израиль стал на сторону тех, кто хочет сохранить колониальные порядки, кто препятствует обретению арабскими странами реальной независимости. Этот лейтмотив звучал во всех беседах советских дипломатов с израильскими представителями^{437}.

Эти заключения делались на основании действий Израиля на региональном уровне, направленных против сил, рассматривавшихся Москвой в качестве своих союзников. В 1960-х гг. Израиль в обеспечение своей безопасности резко активизировал разведывательную и агентурную работу по всему Ближнему Востоку. В Каире израильская военная разведка АМАН сотрудничала с французской разведкой, обеспечивая французов информацией о деятельности Фронта национального освобождения Алжира в египетской столице. Особое подразделение АМАН помогало французам тайно провозить в Каир взрывчатку для организации убийств членов Фронта^{438}.

В Йемене Моссад в сотрудничестве с британской и саудовской разведками организовывал массированную военную помощь роялистам против пронасеровских революционеров^{439}. Один из самых сведущих израильских экспертов в тайной дипломатии Яаков Херцог, занимавший с 1965 г. должность генерального директора канцелярии премьер-министра Израиля, предлагал американцам организовать консорциум умеренных региональных стран (Иран, Саудовская Аравия, Иордания, Эфиопия, Кения) для поддержки государства Федерация Южной Аравии, которое намечалось создать. Израиль тайно, «из-за кулис» направлял бы деятельность этого регионального объединения^{440}.

Особенно резонансным было похищение и убийство в Париже в октябре 1965 г. одного из видных оппозиционных деятелей Марокко Мехди Бен Барки. Он был связан с рядом радикальных революционных движений, в том числе с кубинским режимом, с алжирским ФИО. Уже в недавние годы благодаря рассекреченным в Чехии архивным документам чешский историк выяснил, что М. Бен Барка работал на чехословацкую секретную службу и будто бы готовил антимонархический переворот в Марокко. Операция по его ликвидации была организована марокканской и французской разведками. В это дело оказались вовлеченными и агенты Моссад. Незадолго до этого Моссад получил от марокканской разведки жизненно важные для Израиля пленки звукозаписи с арабского саммита, проходившего в Касабланке, на котором рассматривались и вопросы борьбы с Израилем. За это марокканские «коллеги» потребовали помощи в организации ликвидации М. Бен Барки. Дело имело очень большой резонанс во Франции и до сих пор следствие по нему не закрыто. В Израиле причастность спецслужб к политическому убийству за рубежом также вызвала скандальные разбирательства в правительственных кругах и заставила пересмотреть политику использования агентуры Моссад в интересах других государств^{441}.

Таким образом, израильские спецслужбы, активно участвовали в секретных операциях, подрывавших позиции тех сил, которым социалистические страны оказывали поддержку как своим союзникам в борьбе против империализма. В свою очередь, советские спецслужбы в войне разведок выступали на стороне недавно обретенных арабских союзников. В 1965 г. израильская разведка потеряла сразу двух своих глубоко законспирированных агентов в Каире и в Дамаске. Оба были разоблачены с помощью резидентов советской разведки. Лучший агент Моссад в Дамаске, ставший уже легендой Эли Коэн, был обнаружен с помощью предоставленного резидентурой советского ГРУ пеленгационного оборудования, которое позволило засечь его передатчик^{442}. Такую же помощь оказала советская резидентура в Каире в разоблачении опытного оперативника Вольфганга Лотца, работавшего на АМАН^{443}.

Это противостояние разведок не могло не вызывать внутренней неприязни к Израилю у тех, кто имел доступ к соответствующей информации, — у советских дипломатов-арабистов, у арабистов из военных ведомств и спецслужб. Помимо этого, Израиль продолжал проводить секретные операции, непосредственно направленные против СССР. В 1966 г. Моссад предпринял так называемую операцию «Бриллиант», в ходе которой удалось завербовать иракского военного летчика Мунира Редфа. За вознаграждение в миллион долларов и помощь в вывозе его семьи из Ирака он перегнал в Израиль свой самолет МиГ–21 советского производства. Изучение технических характеристик и тестирование самолета израильскими пилотами обеспечили израильским ВВС неоценимое преимущество во время войны 1967 г. в боях с египтянами и сирийцами, на вооружении которых находились советские МиГи. Израильтяне также предоставили угнанный самолет для ознакомления американским партнерам, что, как полагают некоторые авторы, придало новый стимул американо-израильским отношениям в военной области, а позже способствовало приобретению Израилем новейших американских истребителей Г–4 «Фантом»^{444}.

Несмотря на общую атмосферу враждебности в отношении Израиля на всех уровнях принятия внешнеполитических решений в советском партийно-правительственном аппарате, все же и арабский радикализм и бескомпромиссность в отношении еврейского государства вызывали критические замечания. Об этом можно судить, например, по высказываниям первого и единственного в то время советского израилеведа Г.С. Никитиной, содержавшимся в статье в закрытом спецбюллетене Института народов Азии[72], предназначенном исключительно для служебного пользования. Никитина писала: «Влиятельная националистическая прослойка в арабских странах, а также отдельные националистически настроенные арабские руководители не желали и не желают считаться с правом народа Израиля на самоопределение и государственное существование»^{445}. В условиях строгого следования установкам, исходившим из высших партийных инстанций, такие суждения советского автора, по-видимому, не были исключительно его личным мнением. Ведь и К.И. Брутенц свидетельствовал, что в Международном отделе ЦК КПСС не все одобряли «неприлично одностороннюю, антиизраильскую позицию» советской прессы, некоторые «неодобрительно относились к неразборчивой, тотальной кампании против сионизма», которая велась под контролем Отдела пропаганды и агитации^{446}. Израильские коммунисты, встречавшиеся в 1966 г. с М.А. Сусловым и Б.Н. Пономаревым[73], сообщали, что им было зачитано письмо, в котором указывалось, что советское партийное руководство осуждает любые проявления антиизраильского шовинизма, особенно в арабском мире^{447}.

Вполне вероятно, в партийно-правительственном аппарате возникало ощущение, что необходимы корректировки в подходе к отношениям с Израилем. В этом русле следует рассматривать деятельность посла Д.С. Чувахина, возглавившего советское дип-представительство в Тель-Авиве в конце 1964 г. Он заметно изменил тон направляемых в Москву рекомендаций. Чувахин высказывал мнение, что в Израиле есть силы, искренне добивающиеся улучшения советско-израильских отношений, и встречные шаги СССР значительно усилили бы позиции прогрессивных сил, к которым он относил и наиболее умеренные круги в правительстве Л. Эшкола, и израильских коммунистов. Его рекомендации состояли в том, что необходимо пересмотреть в сторону расширения план культурных обменов с Израилем; пойти на расширение научных связей; возобновить выгодные для советской стороны торговые сделки; более объективно освещать в советской печати и по радио события, связанные как с внутренней, так и с внешней политикой Израиля^{448}.

Рекомендации Чувахина основывались на серьезных изменениях, происшедших в руководстве Израиля к середине 1960-х годов. Лидер нации, один из отцов-основателей еврейского государства Д. Бен-Гурион, многие годы занимавший должность премьер-министра, летом 1963 г. окончательно ушел в отставку. В Советском Союзе Д. Бен-Гуриона считали враждебным политическим деятелем, своим внешнеполитическим курсом превратившим Израиль в придаток империализма на Ближнем Востоке. Группу его соратников нередко именовали «кликой Бен-Гуриона». Приход к власти более умеренной группировки во главе с Л. Эшколом, принадлежавшей к правящей лейбористской сионистской партии МАПАИ, был воспринят в советских дипломатических кругах как возможность для улучшения советско-израильских отношений. Советское посольство сообщало в Москву в конце 1964 г., что «Эшкол глубоко убежден в жизненной необходимости для Израиля нормализовать отношения с Советским Союзом, т. к. он считает, что это единственный путь для страны выйти из того политического тупика, в котором она оказалась к настоящему времени в результате безрассудной, агрессивной политики его предшественника»^{449}.

Нормализация отношений с Советским Союзом рассматривалась в Израиле как важная внешнеполитическая задача. Настойчивое стремление израильских политиков заручиться поддержкой СССР было вызвано разнообразными причинами: левые силы рассчитывали использовать просоветские настроения в израильском обществе, сохранявшиеся в том числе благодаря вкладу Советского Союза в победу над фашизмом во Второй мировой войне, в политической борьбе, разворачивавшейся в Израиле. Правительство Л. Эшкола, трезво оценивая возросшую роль СССР в региональных делах, склонялось к тому, что его необходимо более активно привлекать к участию в урегулировании положения на Ближнем Востоке. Кроме того, молодое еврейское государство испытывало многочисленные трудности в экономической сфере. Нормализация торговых отношений с таким могущественным партнером, как СССР, могла бы способствовать решению ряда проблем. Был расчет и на то, что связи с СССР и социалистическими странами помогут нейтрализовать негативные стороны имиджа Израиля в глазах его афро-азиатских партнеров, экономические отношения с которыми развивались особенно бурно в этот период.

После полутора лет пребывания в стране посол Д.С. Чувахин утвердился во мнении, что «если заморозить наши связи с Израилем на их нынешнем уровне еще на ряд лет, то это отрицательно скажется на наших государственных интересах в этом регионе»^{450}. В Записке на имя министра иностранных дел СССР от 21 марта 1966 г. логика его рассуждений такова: необходимо использовать внутриполитическую борьбу в стране для поддержки умеренных настроений в правящих кругах и их борьбы за изменение официальной внешней политики. Это поможет приблизить Израиль к лагерю нейтрализма. Особенно важно, что Чувахин осмеливается ставить вопрос перед руководством о необходимости скорректировать всю политическую работу с арабскими странами: с его точки зрения, следовало делать акцент на разъяснении им бесперспективности решения арабо-израильского конфликта силой оружия, подчеркивать отличие политики Л. Эшкола от экстремистской, агрессивной линии Д. Бен-Гуриона. Существенным моментом являлась и его рекомендация указывать при контактах с арабскими представителями на легитимность Израиля, признание Советским Союзом и другими социалистическими странами его права на существование. Такая линия, по мнению посла, могла бы способствовать сковыванию крайнего национализма в арабском национально-освободительном движении и изменению «установок на то, что арабо-израильский конфликт может быть решен лишь путем уничтожения Израиля»^{451}.

Чувахин позволял себе высказывать соображения по поводу арабо-израильского конфликта, которые не во всем совпадали с официальными указаниями, приходившими из центра. В связи с приграничными инцидентами Москва неизменно требовала заявлять протест израильскому правительству против его действий в отношении соседних стран. Но Чувахин ставил вопрос о непродуктивности возложения вины за рост напряженности, в частности на сирийско-израильской границе, исключительно на одну сторону^{452}.

Конечно, нельзя преувеличивать «революционность» позиций Д.С. Чувахина. Как советский посол он действовал в русле заданной советской политики, определившей место Израиля «в империалистическом лагере, противостоящем Советскому Союзу и другим социалистическим странам, “неприсоединившемуся миру”». В то же время он пришел к пониманию, что односторонняя поддержка арабов на Ближнем Востоке не соответствовала действительным советским интересам. Ведь Советский Союз, как он полагал, далеко не исчерпал всех возможностей для оказания влияния на внешнеполитический курс Израиля благодаря изменившейся расстановке сил внутри страны. Оказался справедливым его анализ положения в регионе, четко определивший пагубность некритического отношения Советского Союза к установкам арабских лидеров на войну, к их агрессивной риторике угроз физического уничтожения Израиля, к антиизраильской, антиеврейской пропаганде, нараставшей в арабских странах. Обстановка нагнетания напряженности и военной угрозы способствовала росту шовинистических страстей в израильском обществе. Это, в свою очередь, укрепляло те круги, которые были настроены на решение конфликта с арабами исключительно силовыми средствами, что в конечном итоге и привело к войне в июне 1967 г.

Вспоминая о событиях тех лет в начале 1990-х годов, посол Д.С. Чувахин, уже будучи человеком преклонных лет, говорил: «…тогда мы старались проводить на Ближнем Востоке политику, которая нравилась бы только арабам. Выступает, например, советский посол перед руководящими деятелями Всемирного еврейского конгресса в Тель-Авиве с докладом о внешней политике Советского Союза, а некоторые арабские страны высказывают по этому поводу свое недоумение, запрашивают у Москвы объяснений. И руководство МИД тут же проявляет беспокойство, направляет “строгий запрос” в посольство, вместо того чтобы дать понять арабам беспочвенность их претензий…»^{453}. Речь здесь идет о крайне негативной реакции в иракской печати на упомянутое Чувахиным выступление. По этому поводу заведующий отделом стран Ближнего Востока МИД СССР А.Д. Щиборин, отчитывая посла, указывал ему на «необходимость проявлять особую осторожность и большую гибкость в выступлениях по вопросам обстановки на Ближнем Востоке и нашей политики в этом районе, а также …более разборчиво выбирать аудитории, перед которыми он выступает»^{454}.

Несмотря на подобные «провинности», Д.С. Чувахин не был снят с должности и не был отправлен в отставку. По-видимому, его позиция могла находить понимание на среднем руководящем уровне в советском внешнеполитическом ведомстве, а, возможно, и на более высоком уровне руководства страны. Можно только предположить, что Д.С. Чувахин был опытным человеком, состоявшим на дипломатической службе с 1938 г., и вряд ли стал бы рисковать, если бы не рассчитывал на поддержку.

Однако в советских руководящих кругах превалировала стереотипная точка зрения, что расширение любых связей с Израилем — экономических, культурных, научных, в сфере туризма — будет использовано им для усиления разведывательной и подрывной деятельности против Советского Союза и ведения сионистской пропаганды среди еврейского населения. Израиль рассматривался исключительно как пособник «в осуществлении планов империалистических держав на Ближнем Востоке» независимо от того, какое правительство приходило к власти. В его стремлении улучшить отношения с СССР видели лишь инспирированную Соединенными Штатами хитрую уловку для нанесения ущерба советским интересам в регионе.

Внутренняя политика играла второстепенную роль в вопросе о перспективах сближения с Израилем. Улучшение отношений с Израилем ставилось в зависимость от его внешней политики, его поворота от прозападной ориентации к политике разрядки между двумя блоками. Под этим подразумевалась полная поддержка советских предложений на международной арене и отказ от применения силы в отношении арабских стран. Это были нереалистичные требования, выполнение которых могло поставить под угрозу безопасность Израиля. К тому же заинтересованность Израиля в свободной эмиграции советских евреев и давление, которое он пытался оказывать на Советский Союз в связи с этим, являлось, как уже было сказано выше, одной из причин постоянного обострения отношений между двумя странами. Советский посол в США А.Ф. Добрынин писал, что «непродуманная запретительная политика советских властей в отношении эмиграции из СССР» усиливала общую нездоровую обстановку^{455}. В результате, несмотря на ряд факторов, благоприятствовавших развитию двусторонних отношений в середине 1960-х гг., Москва так и не воспользовалась появившимся шансом.

3.4. Особенности советского подхода к арабо-израильскому конфликту

Новое советское руководство не изменило подхода к арабо-израильскому конфликту, на который в оказывали сильное влияние арабская политика и пропаганда. Арабы демонстрировали категорическое неприятие любых попыток продвинуться в сторону политического урегулирования с Израилем, даже исходивших от арабских лидеров. Ярким примером этого стало выступление президента Туниса X. Бургибы весной 1965 г. с инициативой о проведении переговоров между Израилем и палестинскими арабами на основе плана ООН по разделу Палестины 1947 г. Он предлагал арабам признать Израиль в границах, установленных ООН в 1947 г., в обмен на возвращение в Израиль палестинских беженцев. В арабском мире предложение переговоров с Израилем вызвало бурю негодования и было расценено как предательство. Правда, и израильский премьер Л. Эшкол признал нереальными переговоры о мире с арабскими соседями на основе резолюции 1947 г. Общая позиция израильского правительства была выражена в емкой фразе А. Эбана: «Яйцо, разбитое 18 лет назад, нельзя сложить снова»[74]^{456}.

Москву, видимо, вполне удовлетворяла оценка инициативы Бургибы как результата деятельности американских сионистов, возможно, при консультации с Израилем, которую дал египетский дипломат, замминистра иностранных дел ОАР Ахмед Фекки в беседе с советским послом В.Я. Ерофеевым^{457}. Тем не менее по прошествии многих лет известный советский ближневосточник Е.Д. Пырлин, бывший как раз в те годы одним из руководителей ближневосточного отдела МИД, посвятил этой малоизвестной попытке миротворчества несколько страниц в своей монографии, назвав ее первой ласточкой, которая, к сожалению, не делает весны^{458}.

Арабы очень тщательно отслеживали любые высказывания советских представителей о возможности мирного урегулирования конфликта. В Каире, например, вызвали резкое неприятие слова советского дипломата о том, что было бы хорошо, если бы «дух Ташкента»[75] восторжествовал во взаимоотношениях между арабами и евреями, и что Советский Союз был бы готов к посредничеству между сторонами, если бы они об этом попросили^{459}. Во избежание осложнений с арабскими странами Москва вновь и вновь подтверждала, что выступает на стороне арабских народов «в борьбе против происков империализма на Ближнем Востоке».

Многие исследователи арабо-израильского конфликта пытались разобраться в причинах ненависти, которую Израиль вызывал у арабов. На ранних этапах, в 1950-х гг. и в начале 1960-х гг. насеровский панарабизм, как полагали некоторые авторы, был нацелен не только на политическое, но и на территориальное объединение арабов. Чисто с географической точки зрения Израиль был барьером, физическим препятствием для объединения арабского мира. Он мешал Египту справляться с сирийскими сецес-сионистами, препятствовал вмешательству в Иордании и установлению там режима, соответствующего интересам насеровского Египта^{460}. Недаром в 1950-х гг., еще до Суэцкого кризиса американцы для того, чтобы преодолеть блокировку Насером любых предложений по урегулированию проблем с Израилем, разработали проект эстакады в южной части Негева. Эта воздушная магистраль должна была пройти над израильской дорогой, ведущей к Эйлату, и обеспечить соединение Египта с Иорданией. Насер с большим юмором отнесся к этой идее: «А что будет, если у араба наверху возникнет естественная потребность, и все это попадет на крышу израильского автомобиля?» — спрашивал он. И сам же отвечал: «Будет война»^{461}.

Один из известных современных израильских историков Б. Моррис считает, что если непосредственно перед Суэцким кризисом уничтожение Израиля не входило в задачи арабской политики, то после 1956 г. произошла радикализация конфликта, и арабы стали говорить о «третьем раунде», т. е. о третьей попытке уничтожения Израиля^{462}. Враждебность арабского мира к еврейскому государству значительно усилилась из-за его участия в империалистическом заговоре против Египта и нападения на него. Получили подтверждения заявления многих арабских лидеров о том, что Израиль является троянским конем империализма на Ближнем Востоке.

Арабы вполне определенно объясняли причины своего неприятия Израиля, и наиболее четко эти формулировки звучали из уст президента Г. А. Насера. Он утверждал, что все спорные вопросы с Израилем условны, в то время как главным является агрессия, совершенная против «части арабского отечества» — Палестины, и вытекающая из этого угроза для всех арабских стран. В насеров-ском нарративе Израиль был создан империализмом, чтобы поставить под контроль «отчизну арабской нации»^{463}.

Похоже, что в СССР не вызывала сомнений адекватность антиизраильской риторики арабских руководителей ближневосточной реальности. Высшее партийное руководство было убеждено, что «вопрос не в национальном характере конфликта, а в том, что это столкновение между силами империализма и порабощения народов и теми, кто отстаивает национальное освобождение, демократию и социальный прогресс»^{464}. Отрицание национальной составляющей в конфликте как основы вражды арабов и израильтян было главным элементом советской позиции на раннем этапе, когда важно было утвердить «классовую» сущность событий, объяснить на пропагандистском поле причины сотрудничества с арабскими странами.

Вопрос об уровне угроз Израилю, исходивших от его арабских соседей, в советском внешнеполитическом дискурсе всегда связывался с экспансионистской политикой самого еврейского государства. Любые разъяснения израильской стороны, например, о том, что участие Израиля в военной кампании против Египта в 1956 г. было спровоцировано в том числе действиями федаинов с египетской территории, опровергались советскими дипломатами как несостоятельная пропагандистская версия. Израильтянам указывали, что советское правительство располагает данными о планах израильского Генштаба, в соответствии с которыми израильская граница должна была проходить по Суэцкому каналу[76]^{465}. Советская пропаганда утверждала, что Израиль спекулирует на численном превосходстве арабов, на заявлениях отдельных арабских деятелей об уничтожении Израиля, преувеличивает степень боеспособности и вооруженности арабских армий. Это дает возможность Израилю, как полагали советские пропагандисты, оправдывать милитаризацию страны и получать моральную поддержку извне.

В советских академических исследованиях происходила систематизация знаний и оформление внешнеполитического опыта в основные концепции о характере арабо-израильского конфликта, о его причинах и следствиях. Методом этого анализа оставалась марксистско-ленинская теория в ее приложении к историческим условиям середины XX века, но уже с широким использованием доступного документального и монографического материала западных авторов. Пожалуй, наиболее яркими образцами такого рода исследований стали монографии Е.М. Примакова «Анатомия ближневосточного конфликта» и «История одного сговора»^{466}. Их автор, один из самых известных специалистов по Ближнему Востоку, занимал руководящие должности в институтах Академии наук СССР, исполнял ответственные конфиденциальные поручения высших советских инстанций[77]. Его работы в советское время не могли не отражать тех взглядов, на основе которых формировалась политика.

Е.М. Примаков признавал, что главную роль в определении позиции арабских государств в отношении Израиля играет израильско-палестинский конфликт. Борьба за владение Палестиной, трагедия палестинского народа, как указывал автор, предопределили отношение к Израилю соседних арабских государств. Но не менее важной в этиологии конфликта он считал политику Израиля, основывавшуюся на планах территориальных захватов. Именно территориальная экспансия рассматривалась им как узловая часть политики сионистского руководства, начало которой было положено в период Первой мировой войны. Примаков утверждал, что одной из целей присоединения Израиля к англо-французской интервенции против Египта в 1956 г. было именно расширение границ государства, что эти же устремления были одной из главных причин Шестидневной войны в июне 1967 г.^{467} Такая трактовка израильской политики позволяла оправдывать и нападение арабских государств на Израиль в 1948 г., и даже шовинистические призывы к его уничтожению, которые, в советской интерпретации, исходили от арабских экстремистов и порождались израильским экспансионизмом.

На взгляды Примакова-ученого не мог не повлиять его карьерный опыт журналиста-арабиста, работавшего в том числе в Египте, его личные отношения с представителями правящих кругов целого ряда арабских стран. Идеологически выдержанная оценка израильской политики, которая, в советской интерпретации, была направлена против патриотических, антиимпериалистических сил в арабских странах, сопровождалась довольно тенденциозным изложением насеровской политики в отношении Израиля. Утверждения о том, что Насер как политический деятель был далек от предубежденного отношения к израильтянам, звучали малоубедительно. В своих работах автор не упоминал ни о закрытии Египтом Суэцкого канала для прохода судов, направлявшихся в Израиль, ни о причастности египетского, а затем сирийского руководства к подготовке вооруженных нападений на территории Израиля.

Как ни странно, некоторые современные зарубежные, в том числе израильские исследования перекликаются с оценками, которые давали советские авторы в своих работах пять десятилетий тому назад. Современный израильский историк из Иерусалимского университета Г. Ларон ставит под сомнение традиционный исторический дискурс об экзистенциальном уровне угроз Государству Израиль, исходивших от арабского окружения в 1967 г. В своей работе, посвященной войне 1967 г., Ларон, анализируя документы и мемуарные источники, приходит к заключению, что Г. Насер всячески стремился отодвинуть войну с Израилем. В беседах со своими приближенными он не рассчитывал, что вопрос с Израилем может быть решен на протяжении его жизни, и предполагал, что борьба между Израилем и арабами затянется не менее чем на сто лет. В публичных же выступлениях египетский президент вынужденно повторял мантру о неизбежности войны с Израилем только для того, чтобы сохранить лидерство в арабском мире^{468}.

На протяжении многих лет в израильской историографии превалировала версия, что плоды молниеносной победы в июне 1967 г. были неожиданностью для высшего израильского руководства. Однако ставшие доступными архивные документы позволяют сделать вывод, что военное планирование израильской армии предусматривало расширение территориальных границ в ходе военных действий. На протяжении почти двадцати лет в израильском политическом и военном истэблишменте существовала обоснованная убежденность, что линии перемирия, установленные в результате военных действий в 1948–1949 гг., делают государство весьма уязвимым перед военной опасностью, исходившей от враждебного арабского окружения. В августе 1963 г. одно из подразделений Генштаба Армии обороны Израиля подготовило инструкцию, касавшуюся организации военного управления территориями. В документе раскрывались вероятные направления экспансии, которые, с точки зрения военных, должны были стать целью следующей войны. К таким территориям относились Западный берег р. Иордан, Синай, Сирийские высоты и Дамаск и юг Ливана до р. Литани. Авторы плана не исключали, что международное давление может заставить Израиль уйти с завоеванных территорий. Однако рассматривался и такой благоприятный вариант, который позволил бы удерживать оккупированные территории в течение неопределенного времени^{469}.

Как утверждает израильский историк, Л. Эшкол, став премьер-министром в 1963 г., с удивлением обнаружил, что «генералы настроены использовать следующую войну для расширения границ Израиля»^{470}. Например, Э. Вейцман, до 1966 г. командовавший израильскими ВВС, постоянно убеждал летчиков, что «сегодняшние границы не являются священными… мы должны изменить их в следующей войне»^{471}. Другой высокопоставленный израильский генерал У. Наркис, командовавший в 1967 г. Центральным военным округом, вспоминал, что когда 5 июня разрабатывались операции по захвату районов Иерусалима к востоку от «зеленой линии», им двигало «желание, жившее в каждом из нас с 1948 г., — завершить дело, которое нам не удалось тогда…»^{472}. И. Рабин, будучи начальником Генштаба, также высказывал мнение, что «военный удар (по арабским армиям. — Т.Н.) и завоевание территорий должны идти рука об руку»^{473}. Ларон полагает, что именно израильский военный истэблишмент, манипулировавший общественным мнением и влиятельными политическими лидерами, создавал ту атмосферу неотвратимой опасности, в которой в конечном итоге было принято решение о нанесении превентивного удара^{474}. Причем открытие военных действий было не самообороной, а четким рациональным решением в ситуации, когда баланс сил говорил о том, что Израилю не грозит военное поражение. Это существенным образом меняет взгляд на характер арабо-израильской войны 1967 г.

Конечно, нельзя отрицать, что проблема враждебности в арабоизраильских отношениях многослойна и причинно-следственные связи ее перехода в военную стадию не были прямолинейными. Выбор путей решения конфликтной ситуации зависел от многих переменных, и мотивация военных кругов с обеих сторон была не последним фактором. Однако все это не может заслонить реального пафоса отрицания Израиля, который был присущ арабской политике. Любые рассуждения о том, что у Г. Насера не было планов войны с Израилем, плохо совместимы с его заявлениями о неизбежности войны арабов с Израилем, о готовности нанести удар по Израилю в случае его нападения на Сирию, которые неоднократно цитировались в телеграммах из советского посольства в Каире^{475}. Руководители разных арабских стран также не раз говорили советским дипломатам, что в стратегической перспективе Насер собирался начать войну против Израиля, хотя в середине 1960-х гг. это не подразумевалось в его тактических маневрах^{476}.

Как уже было сказано выше, еще более воинственную позицию занимало сирийское руководство. Министр иностранных дел Сирии в беседах с советским послом подчеркивал, что партия БААС руководствуется «теорией народно-освободительной войны против Израиля, предусматривающей широкую организацию трудящихся масс и их подготовку к ведению такой войны в будущем вместе со всем арабским народом»^{477}. Да и «умеренный» иорданский король прямо говорил советским дипломатам, что основной задачей, стоящей перед всеми арабами, является «ликвидация сионистской угрозы»^{478}. Судя по тому, что арабы отводили, по словам Хусейна, три года на укрепление своей военной мощи, именно такой целевой срок был назначен, чтобы дать «решительный отпор» Израилю.

Однако после замещения сил ООН египетской армией на Синайском полуострове и закрытия Тиранского пролива во второй половине мая 1967 г. египтяне продолжили наращивать военные приготовления, как об этом свидетельствовали данные израильской разведки^{479}. В этих условиях как иначе, чем военную консолидацию арабских стран против Израиля, можно было толковать заключение египетско-иорданского военного договора 30 мая, к которому 4 июня присоединился Ирак? Тем более что в высказываниях египетского президента содержались прямые угрозы в адрес Израиля. В конце мая он заявлял, что любые агрессивные действия Израиля против Сирии и Египта обернутся тотальной войной против него и главной целью будет уничтожение Израиля^{480}.

Трудно сказать, было ли советское руководство действительно убеждено, имея секретную информацию (документальное подтверждение которой до сих пор отсутствует), что именно арабы являются жертвой израильских агрессивных намерений, в то время как с их стороны нет угрозы существованию Израиля. Все же профессионалы-ближневосточники могли бы трезво оценивать ситуацию. Но в советский период идеологические каноны и политическая целесообразность требовали оставаться в русле заданных партийно-правительственных установок. В советском академическом нарративе вина за создание обстановки провокаций и угроз в отношении соседних стран возлагалась исключительно на Израиль. Египетская сторона, наоборот, изображалась в качестве миротворца, все предложения которой о поисках решения спорных вопросов якобы отвергались агрессивным Израилем. Советские авторы со ссылками на пресс-конференцию Насера от 28 мая 1967 г. упоминали о будто бы выраженной им готовности возобновить деятельность смешанной египетско-израильской комиссии по перемирию, договориться о взаимном отводе войск, приступить к глобальному обсуждению палестинской проблемы^{481}. Действительно, весной 1967 г. египетское правительство было не против возобновления работы комиссии ООН по перемирию, только в качестве предварительных условий отвергались любые меры, например разметка границ, которые могли бы означать признание Израиля и прекращение состояния войны. Что же касается выступления египетского президента на упомянутой пресс-конференции, то оно было выдержано в бескомпромиссном тоне и переполнено агрессивными обвинениями в адрес Израиля. Он заявлял, что Израиль создан силами империализма, которые передали ему большую часть территории Палестины, и именно это является главные актом агрессии, что права палестинцев должны быть восстановлены во всей Палестине и что арабы никогда не примут никаких условий сосуществования с Израилем. Насер и на этот раз повторил аргумент египетского правительства, что Израиль не имеет права претендовать на порт Эйлат, построенный на территории, незаконно оккупированной им уже после подписания в феврале 1949 г. соглашения о перемирии^{482}. Публичное оглашение такого жесткого набора претензий к Израилю вряд ли могло рассматриваться как основа для миротворческой деятельности.

Все же искаженное представление причинно-следственных связей в ближневосточном конфликте было обусловлено зависимым положением академического сообщества в советской политической системе, где научная деятельность стояла на службе заданных политических и идеологических интересов. В своей поздней работе, написанной уже в постсоветский период, Е.М. Примаков признавал, что израильские военные приготовления в середине мая 1967 г. были нацелены на то, чтобы «покончить с активностью палестинцев, которых поддерживала Сирия, и предотвратить возможность создания палестинских лагерей на территории, граничащей с Израилем»^{483}. Рассуждая о победе арабского странового национализма над идеей арабского единства, он отмечал, что проблема безопасности Израиля сохраняется, но она видоизменилась и больше не идентична проблеме выживаемости государства^{484}. Это можно рассматривать как косвенное признание, что на ранних этапах конфликта экзистенциальная угроза Израилю, исходившая от арабского окружения, не была сугубо пропагандистской уловкой израильского руководства.

3.4. «Хотели ли русские войны»: советская политика в условиях роста напряженности в зоне конфликта

В отечественной историографии советская политика в условиях роста напряженности в зоне конфликта в 1966 — первой половине 1967 г. оценивается вполне однозначно: советское руководство категорически не хотело войны^{485}. В Москве стали задумываться о необходимости ослабления напряженности в регионе. Во время визита А.Х. Амера в СССР в ноябре 1966 г. советский премьер А.Н. Косыгин впервые, по утверждению М. Хейкала, поставил вопрос о возможностях снижения уровня вооружений в регионе^{486}. Однако израильский историк М. Орен, признавая, что Советский Союз никогда не поддерживал эскалацию насилия в конфликтной ситуации, отмечал, что к середине 1966 г. эта сдержанность начинала постепенно исчезать^{487}. По-видимому, эти оценки отражают суть противоречия, которое всегда было присуще советской политике в арабо-израильском конфликте: с одной стороны, стратегические интересы требовали всемерно поддерживать арабов в их воинственности в отношении Израиля, а с другой — опасения, что локальный конфликт перерастет в большую мировую войну, заставляли прибегать к мерам сдерживания в отношении сторон конфликта.

После февральского переворота в Сирии стало очевидным повышенное внимание Москвы к сирийскому направлению ближневосточной политики. Транслируемая сирийским режимом идеологическая близость с марксистскими доктринами, и при этом его слабость и нестабильность[78] заставляли советское руководство особенно внимательно следить за всеми событиями в регионе, которые потенциально могли рассматриваться как подготовка антисирийских акций. Созванное после февраля 1966 г. срочное совещание военно-политического блока СЕНТО, совещание тринадцати американских послов в ближневосточных странах, активизация американского и британского военно-морского присутствия в портах Бейрута и Хайфы, по соседству с Сирийской республикой, — все это, с советских позиций, имело целью дестабилизацию ситуации вокруг Сирии. Поощрение Сирией деятельности палестинских боевиков, которые с иорданской территории совершали подрывные акты против Израиля, вызывало обострение отношений между двумя странами. Советское правительство усматривало в этом очередные попытки Запада заставить Иорданию вмешаться во внутренние дела Сирии и в специальном заявлении предостерегало короля Хусейна от следования такой политике^{488}.

Военные столкновения на сирийско-израильской границе, ответственность за которые, по крайней мере в публичном пространстве, возлагалась исключительно на Израиль, беспокоили Москву из-за возможности повторения 1956 г. теперь уже в варианте сговора Израиля и США в целях свержения сирийского режима. Обвинения Израиля в концентрации войск на сирийской границе для нанесения удара по арабской стране повторялись в целом ряде советских заявлений на протяжении этого периода. Так, в заявлении советского правительства, которое 25 мая 1966 г. было передано израильскому послу К. Кацу, а затем продублировано 28 мая в виде заявления ТАСС, говорилось, что «Советское правительство располагает сведениями о концентрации в настоящее время израильских войск на границах с арабскими странами. Эта концентрация приобретает опасный характер в связи с тем, что она осуществляется одновременно с ведущейся в Израиле враждебной кампанией против Сирии»^{489}. Советская сторона подчеркивала недопустимость угроз применения военных мер против Сирии, которые она усматривала в выступлениях израильских руководителей, и указывала, что такие действия являются нарушением Декларации о недопустимости вмешательства во внутренние дела государств, принятой на XX сессии ГА ООН. В то же время и сирийцев предостерегали от необдуманных действий в отношении Израиля, которые могут привести к широкомасштабному военному конфликту на Арабском Востоке^{490}.

Такая концентрация внимания на Сирии, не свойственная предыдущим этапам советско-арабских отношений, объяснялась, видимо, и переосмыслением чрезмерного «египтоцентризма», присущего политике времен Н.С. Хрущева. В Египте происходил процесс размежевания политических сил, появлялись, как писал Хейкал, американское и русское «лобби»^{491}, в окружении Насера все отчетливее звучали голоса тех, кто подталкивал его к преодолению разногласий с США. Египетский посол в Вашингтоне М. Камель утверждал в июне 1966 г., что он сильно рисковал своей карьерой, когда, будучи в Каире, приложил немало усилий, чтобы убедить Насера и других египетских руководителей в необходимости ясно дать понять США, что правительство ОАР стремится к улучшению отношений. Он передал в Госдепартамент мнение Насера, что, проводя умеренную конструктивную политику, избегая тесной ассоциации с СССР и коммунистами, соблюдая американские нефтяные интересы и заморозив вопрос с Израилем, Египет удовлетворил требования США и может рассчитывать на налаживание отношений^{492}.

Не вызывает сомнений, что советское руководство было осведомлено о проамериканских настроениях в окружении Насера. И хотя военно-стратегическое сотрудничество с Египтом развивалось по нарастающей, советское руководство было заинтересовано в создании дополнительного военного плацдарма в Сирии, который обеспечивал бы советское военное присутствие, сравнимое с Египтом^{493}.

В русле стратегии удержания Насера в поле советского влияния выстраивалось и видение военно-политической ситуации в регионе. Советские представители предупреждали египетских дипломатов, что в связи с выходом Франции из военной структуры НАТО[79] в Соединенных Штатах повысится заинтересованность в создании новых военных баз на южном побережье Средиземного моря. Получаемая советской стороной информация якобы давала основания полагать, что Египет, как и Сирия, могут оказаться под прицелом американских ракет, размещенных на территориях соседних арабских стран — Марокко, Туниса, Ливии. В этой связи в СССР опасались, что «ЦРУ может быть использовано для создания условий, которые приведут к вооруженному конфликту в регионе. Египет будет объявлен агрессором и последует американское вторжение на его территорию, которое будет представлено как усилия по поддержанию мира»^{494}. С учетом этого Египту предлагалось не только усилить кампанию против размещения иностранных баз на территории арабских стран, но и более настойчиво стремиться к преодолению межарабских противоречий и всячески избегать любых шагов, которые могут привести к большой арабо-израильской войне. Египет также предостерегали от обольщения посулами американской помощи, которая в конечном итоге может оказаться наживкой, предназначенной для разрушения Египта^{495}.

Как представляется, советская сторона, видимо, не без умысла завышала перед своими арабскими партнерами степень угроз, исходивших от внешних, нерегиональных сил. Очевидно, что главной задачей было пресечение любых попыток разворота в сторону США. Но не менее важной, особенно из-за накалявшейся все больше и больше региональной атмосферы, становилась задача предотвращения большой войны, сдерживание арабского радикализма в отношении Израиля. Война на Ближнем Востоке рассматривалась как прямая угроза безопасности СССР. Немаловажным фактором были геополитические соображения: не раз советские представители указывали, что ближневосточный регион расположен на таком же расстоянии от советских черноморских портов, как Волгоград от Москвы, и это, с точки зрения советских властей, требовало уделять ему повышенное внимание в советской доктрине безопасности.

В этих условиях необходима была большая маневренность для сдерживания и арабов, и израильтян. Израильская сторона, например, отмечала, что выступление А.Н. Косыгина в Национальной Ассамблее Египта во время его визита в мае 1966 г. было выдержано в значительно более умеренных тонах, чем того, вероятно, хотелось бы принимающей стороне^{496}. Советские руководители полагали, что были приняты достаточные меры для того, чтобы помочь арабам, как говорил Л.И. Брежнев, выработать правильную политическую линию в отношении разгоравшегося кризиса на Ближнем Востоке. «Мы говорили арабским представителям, что постоянные враждебные заявления сирийских лидеров и лидеров ОАР и их призывы к “тотальной национально-освободительной” войне с целью ликвидации Израиля могут стать как раз тем горючим материалом, который поможет Израилю и стоящим за ним империалистическим кругам разжечь пожар на Ближнем Востоке», — напоминал Генеральный секретарь в своем известном докладе на пленуме ЦК КПСС 20 июня 1967 г., когда военные действия уже были прекращены^{497}.

Израильский посол сообщал из Москвы, что в беседах с ним советские дипломаты особо подчеркивали усилия Советского Союза, предпринимаемые, чтобы убедить арабов в бессмысленности угроз в адрес Израиля, которые они к тому же не в состоянии реализовать. «Но не все в Сирии зависит от желаний Москвы», — передавал посол слова директора ближневосточного отдела советского МИД^{498}.

Советские дипломаты, работавшие в это время в Каире, вспоминали, что передачи каирской радиостанции «Голос арабов» приобретали совершенно разнузданный и безответственный характер^{499}. Один из известных египетских радиожурналистов с арабским красноречием, достойным лучшего применения, в полной эйфории обещал отправить всех израильтян на обед средиземноморским рыбам^{500}. Неистовство арабской пропаганды, сохранявшаяся напряженность на сирийско-израильской границе не могли не вызывать беспокойства израильского руководства, которое не раз обращалось к Советскому Союзу с просьбой оказать влияние на арабов для предотвращения вооруженного конфликта. Эшкол даже предлагал встретиться с советскими руководителями в любом месте и в любое время для обсуждения создавшегося положения. Однако МИД не рекомендовал высшим партийным инстанциям принимать это предложение, считая, что Израиль хочет снять с себя ответственность за ситуацию, в которой повинны экстремистские круги в его правительстве^{501}.

В Москве сознавали ограниченность своих возможностей в том, что касается влияния на арабов. Усилия по сдерживанию арабской стороны не афишировались, никаких публичных заявлений с осуждением арабской агрессивности не делалось ни в прессе, ни в ООН. Напротив, в выступлениях советского представителя в СБ ООН причиной постоянной напряженности в регионе по-прежнему называлась экстремистская политика Израиля и стоящих за ним сил, намеревающихся сломить борьбу национально-освободительных движений арабских народов^{502}. Сутью советской публичной политики в эти месяцы, предшествующие Шестидневной войне, оставалось всемерное сохранение имиджа Москвы как абсолютного защитника арабских интересов.

Однако сложная ситуация в арабском мире, разногласия, ослаблявшие силы арабских стран и делавшие их более уязвимыми для вмешательства извне, вызывала в СССР беспокойство за собственные позиции на Ближнем Востоке. Иорданский король Хусейн в беседе с советским послом рисовал мрачную картину состояния дел в арабском мире, указывая, что разобщенность арабских стран может быть использована Израилем для развязывания войны, в которую могут оказаться втянутыми великие державы^{503}.

Важной задачей советской политики становилась консолидация просоветских сил на Арабском Востоке. Это было особенно актуально в связи с деятельностью короля Саудовской Аравии Фейсала по созданию Исламского пакта, которая осуществлялась при поддержке США и воспринималась в СССР как новая попытка создать антисоветский блок на Ближнем Востоке. НаXXIII съезде КПСС (март 1966 г.) была сформулирована установка на «разносторонние, глубокие и прочные связи» со странами, которые выбрали некапиталистический путь развития. На Арабском Востоке к таким странам относились Объединенная Арабская Реет блика (Египет), Алжир, позже Сирия^{504}. Претерпевала изменения советская позиция по арабскому единству, приобретая более нюансированный оттенок: в ней появился призыв к объединению прогрессивных патриотических сил, чтобы «противостоять непрекращающимся попыткам империалистических государств и сил реакции расколоть и удушить освободительные движения в арабском мире»^{505}. С этой точки зрения на первый план выходил вопрос разрешения противоречий между Египтом и новым сирийским режимом.

Это был один из главных вопросов, который обсуждал советский премьер А.Н. Косыгин с египетским руководством в ходе майского визита 1966 г. в Каир. У египтян складывалось мнение, что Советский Союз крайне заинтересован в том, чтобы Египет более активно демонстрировал свою поддержку Сирии. С одной стороны, это оказывало бы сдерживающее влияние на Израиль, а с другой — обеспечивало бы контроль Египта над сирийскими радикалами. Советские и зарубежные авторы полагают, что именно Косыгин сыграл роль своего рода посредника в сближении двух стран, что привело в конечном итоге к заключению египетско-сирийского договора о взаимной обороне в ноябре 1966 г.^{506}

В условиях возрастающей напряженности на Ближнем Востоке Политбюро приняло решение вновь направить в Каир в марте 1967 г. высокопоставленного советского руководителя — министра иностранных дел А.А. Громыко. В доступных документах нет сведений о целях этого визита. У израильского историка Я. Рои, однако, не вызывает сомнений, что главным вопросом в переговорах с Насером было укрепление единства «прогрессивных» арабских сил и предотвращение большой войны с Израилем, которая, с точки зрения Москвы, соответствовала интересам империалистических держав, но несла в себе угрозу Египту и Сирии^{507}.

В отношении Израиля позиция оставалась жесткой. Агитационная деятельность израильтян среди советских евреев по-прежнему вызывала большое раздражение и приводила к сокращению контактов по дипломатической линии и в других областях, из Москвы даже был выслан израильский дипломат. В прессе продолжалось нагнетание антиизраильской истерии. В поддержку Сирийской Арабской Республики проводились массовые демонстрации. Советский представитель Н.Т. Федоренко в своих выступлениях с трибуны ООН громил израильских агрессоров. «Дело дошло до того, что пренебрежение международным правом стало неотъемлемой частью поведения израильского правительства в отношении Сирийской Арабской Республики и других арабских стран»^{508}, — заявил он на заседании Совета Безопасности.

Но в то же время в закрытых, непубличных контактах обозначалась более спокойная, более осторожная позиция. Так, вполне в позитивном ключе прошла беседа А.А. Громыко с израильским министром иностранных дел А. Эбаном в сентябре 1966 г. в Нью-Йорке. Глава советской дипломатии впервые признал возможность хороших отношений параллельно и с арабскими странами, и с Израилем. Громыко после многих лет замалчивания темы напомнил о той роли, которую СССР сыграл в создании Государства Израиль и подчеркнул, что его страна не поддерживает лозунги его уничтожения. Он особо отметил, что между СССР и Израилем нет конфликта, хотя с советских позиций сионистская идеология рассматривается как консервативная и даже реакционная. Но даже когда Эбан затронул вопрос о советских евреях, никакого резкого ответа со стороны советского министра, как это бывало обычно, не последовало^{509}.

У израильтян особые надежды на положительные сдвиги в отношениях с СССР вызвало послание советского правительства от 9 ноября 1966 г., переданное через израильского посла в Москве К. Каца. В нем не было ни обычных упоминаний о концентрации израильских войск на границе с Сирией, ни обвинений Израиля в намерении свергнуть сирийский режим^{510}. Передавая это послание, заместитель министра иностранных дел В.С. Семенов, только что вернувшийся из поездки по странам Ближнего Востока, убеждал израильского посла, что советскому правительству известно о радикальных заявлениях арабских государственных деятелей в адрес Израиля, но оно не принимает их всерьез. Так же советская сторона рекомендовала поступать и израильскому правительству, проявляя осмотрительность, выдержку и дальновидность, чтобы не оказаться вновь орудием в руках политики внешних империалистических сил, чуждой коренным интересам Израиля. Со своей стороны советское правительство заявляло, что намерено принимать необходимые меры, чтобы не допустить нарушения мира и безопасности в районе Ближнего Востока. В Израиле послание было интерпретировано как ответ на просьбы Эшкола оказать сдерживающее влияние на Сирию, как положительный знак, свидетельствующий о намерениях Москвы не допустить войны. Оно было передано через неделю после заключения Египтом и Сирией оборонительного договора, то есть, видимо, имело целью успокоить Израиль, подчеркнув, что СССР держит руку на пульсе событий.

В самом конце апреля – начале мая 1967 г. в Москве побывал израильский дипломат Г. Рафаэль. Назначенный постоянным представителем Израиля при ООН, он посетил советскую столицу на пути в Нью-Йорк. Его визит совпал с довольно резкими заявлениями советского правительства в адрес Израиля, поводом для которых послужили очередные сирийско-израильские инциденты в демилитаризованных зонах, вылившиеся в крупное военное сражение 7 апреля 1967 г.[80]^{511} Беседы с советскими представителями носили довольно напряженный характер, но, несмотря на это, Г. Рафаэль покидал Москву с убеждением, что продолжение диалога возможно и есть перспективы в продвижении даже по таким вопросам, как выезд советских евреев^{512}.

Неявная, большей частью непубличная деятельность советского руководства и дипломатии по сдерживанию сторон конфликта велась в момент, когда в высших эшелонах советской власти вызревали идеи разрядки, «возможности согласованных советско-американских действий в целях поддержания мира и обеспечения решения некоторых крупных международных проблем»^{513}. Перспектива большого военного конфликта на Ближнем Востоке, в который могли быть вовлечены две великие державы, была крайне нежелательна.

В этом не были заинтересованы и американцы. Во внешнеполитических приоритетах администрации Л. Джонсона Ближний Восток был отодвинут на задний план из-за войны во Вьетнаме. С точки зрения американского руководства, нестабильность в ближневосточном регионе не представляла в тот момент угрозы того же уровня, как война во Вьетнаме. Как пишет американский исследователь Дж. Сури, «политики в Вашингтоне не забывали о советской угрозе в регионе, но они в основном игнорировали ее вплоть до мая 1967 г.»^{514} Из мемуаров посла А. Добрынина также можно сделать заключение, что ситуация на Ближнем Востоке в это время не входила в число совместно обсуждаемых проблем^{515}.

В ряде зарубежных исследований высказывается мнение, что снижение внимания к ближневосточному региону служило причиной некоторой отстраненности в отношениях США с Израилем в середине 1960-х гг.^{516} Современные американские и израильские авторы занижают уровень военной поддержки Израиля со стороны США, видимо, стремясь подчеркнуть ее неадекватность тем угрозам, которые возникали для Израиля в связи с увеличением потока советского оружия в Египет и Сирию. Действительно, по оценкам SIPRI[81], за 1960–1967 гг. продажи советского оружия Египту возросли в 1,5 раза, Сирии — в 4 раза^{517}. Одна из самых крупных советско-египетских сделок по продаже оружия на 500 млн долл, была заключена в июне 1963 г. и рассматривалась в Израиле как опасное нарушение баланса сил в пользу арабов^{518}. В основном это было оружие устаревших образцов, предназначавшееся для целей обороны. Клету 1967 г. на вооружении египетских ВВС было только 15 тяжелых бомбардировщиков СУ–7^{519}, которые могли использоваться для глубинных рейдов, но имелись и сверхзвуковые истребители МиГ–21, и новейшие модели советских танков Т–54 и Т–55.

При этом и американо-израильские отношения в военной области развивались достаточно динамично. С учетом возраставших рисков израильское руководство активно добивалось от администрации Джонсона установления особых отношений между двумя странами, опираясь на произраильское лобби и благосклонное отношение самого президента к Израилю. Именно в этот период формировались и крепли американо-израильские отношения по модели клиент-патрон, именно в эти годы США становятся главным поставщиком вооружений Израилю[82]^{520}. Если в 1964 г. военная помощь составляла 20% в общем объеме американской помощи Израилю, то в 1966 г. она возросла до 70%, составив 92 млн долл. В феврале 1966 г. было подписано соглашение о поставках Израилю американских самолетов «Скайхок». Впервые Соединенные Штаты продавали самолеты-штурмовики стране на Ближнем Востоке^{521}.

Фактически в эти годы завершается процесс поляризации арабо-израильского конфликта. Каждая из сверхдержав становится покровителем одной из сторон конфликта. Правда, осенью 1965 г. американский госсекретарь Д. Раск в неформальном конфиденциальном разговоре с А. Громыко во время сессии Генеральной Ассамблеи ООН затрагивал тему возможности сокращения поставок оружия на Ближний Восток. Но советский министр ответил, что Советский Союз готов обсуждать создание безъядерной зоны на Ближнем Востоке, но не снабжение арабских стран обычным вооружением^{522}. Аргументируя эту позицию, посол А. Добрынин указывал, что страны, получающие советское оружие, не могут не проявлять заботы об обеспечении своей собственной безопасности в условиях, когда в Средиземном море курсируют американские военные корабли, а в сопредельных районах размещены американские военные базы[83]^{523}. В советской логике снабжение арабских стран оружием являлось помощью в их антиимпериалистической, антиколониальной борьбе. Заместитель министра иностранных дел В.С. Семенов проиллюстрировал эту советскую позицию красноречивой метафорой, указав, что есть разница между тем, даешь ли ты нож грабителю или потенциальной жертве грабителя^{524}. В ней содержался, конечно, и намек на то, кого снабжают оружием западные страны.

Американская сторона интерпретировала советскую позицию как стремление использовать поставки оружия в качестве механизма с низкими рисками, обеспечивающего влияние в ближневосточном регионе. «Почти не вызывает сомнений, что советские лидеры рассматривают арабо-израильский конфликт как способствующий их интересам. Но они не хотели бы, чтобы он перерос в вооруженное столкновение. Продолжая поставлять оружие своим арабским друзьям, они, видимо, хотят предотвратить выход гонки вооружении из-под контроля»^{525}, — рассуждали американские аналитики в самый канун майского кризиса 1967 г.

В целом нежелание СССР договариваться о сдерживании гонки вооружений, чрезвычайно резкая антиизраильская позиция в публичном пропагандистском пространстве и безоговорочная поддержка арабов заставляли предполагать, что Советский Союз намеревался поддерживать на Ближнем Востоке конвенциальный конфликт малой интенсивности. Такое представление на Западе о целях советской политики в ближневосточном конфликте оказалось недалеким от истины. В опубликованном уже в постсоветское время авторитетном издании Института военной истории Министерства обороны РФ содержится довольно определенная характеристика советского отношения к конфликту: «…урегулирование конфликта означало бы уменьшение зависимости арабских стран от Советского Союза, что никак не соответствовало внешнеполитическим установкам КПСС и Советского государства. Фактически СССР был заинтересован в сохранении состояния “ни войны, ни мира”»^{526}. В более мягкой формулировке ответственного сотрудника ЦК КПСС К.Н. Брутенца Москва была заинтересована в «сохранении напряженности, поддающейся контролю, до тех пор, пока невозможно урегулирование, приемлемое для нас и для наших арабских друзей»^{527}. Эта формула во многом объясняет последующее поведение СССР в событиях майского кризиса 1967 г.

3.6. Советская политика в майском кризисе 1967 г.

Развитие событий вокруг Сирии в апреле – начале мая 1967 г. заставляло советское руководство проявлять все большее беспокойство за судьбу левобаасистского режима. Инцидент 7 апреля, завершившийся воздушной битвой над Дамаском[84], был интерпретирован в СССР как заранее спланированная Израилем акция в целях поддержки сирийских оппозиционных сил — «пятой колонны», намеревавшихся при содействии Иордании свергнуть сирийское правительство^{528}. В документах МИД СССР этого периода есть упоминания о готовившемся заговоре против Сирии, который был раскрыт^{529}. Поэтому, с советской точки зрения, столкновение 7 апреля выходило за рамки обычных приграничных конфликтов и напрямую угрожало сирийскому режиму, а, следовательно, и советским интересам на Ближнем Востоке. 21 апреля израильскому послу было передано резкое послание в связи с этим инцидентом, в котором указывалось, что Израиль ведет игру с огнем, стремясь решать свои конфликты с арабами с позиции силы и военными средствами^{530}. В нем также говорилось, что израильские армейские круги, проявляющие политическую нетерпимость, подвергают опасности свой народ. Это определенно являлось отсылкой к антисирийским высказываниям начальника Генерального штаба И. Рабина, заявлявшего, что ответ на все сирийские акты в приграничных областях должен быть нацелен на самих террористов и поддерживающий их режим^{531}.

25 апреля 1967 г. израильскому послу была вручена в МИД СССР новая нота, в которой выражалась обеспокоенность Москвы по поводу концентрации израильских войск на границе с арабскими странами и сопровождавшей ее враждебной кампании против Сирии в Израиле^{532}.

Очевидно, что обеспокоенность Москвы положением в Сирии была нешуточной. Помимо внешних угроз Сирию лихорадило изнутри: в начале мая происходили массовые беспорядки, вызванные публикацией статьи антиисламского содержания в одном из органов сирийской армии; антиправительственные настроения были сильны среди торговой буржуазии, недовольной политикой национализации частной собственности. В СССР нестабильность в Сирии объясняли происками США. Много лет спустя академик А.М. Васильев едко иронизировал по поводу интерпретации событий в Сирии: «Советские органы массовой информации предавались вовсе уж неуклюжим упражнениям. По сообщениям печати, Сирии угрожало чуть ли не совместное иордано-израильское вторжение, руководимое ЦРУ и нефтяными магнатами»^{533}.

Но в советских правящих кругах была стойкая убежденность, что империалисты используют Израиль в качестве тарана для ведения подрывных действий на Ближнем Востоке. Аналогии с 1956 годом заставляли опасаться, что модель сговора с Западом, теперь уже с США, будет воспроизведена Израилем и в отношении Сирии. Тем более что от израильской стороны исходили заявления якобы о готовности американского Шестого флота, дислоцированного в Средиземном море, прийти на помощь Израилю в случае необходимости^{534}. Вероятно, возраставшая напряженность в зоне конфликта была одним из поводов для заявления Брежнева с требованием о выводе Шестого флота из Средиземного моря, с которым он выступил на конференции коммунистических и рабочих партий 24 апреля 1967 г. в Карловых Варах. Генеральный секретарь ЦК КПСС указал, что спустя двадцать лет после окончания Второй мировой войны нет никакого оправдания пребыванию американских ВМС в Средиземном море, что Шестой флот представляет собой серьезную угрозу независимости всех прибрежных стран^{535}.

В мае, таким образом, тревожность достигла апогея. 12 мая по решению Политбюро советскому послу в Дамаске было дано указание уведомить сирийское руководство о возможности нападения Израиля, которое может быть значительно серьезнее инцидента 7 апреля. Советская сторона со ссылками на агентурные источники, близкие к израильскому Генштабу, приводила подробные сведения о военных силах, которые предполагается задействовать в этой операции. В то же время точность этой информации не гарантировалась^{536}. По-видимому, эти сведения об израильских военных приготовлениях сирийцы передали египтянам. Об этом сообщал советский посол в Каире в телеграмме в центр от 16 мая^{537}. Но главное советское «предупреждение», с которым многие авторы связывают решение Насера объявить чрезвычайное положение в стране и заявить о вводе египетских войск на Синай, было передано 13 мая председателю Национального собрания А. Садату, находившемуся с визитом в СССР. Председатель Верховного Совета СССР В. Подгорный и заместитель министра иностранных дел В. Семенов конфиденциально сообщили ему, что «десять израильских бригад сосредоточены на сирийской границе» и что готовится нападение Израиля в период между 18 и 22 мая^{538}. Правда, Москва не могла подтвердить, являются ли перемещения израильских войск подготовкой к наступлению или это оборонительные меры для предотвращения попыток провокаций со стороны сирийцев в День независимости Израиля, 15 мая^{539}.

Официальный Израиль категорически отрицал информацию о концентрации своих военных сил на границе с Сирией. Советскому послу Чувахину было предложено самому проехать вдоль израильско-сирийской границы и проверить ситуацию там. Однако в советском посольстве эти предложения отклонялись самым решительным образом. Отправленный Насером в Дамаск начальник египетского генштаба генерал М. Фавзи, совершивший облет приграничных с Израилем территорий, также не увидел признаков повышенной израильской боеготовности^{540}. О том, что сирийцы снабжают Каир ложной информацией о готовящемся нападении Израиля, есть упоминания и в американских документах, датированных этими же числами^{541}. Такая дезинформация из Дамаска укладывалась в сирийский курс на провоцирование войны.

В зарубежной историографии по войне 1967 г. до сих пор не затихают дискуссии о целях передачи Москвой недостоверной информации Египту и Сирии о готовящемся нападении Израиля^{542}. Довольно широко распространена точка зрения, что Советский Союз таким способом умышленно подталкивал арабов к войне с Израилем. Вероятно, провокационный характер «советского предупреждения» закрепился в историографии и потому, что Насер подтверждал впоследствии в своих выступлениях и интервью, что именно эта информация подвигла его к вводу войск на Синай. Но у египетского президента были свои причины для подобного изображения хода событий. Он умело манипулировал фактом передачи сведений о грозящем нападении Израиля, требуя от СССР неограниченной помощи в виде все больших поставок вооружений. Уже после предпринятых на Синае шагов Насер выдвигал советскому послу условия, больше похожие на шантаж, чем на дипломатические переговоры: «Я хочу, чтобы Вы понимали, что все происходящее сейчас, является следствием вашей информации и советов, которые мы получали от вашего правительства. Вы ответственны передо мной за это. Ваши люди в Москве должны понимать, что в политическом и военном плане это все как можно быстрее должно найти выражение в материальной помощи. Нам нужен воздушный мост (поставки оружия по воздуху. — Т.Н.)»^{543}.

Советским руководящим кругам действительно была передана секретная информация относительно готовящегося нападения Израиля на Сирию. Брежнев в своем закрытом докладе на пленуме ЦК КПСС 20 июня 1967 г. говорил, что «в середине мая нами были получены сведения о том, что Израиль готовится к нанесению вооруженного удара по арабским государствам, в первую очередь — против Сирии. Советское правительство тут же сообщило об этом руководству Сирии и ОАР»^{544}. Советский министр обороны А. Гречко был весьма удивлен, когда египетский посол в Москве сообщил ему, что результаты миссии Фавзи опровергают советскую информацию. Гречко заявил, что ему достоверно известно о концентрации израильских войск на границе с Сирией, известны даже имена израильских командиров от высшего командного состава до командиров батальонов^{545}. Е.М. Примаков также подтверждал, что «резидентура советской внешней разведки обладала фактическим материалом о подготовке израильских сил к атаке»^{546}. Довольно осведомленный американский ближневосточник Н. Сафран писал в своей работе еще в 1969 г., что советская разведка, видимо, действительно добыла документ израильского Генштаба, который, скорее всего, был неким резервным планом рейда в Сирии, но не являлся оперативным планом действий^{547}. Советские агенты могли преувеличить масштабы этой операции и ее цели.

Вряд ли есть основания рассматривать «советское предупреждение» как умышленно сфабрикованную подделку, предназначенную для того, чтобы развязать войну. Непосредственные участники событий с советской стороны вообще считали его рядовым конфиденциальным сообщением, одним из многих десятков сообщении, передававшихся тогда египетскому президенту^{548}. И хотя Москва была заинтересована в дальнейшем вовлечении Насера в конфронтацию с Израилем для закрепления его зависимости от СССР и в более тесном участии Египта в обеспечении безопасности Сирии, но предупреждения о действиях Израиля сопровождались призывом к арабам проявлять сдержанность. Расчет, видимо, строился и на том, что угроза войны на два фронта могла стать сдерживающим фактором для военных намерений Израиля — это также соответствовало советскому курсу на предотвращение большой войны.

Как бы там ни было, но гипертрофированное значение, которое придается в зарубежной историографии «советскому предупреждению» как триггеру, запустившему майский кризис, представляется мало обоснованным. Неочевидно, что именно оно повлияло на решение Насера ввести свои войска на Синай. Насер давно вынашивал идею избавления от сил ООН, тем более что их присутствие на египетской территории использовалось арабскими странами в антинасеровской пропаганде как признак его слабости в борьбе с «сионистским врагом». Для Насера восстановление на Синае ситуации, существовавшей до 1956 г., было делом его личного престижа, демонстрацией готовности противостоять любым антиарабским сговорам Израиля и США. К этому его подталкивал Абд эль-Хаким Амер, его соратник и политический конкурент, обладавший весьма широкими полномочиями в системе государственной власти, а главное, имевший весомые позиции в армии^{549}. Какое-то время египетскому лидеру, полагавшему, что Египет не готов к прямой конфронтации с Израилем, удавалось противостоять оказываемому на него давлению. Но в Сирии, особенно после инцидента 7 апреля, нагнеталась атмосфера страха перед «заговором, который готовят империалисты и сионисты с целью свержения революционного сирийского режима». Именно 12 и 14 мая в сирийской прессе были опубликованы заявления партийных и государственных органов, в которых говорилось о подготовке империалистов, сионистов и реакционеров к нападению на Сирию^{550}. Общий фон напряженности усугублялся сделанным как раз 13 мая заявлением израильского премьера Эшкола о готовности Израиля ответить на подрывные действия и агрессию против него любыми способами, которые он сочтет нужными^{551}. Насер вынужден был действовать, чтобы подтвердить свою репутацию лидера и защитника арабской революции. Как он сам заявлял советскому послу, нужно было доказать врагам, что, несмотря на участие большого египетского контингента в войне в Йемене[85], Египет готов выступить на защиту Сирии^{552}. С 14 мая началась переброска на Синай египетских вооруженных сил, которые намеренно проходили под окнами американского посольства, демонстрируя свою мощь.

«Советское предупреждение», скорее всего, не было решающим фактором в разворачивавшемся кризисе в мае 1967 г. Причины его кроются в самой региональной ситуации: и в Египте, и в Сирии, и в Израиле нагнеталась атмосфера, делавшая военное столкновение неизбежным. Как писал один из известных израильских историков О. Эран, «советскому правительству не надо было утруждать себя поддержанием конфликта на медленном огне, потому что огонь медленного тления — это данность региона»^{553}.

Многие известные на сегодняшний день источники и свидетельства говорят о том, что Москва недооценила самостоятельность египетского лидера в принятии серьезных решений. Можно считать установленным историческим фактом, что советское руководство не было осведомлено о планах Г. Насера по замещению египетской армией Чрезвычайных сил ООН на Синайском полуострове. О своем решении блокировать Тиранский пролив для прохода судов, направлявшихся в Израиль, Насер сообщил советскому послу лишь накануне его обнародования^{554}. Брежнев заявлял в послевоенный период, что в мае «правительство ОАР предприняло ряд непродуманных шагов… К сожалению, наше правительство не было проинформировано заранее об этих действиях, которые имели серьезные последствия»^{555}. Правда, это мнение, возможно, сформировавшееся уже под влияниям разочаровывающих результатов войны, не было преобладающим в период майского кризиса на Ближнем Востоке. В мае 1967 г. советский министр иностранных дел давал указания главам советских дипмиссий считать требование правительства ОАР о выводе войск ООН из района Газы и с Синайского полуострова оправданным шагом, который оказал соответствующее положительное действие. Он подчеркивал, что действия ОАР и Сирии правомерны и преследуют оборонительные цели в ответ на провокационно-агрессивную позицию Израиля. От представителя СССР в ООН Громыко требовал предотвращать любые попытки осудить позицию ОАР, которая как суверенное государство, подчеркивал он, имеет право требовать вывода войск ООН с ее территории в любое время^{556}.

22 мая в своем выступлении перед египетскими войсками на Синае Насер заявил о решении правительства ОАР закрыть вход в Акабский залив для всех израильских судов, а также для судов третьих стран, ввозящих в Израиль стратегические товары. Есть основания полагать, что этот шаг Насера, повлекший новый виток напряженности, заставил советское правительство выступить с заявлением по поводу положения на Ближнем Востоке. 22 мая Насер сразу же после объявления о закрытии Акабского залива на встрече с советским послом в Каире настоятельно просил, чтобы советское правительство выступило с решительным заявлением, которое было бы направлено не столько против Израиля, сколько против американского империализма, и было бы выдержано в таком же духе, как в 1956 г.^{557} Но на сей раз советское заявление, опубликованное в газете «Правда» 24 мая, прежде всего, клеймило израильскую агрессивность и лишь по касательной осуждало империалистическое вмешательство^{558}. СССР ограничивался только декларацией о готовности противостоять агрессии вместе с арабскими странами и всеми миролюбивыми силами. Вопрос о положении в Акабском заливе не затрагивался вообще.

Сдержанный тон первого советского заявления по Ближнему Востоку не в последнюю очередь был связан с тем, что именно с 22 мая активизировались советско-американские контакты по ближневосточной ситуации. 22 мая президент Л. Джонсон направил послание председателю Совета министров СССР А.Н. Косыгину, в котором затрагивался целый ряд острых международных вопросов, включая ближневосточный кризис. Американская сторона делала основной упор на том, что кризисная ситуация возникла из-за возросшего числа нападений на Израиль со стороны элементов, базирующихся в Сирии, что вызвало соответствующую реакцию как в Израиле, так и в арабском мире. «По-видимо-му, пришло время каждому из нас использовать все свое влияние для смягчения ситуации, включая наше влияние на деятельность ООН»^{559}, — писал американский президент. В меморандуме американского правительства, направленном египетскому правительству 23 мая после заявления Насера, вновь осуждались террористические атаки, совершавшиеся против Израиля при поддержке Сирии, указывалось на необходимость предотвратить дальнейшую эскалацию напряженности после вывода сил ООН и особо подчеркивалась важность для международного сообщества вопроса о свободном и беспрепятственном судоходстве в Акабском заливе^{560}.

Очевидно, что советские и американские оценки причин и характера ближневосточного кризиса существенно различались. В беседе с американским послом Л.И. Томпсоном 23 мая, состоявшейся как раз в связи с посланием американского президента советскому премьеру, Громыко по-прежнему настаивал, что ответственность за возникшую напряженность несет Израиль и те израильские круги, которые определяют его политику. Он и на этот раз называл чепухой все израильские заявления о поощрении Сирией подрывных действий против Израиля, который, как он выразился, таким образом создает предлог для своих агрессивных действий. Но более всего американского дипломата поразило нежелание Громыко обсуждать вопрос о действиях Египта в отношении судоходства в Акабском заливе^{561}. Для американцев открытие Тиранского пролива, которое могло предотвратить начало Израилем военных действий, становилось на том этапе главной задачей. В американской администрации обсуждалась в конце мая идея создания коллективной западной флотилии (регаты) для прохода по проливу, что должно было продемонстрировать арабам готовность Запада защищать всеми средствами свободу судоходства.

Для советского руководства радикальные шаги Насера в отношении Тиранского пролива, видимо, оказались неожиданностью. Советские дипломаты комментировали действия египетского правительства очень осторожно, считая их внутренним делом арабских стран^{562}. Представляется справедливым суждение, что эта мера была воспринята в СССР как избыточная, как опасное продвижение к войне, в то время как советская цель консолидации арабских сил в сдерживании Израиля уже была достигнута^{563}. Кроме того, не могло не вызывать беспокойства и то, что создаваемый прецедент относительно свободы судоходства по морским путям в проливах мог быть использован против советских интересов в других географических точках.

Однако установившийся характер советско-египетских отношений требовал оправдания любых, даже откровенно провокационных действий арабского союзника. К этому подключались советские специалисты по международному праву. В их интерпретации, Тиранский пролив, являясь территориальными водами ОАР, подпадал под действие Женевской конвенции 1958 г. о режиме территориального моря, которая позволяла закрывать такие водные пути для прибрежных государств, использующих право прохода в ущерб миру и безопасности других прибрежных государств. Учитывая, что, с советской точки зрения, рост напряженности происходил из-за угроз Сирии со стороны Израиля, советские эксперты считали, что Насер имел право воспользоваться этой нормой международного права^{564}. В этой аргументации, по всей видимости, намеренно упускалось из виду значение Акабской проблемы для Израиля. Через Эйлат Израиль в то время получал нефть из Ирана. Перекрытие доступа в порт означало для него увеличение стоимости поставок нефти по другим путям на 30%^{565}. В Израиле необоснованное ограничение его суверенных прав на пользование международными морскими путями рассматривалось как повод для объявления войны (casus belli).

Возможности советско-американского сотрудничества по предотвращению войны сдерживались в этот период и негативной реакцией афро-азиатского мира — стран «третьего мира», как их тогда называли, — на начинавшийся процесс разрядки международных отношений, поиски форм мирного сосуществования советского блока с Западом. В мировой прессе высказывались предположения о вероятности договоренностей великих держав о новом разделе мира, о «новой Ялте»^{566}, что, конечно, вредило образу СССР как безусловного союзника борцов с колониализмом и империализмом. Поэтому советская сторона настойчиво заверяла арабов, что Советский Союз не собирается предпринимать каких-либо совместных шагов с США, Англией и Францией для предотвращения военного конфликта на Ближнем Востоке^{567}. Советское правительство не приняло французского предложения о переговорах четырех держав по вопросам Ближнего Востока, поскольку такое предложение отклоняли арабские государства^{568} из-за опасений сговора великих держав в ущерб арабским интересам. В ООН советский представитель Н.Т. Федоренко, демонстрируя однозначную поддержку действиям Египта, заявлял, что западные страны искусственно нагнетают атмосферу, чтобы опорочить арабов и оправдать агрессию. Он выступил против внесенного Данией и Канадой 23 мая предложения о немедленном созыве Совета Безопасности в связи с положением на Ближнем Востоке. Советский представитель заявил в обычном тоне, разоблачающем происки империализма, что инициативу по созыву СБ почему-то берут на себя страны НАТО, находящиеся далеко за пределами ближневосточного региона, и что в таких действиях просматривается скорее попытка вмешаться в чужие дела, чем забота о сохранении мира и безопасности на Ближнем Востоке^{569}. Резолюция, требовавшая от Египта воздержаться от закрытия пролива, была заблокирована Советским Союзом. Президент Джонсон и госсекретарь Раск в письмах от 28 мая предложили советским руководителям выработать совместные процедуры консультаций по положению в Акабском заливе, чтобы добиться решения проблемы мирными средствами^{570}. С советской стороны ответа не последовало. Это было плохим знаком для зарождавшегося советско-американского сотрудничества по Ближнему Востоку.

В Москве, по всей видимости, недооценивали всей серьезности складывающейся ситуации. Несмотря на то, что советское руководство было осведомлено о повышенной боевой готовности с обеих сторон, все же возможность войны казалась отдаленной. Во избежание излишней паники из арабских стран даже не была проведена эвакуация многочисленного советского гражданского персонала, включая семьи советских военных специалистов^{571}. У многих в советском руководстве были представления об Израиле как слабой стороне, не способной самостоятельно без поддержки США начать военные действия. В духе традиционного для Москвы восприятия Израиля явно недооценивалась его решимость «открыть Тиранский пролив военным путем», даже после заявления Эшкола 23 мая о том, что объявленная Насером блокада рассматривается Израилем как акт агрессии против него. Египтяне информировали советское руководство, что египетские силы получили указание задерживать только суда под израильским флагом и нефтяные танкеры. Любой другой транспорт, даже выходящий из Эйлата, мог проходить беспрепятственно^{572}. Поэтому в Москве были убеждены, что Акабская проблема искусственно разжигается западными странами для усиления давления на ОАР^{573}, и считали, что война не может быть развязана из-за запрета прохода нескольких кораблей из Акабского залива в Красное море. Но даже в случае начала военных действий, как писал высокопоставленный сотрудник КГБ О. Калугин, никто в Москве не сомневался, что Израиль быстро потерпит поражение^{574}. Была уверенность, что работа советских военных советников обеспечила высокий уровень подготовки египетских вооруженных сил и столкновение с Израилем, а тем более конфликт Израиля с коалицией арабских государств вполне может закончиться победой арабской стороны^{575}.

Но среди военных было и другое мнение. По воспоминаниям одного из бывших советников в египетской армии, даже целый полк советников из СССР не мог «чудесным образом повлиять на уровень боеготовности арабских частей», изменить высокомерное отношение арабских «подопечных» к Израилю^{576}. Уже в постсоветский период авторитетные авторы из военных кругов утверждали, что в тот период «на арабскую победу никто всерьез не рассчитывал». Большинство экспертов сходилось в том, что арабы смогут продержаться достаточно долго, пока не заработают международные механизмы урегулирования, и что в предстоящей войне будут определяющими не военные, а морально-политические факторы^{577}, как это было в 1956 г. Поэтому Насеру давали понять, что Советский Союз не поддержит Египет, если он нападет первым^{578}.

Наиболее квалифицированная оценка соотношения сил противников содержалась в записке начальника Главного разведывательного управления П. Ивашутина, датированной 24 мая и направленной в ЦК КПСС. Он сделал заключение, что ситуация может привести к войне, в которой очень велика вероятность победы Израиля, обладающего военным превосходством. В то же время он считал, что войны можно избежать, поскольку Израиль ведет себя не слишком агрессивно и Запад не заинтересован в войне так же, как и Египет^{579}. То есть советское руководство было осведомлено, что, хотя по общему соотношению сил и средств арабы превосходили израильтян, уровень боеспособности израильской армии, ее высокий моральный дух обеспечивали израильтянам большие преимущества.

Противоречивые оценки соотношения сил противоборствующих сторон и возможных результатов военных действий не могли не оказывать влияния на процесс принятия политических решений в высших эшелонах власти СССР. Среди западных наблюдателей высказывались предположения, что советское руководство рассматривает любой результат военных действий как благоприятный для СССР: победа арабов будет свидетельствовать о превосходстве советского оружия и советской военной подготовки, а в случае поражения их гнев обрушится на Запад, что также будет способствовать укреплению советских позиций^{580}. Все же перевешивали, видимо, иные соображения. Понимание, что арабы слабее в военном отношении, заставляло опасаться, что в случае военных действий советская сторона может оказаться перед дилеммой: либо прямое вмешательство, что неизбежно повлечет столкновение с американцами, либо «потеря лица» перед всем арабским миром и ослабление советских позиций. Еще жива была память об опыте 1956 г., когда египтяне долго упрекали Советский Союз за запоздалую реакцию на «тройственную агрессию», за невыполненное обещание направить добровольцев на поддержку египетской армии.

Судя по всему, утверждение академика Е.М. Примакова, что все советское руководство было категорически против войны^{581}, не лишено оснований. Наиболее осторожной позиции придерживался советский премьер А.Н. Косыгин. Полагая, что своими действиями Египет добился большой политической победы, он предлагал египетскому министру обороны Ш. Бадрану, находившемуся с официальным визитом в Москве 25–28 мая, искать политическое решение проблем. «Почему бы не подумать о юридическом решении проблемы прохода через проливы?» — спрашивал он у своего египетского собеседника^{582}. В унисон видению Косыгина заместитель министра иностранных дел В. Семенов разъяснял своему египетскому коллеге, что война на Ближнем Востоке с перспективой вмешательства такого мощного противника, как США, не соответствует интересам СССР. В этой частной конфиденциальной беседе он даже заметил, что СССР не нужен конфликт на Ближнем Востоке, который может потребовать слишком больших ресурсов, и это негативно отразится на советской экономике^{583}. Даже министр обороны маршал А.А. Гречко, которого западные авторы относят к кругу «кремлевских ястребов», говорил Бадрану, что не время затевать войну с империалистами, и Египет должен принять все меры, чтобы не оказаться втянутым в войну^{584}. Но именно Гречко произвел на Бадрана наибольшее впечатление, когда перед самым его вылетом на аэродроме он «подбадривал» египетского коллегу намеками на готовность СССР прийти на помощь Египту в любой ситуации^{585}. Гречко, пользовавшийся поддержкой Брежнева, получил высокое назначение на должность министра обороны за месяц до этого и, видимо, таким образом показывал свою ведущую роль на передовом фронте борьбы с империализмом.

Высшее военное командование было больше всех среди советского руководства заинтересовано в демонстрации мощной советской поддержки Египта, расположенного в стратегически важном районе. Для советского командования, на протяжении многих лет добивавшегося согласия египетских властей на неограниченный доступ к морским и воздушным базам арабского государства, настал благоприятный момент реализовать эту задачу. Правительству ОАР было предложено согласиться с направлением в порт Александрию или в Порт-Саид на несколько дней отряда советских военных кораблей, а также с временным размещением на одном из египетских аэродромов подразделения советских ВВС^{586}. Египтяне дали понять, что решение этого вопроса будет зависеть от успеха миссии Бадрана по выполнению египетских запросов на советское вооружение. Когда в ночь с 26 на 27 мая это обсуждалось в Политбюро, именно высокопоставленный советский военный[86] предупредил египетскую делегацию, что вопрос может решиться не в пользу египтян. Тогда была организована срочная телеграмма Насера Брежневу, чтобы подтолкнуть советское руководство к нужному решению^{587}. В результате с советской стороны было дано согласие на перенос на июнь–сентябрь 1967 г. поставок советского вооружения, запланированных ранее на 1968–1969 гг. ОАР были дополнительно выделены 30 истребителей МИГ–21 со срочной поставкой и большое количество другого вооружения^{588}. В свою очередь, египтяне выполнили свою часть договоренностей, и корабли советской оперативной эскадры получили право базирования в Порт-Саиде^{589}, а морская авиация — право пользования египетским аэродромом.

Бадран, являвшийся креатурой Амера, возглавлявшего наиболее воинственную армейскую группу, в докладе Насеру по результатам миссии в Москве акцентировал, прежде всего, ту сторону своих переговоров, которая свидетельствовала о готовности СССР оказывать Египту всестороннюю поддержку. Мнение более умеренных участников переговоров, в частности египетского посла в Москве, предупреждавшего руководство, что высказывания Гречко нельзя принимать за чистую монету, дошло до Насера уже после начала военных действий^{590}.

Об опасности разжигания военных настроений предупреждали и главу сирийского государства Атаси, находившегося с визитом в Москве 29–30 мая. На встрече в ЦК КПСС сирийское руководство призывали воздерживаться от действий, которые могут использоваться «проимпериалистическими, милитаристскими кругами в Израиле как предлог для начала военных действий»^{591}. Но и в египетских, и в сирийских средствах информации готовность Москвы выступать на стороне арабов чрезвычайно преувеличивалась, что создавало впечатление, будто бы Советский Союз безоговорочно солидаризировался со всеми самыми радикальными и агрессивными заявлениями и действиями арабов.

В этой кризисной обстановке Советский Союз впервые ответил на призыв США параллельно принимать меры по сдерживанию сторон конфликта. 26-го числа американцы передали советскому правительству секретную информацию о подготовке египтянами наступления на израильские позиции в ближайшие часы. Американцы получили эти сведения от израильского министра иностранных дел А. Эбана, направленного в Вашингтон со специальной миссией, чтобы добиться от администрации Джонсона недвусмысленно выраженных обязательств по поддержке Израиля. Высшее американское руководство весьма сдержанно относилось к израильским намерениям нанести превентивный удар по противнику, и в этот момент очень кстати оказалась поступившая из агентурных источников израильской военной разведки информация о якобы готовившемся 27 мая нападении Египта. Хотя американские спецслужбы не смогли подтвердить существование какого-либо египетского плана нападения, американское правительство все же решило предупредить Египет о недопустимости атаки на Израиль, а также обратилось к Советскому Союзу с призывом использовать свое влияние, чтобы сдержать своих клиентов^{592}.

Далее последовали необычные для дипломатической практики события: в ночь на 27 мая советский посол в Тель-Авиве Д.С. Чу-вахин, а в Каире советский посол Д.П. Пожидаев практически одновременно, прервав ночной сон премьер-министра Израиля Л. Эшкола и президента Египта Г.А. Насера, предъявили им послания советского премьера А.Н. Косыгина. В письме египетскому лидеру советское правительство призывало его «сделать все возможное для предотвращения вооруженного конфликта с Израилем»^{593} и предупреждало, что в ином случае США будут считать себя свободными от обязательств по проявлению сдержанности, данных Советскому Союзу. Насер заверил, что ОАР не собирается первой начинать войну, но будет защищаться в случае нападения.

Письмо израильскому руководству было выдержано в более жестком тоне и предостерегало его от уступок силам, требующим открытия военных действий. Советское послание призывало найти способы урегулирования конфликта невоенными методами, какой бы сложной ни была обстановка на границах Израиля с Сирией и ОАР^{594}. Одновременно 27-го числа от имени Косыгина были направлены послания президенту Л. Джонсону, премьер-министру Великобритании Г. Вильсону и президенту Франции Ш. де Голлю с целью подтвердить советскую позицию и призвать великие державы к поискам мирных путей решения конфликта. В них особо подчеркивалось, что именно действия Израиля могут вызвать вооруженный конфликт с далеко идущими последствиями, в то время как действия арабской стороны носят оборонительный характер. До сведения американской стороны особо доводилось, что в случае израильской агрессии СССР будет оказывать помощь странам, подвергшимся агрессии^{595}.

Многие десятилетия после событий 1967 г. отечественные авторы не переставали настаивать, что версия о подготовке Насером превентивного удара по Израилю была не более чем мифом^{596}. Однако в хорошо документированном и наиболее исчерпывающем исследовании израильского автора М. Орена о Шестидневной войне эпизод о готовившемся египетском наступлении в ночь на 27 мая под кодовым названием «Заря» подтвержден рядом арабских и западных источников^{597}. Более позднее израильское исследование показывает, что, действительно, приказ об ограниченной военно-воздушной операции для нанесения удара по югу Израиля был отдан командовавшим египетскими войсками Амером. Но по настоянию Насера он был отменен 25 мая, еще до получения советского послания^{598}. Насер говорил правду советскому послу. В этот момент Египет не собирался нападать на Израиль.

В то же время в израильских правящих кругах (и не только военных) зрела решимость нанести упреждающий удар по арабам. Но именно в эти дни в Вашингтоне американская администрация на переговорах с израильским министром иностранных дел А. Эбаном давала понять, что Америка будет поддерживать Израиль до тех пор, пока Израиль не решит действовать в одиночку. Эта формула, впервые высказанная госсекретарем Раском, а затем неоднократно повторявшаяся президентом Джонсоном, означала, что американцы будут поддерживать Израиль в случае, если на него будет совершено нападение. От Израиля требовали воздерживаться от превентивного удара и дать шанс поработать невоенным мерам воздействия на арабов^{599}. Правда, и в Пентагоне, и в ЦРУ были уверены, что Израиль легко победит независимо от того, кто первым откроет военные действия. Но брать на себя какие-либо конкретные обязательства в отношении Израиля в Вашингтоне не хотели. Центральное место в повестке правительства занимала война во Вьетнаме, и перспектива второй войны на Ближнем Востоке никого не привлекала. Кроме того, конституционные процедуры ограничивали право президента Джонсона давать какие-либо обещания по использованию американских вооруженных сил без согласия конгресса.

Неопределенность американской позиции оказала влияние на патовую ситуацию, которая сложилась в израильском кабинете 28 мая при голосовании по вопросу об открытии военных действий: 9 голосов было подано за и 9 против. Важную роль в таком решении сыграла позиция Эшкола и Эбана, наиболее остро ощущавших опасность потери американской поддержки и рассчитывавших на удачное осуществление американских планов по преодолению блокады Акабского залива посредством международного вмешательства. Но одним из важнейших факторов, сдерживавших израильтян, была угроза советской интервенции, вероятность которой, как предупреждали американцы, значительно возрастала в случае израильского превентивного удара. Только гарантированная американская поддержка могла нейтрализовать эту угрозу. На несколько дней, таким образом, начало войны было отодвинуто.

В последних числах мая — первых числах июня градус напряженности на всех израильских границах с арабскими странами значительно повысился. 30 мая в Каире король Хусейн подписал договор о взаимной обороне с Египтом, в соответствии с которым стороны обязывались рассматривать любое вооруженное нападение на одну из них как агрессию и против другой и принимать соответствующие меры по отражению атаки. Иорданский монарх, опасавшийся остаться один на один с Израилем в случае начала войны, должен был продемонстрировать солидарность с арабским миром и готовность бороться за права палестинцев, которые составляли большую часть населения его страны. Насер информировал советского посла, что король Хусейн вынужден был пойти на такие уступки, означавшие, что Египет фактически оккупировал Иорданию^{600}. Таким образом, под непосредственной угрозой оказывались израильская часть Иерусалима и узкий коридор шириной всего 14,5 км в центре Израиля между Западным берегом и морем. Формирования египетской армии занимали позиции на подступах к Эйлату, серьезно укреплялись в районе Газы. На Голанских высотах дислоцировалась пятидесятитысячная сирийская армия и 260 танков. 4 июня к египетско-иорданскому договору присоединился Ирак, направлявший в Иорданию 200 танков и пехотную дивизию. Выступая на церемонии в честь этого события, Насер не упустил случая повторить, что любые попытки нарушить блокаду Тиранского пролива будут пресечены силой^{601}.

В эти дни усилилась воинственная риторика египетского руководства, явно готовившая население к столкновению с Израилем. В речи перед депутатами Национальной ассамблеи 29 мая Насер прямо призывал к триумфальной победе в борьбе за восстановление прав палестинского народа^{602}. В газете «Аль-Ахрам», верном рупоре насеровского режима, М. Хейкал выступал с довольно провокационными статьями, утверждая, что теперь, когда Египет добился своих целей, не прибегая к оружию, у Израиля нет другой альтернативы, кроме как нанести ответный удар. Он призывал дождаться этого удара, чтобы окончательно сокрушить противника^{603}.

Советское руководство было хорошо осведомлено обо всех действиях по концентрации вооруженных сил арабских стран в приграничных с Израилем районах. Более того, находившиеся в Египте советские военные специалисты сообщали, что, по их наблюдениям, далеко не все высшее политическое и военное руководство ОАР соглашается с политикой «сдержанности» Насера^{604}. Однако из резидентуры КГБ в Каире поступали донесения, что Насер, используя свои преимущества после вывода войск ООН, собирался добиваться политическими средствами выполнения Израилем резолюции по Палестине от 1947 г.^{605} В частных беседах с советскими представителями он давал понять, что готов на ряд компромиссных шагов в вопросе навигации в Акабском заливе^{606}. У советского руководства складывалось мнение, что Египет по своей инициативе не начнет военные действия.

Что же касается Израиля, то в верхах советской власти не было сомнений, что он готовит вероломное нападение на арабские государства, прикрываясь официальными заявлениями о своих мирных устремлениях. В эти последние решающие дни перед началом войны в ЦК КПСС по рекомендации МИДа было принято решение сделать послу Израиля в устной форме представление, в котором в категорической форме осуждалась бы активизация «авантюристических воинствующих кругов в Израиле, которые стремятся навязать правительству, государству и народу Израиля линию, могущую повлечь непоправимые последствия, прежде всего для самого Израиля»^{607}. Поводом для очередного строгого предупреждения Израиля стало выступление министра иностранных дел Эбана на пресс конференции 30 мая, в котором он оценивал ситуацию в Акабском заливе не только как нарушение норм международного права, но и как угрозу безопасности Израиля. Главной и самой тревожной частью его выступления было предупреждение, что в отсутствие политического решения этого вопроса в ближайшей перспективе Израиль будет действовать самостоятельно для открытия пролива^{608}. Поскольку проблема Акабского залива рассматривалась в СССР всего лишь как способ империалистического давления на арабов, то и последовавшая советская реакция на новые израильские угрозы, соответственно, имела целью уберечь «прогрессивные арабские режимы» от новых происков империалистических держав, орудием которых считался Израиль.

Все попытки израильтян донести до советского руководства причины своей обеспокоенности, разъяснить опасения за свое существование перед лицом нараставшей арабской угрозы были безрезультатны. В надежде пробудить простые чувства сострадания Эшкол в своем послании советскому премьеру от 1 июня 1967 г. напоминал и о трагических событиях уничтожения двух третей еврейского народа нацистским режимом, и о помощи, которую Советский Союз оказывал еврейскому государству в период его становления^{609}. Но классовое сознание советского руководства было настроено на сопереживание египетскому народу, лидеры которого постоянно напоминали о травме, полученной в 1956 г. в результате империалистической интервенции при участии Израиля. Когда в самый канун войны израильский посол К. Кац, вновь вызванный в советский МИД, не выдержал обвинений Громыко в «военном безумии» и эмоционально ответил, что такая миролюбивая страна, как СССР, не вправе обвинять Израиль в момент, когда из арабских столиц несутся призывы к его уничтожению, советский министр всего лишь посоветовал ему «не давать волю своим эмоциям»^{610}.

Правда, политбюро 28 мая приняло решение организовать в Москве встречу премьер-министра Израиля Эшкола с президентом Насером, которая должна была состояться 2 июня^{611}. Против этого категорически выступили сирийцы, мотивируя свою позицию тем, что это вызовет в арабском мире недоверие к политике Советского Союза. Насер, первоначально одобривший эту идею, через несколько дней заявил, что «визит Л. Эшкола в Москву уже не дал бы прямой выгоды для интересов ОАР»^{612}. Зависимость Москвы от эгоистических интересов арабских партнеров, следование догматическим внешнеполитическим установкам препятствовали осуществлению разумных шагов, которые могли бы не только способствовать снижению напряженности на Ближнем Востоке, но и значительно повысить престиж СССР на международной арене. Как писал свидетель и участник тех событий Е.Д. Пырлин, «широкого видения ближневосточной ситуации во всей ее противоречивости советское руководство в тот период проявить не смогло»^{613}.

В советском дискурсе о войне 1967 г. закрепилось многократно повторенное утверждение, что «израильская агрессия против соседних арабских стран… отвечала интересам Запада, стремившегося руками Израиля добиться резкого ограничения прогрессивных потенций арабского мира» и тем самым подрыва позиций Советского Союза^{614}. Действительно, минимизация советской роли в регионе оставалась важнейшей задачей всей американской ближневосточной политики. В высшем военном руководстве, например, полагали, что проблема Тиранского пролива всего лишь завеса для более радикального продвижения ОАР, нацеленного на то, чтобы при поддержке СССР добиться доминирования над всем Ближним Востоком, включая Иран^{615}. В Израиле американцы видели надежного союзника, антисоветский бастион в море арабского радикализма. Но именно вовлеченность Советского Союза в дела региона на стороне ряда арабских радикальных режимов предопределяла еще один аспект американских интересов, а именно, предупреждение риска прямого столкновения двух сверхдержав на почве арабо-израильского конфликта. Помимо многосторонней дипломатии и двусторонних контактов с СССР американский арсенал сдерживания на региональном уровне пополнился попытками войти в прямые контакты с Насером. В последние дни мая в Каир были направлены высокопоставленный дипломат Ч. Пост и доверенное лицо президента Р. Андерсен, нефтепромышленник из Техаса, еще в 1956 г. пытавшийся посредничать между Египтом и Израилем для заключения мира. В ходе этих контактов была достигнута договоренность о визите в США египетского вице-президента 3. Мохиэддина, который должен был прибыть в Вашингтон 5 июня. Для Израиля это стало еще одним толчком, побудившим принять окончательное решения о наступлении. Политические решения, которые могли быть достигнуты в этих переговорах, совсем необязательно соответствовали бы интересам Израиля.

Израиль жил в эти дни в состоянии максимальной напряженности. Маленькая нация — численность населения Израиля составляла тогда немногим более 2,5 млн человек — со свежими воспоминаниями о массовом уничтожении евреев в Европе в годы Второй мировой войны оказалась лицом к лицу с враждебным, не скрывавшим своей ненависти многомиллионным арабским миром, за спиной которого маячил могущественный Советский Союз. Сформированное 1 июня правительство национального единства, министром обороны в котором стал М. Даян, герой Синайской кампании 1956 г., стояло перед необходимостью срочно определиться с решающим ударом. 30 мая в Вашингтон под завесой секретности был направлен М. Амит, глава Моссад, для выяснения, дают ли Соединенные Штаты «зеленый свет» Израилю для начала военных действий. Источником его информации были не Белый дом и Госдеп, а его друзья в ЦРУ, утверждавшие, что этот кризис «много лет планировали Советы и что Джонсон в тайне будет только приветствовать инициативу Израиля, разрушающую эти планы». Министр обороны Макнамара, с которым также встречался Амит, в завуалированной форме согласился с его аргументами об опасности для Израиля дальнейшего промедления^{616}. Амит возвратился с уверенностью, что, если Израиль будет действовать самостоятельно и быстро одержит решительную победу, никто в Вашингтоне не будет этим недоволен^{617}. Правда, спустя 2 дня в письме Эшколу Джонсон вновь призывал Израиль к сдержанности и следованию по пути поисков политического урегулирования^{618}. Как неделей ранее побывавшие в Москве египетские посланцы предпочли услышать самые радикальные мнения советских покровителей, так и израильское руководство основывало свои решения на заключениях Амита, из которых следовало, что американское руководство не отговаривало Израиль от превентивного удара. Жребий был брошен, 4 июня израильский кабинет двенадцатью голосами против двух принял решение о начале наступательной операции.

3.7. Советская политика в период военных действий на Ближнем Востоке

В СССР, видимо, рассчитывали, что предпринятые в последние две недели мая дипломатические шаги затормозят развитие кризиса, будут способствовать его деэскалации. Уверенности в том, что на южном направлении было много сделано для сдерживания сторон, придавало и то, что на протяжении мая в Восточном Средиземноморье значительно повысился уровень советского военноморского присутствия. Мировые информационные агентства сообщали о небывалой концентрации советского военного флота в районе Средиземного моря и усилении его активности^{619}. На 6 июня 1967 г. там находилось 25 советских военных кораблей, в том числе 10 подводных лодок, 4 эсминца, 2 больших противолодочных корабля и др. Причем некоторые из них были оснащены крылатыми ракетами и торпедами с ядерными боеголовками. Их задачей в первую очередь было ведение разведки и слежение за флотом ВМС США, а также предотвращение военного столкновения между Израилем и арабскими странами. Во избежание непредвиденных инцидентов, которые могли бы вовлечь советские корабли в военные действия на стороне арабов, им были даны инструкции держаться от побережья Египта и Сирии на расстоянии не менее 50 миль^{620}.

Советское руководство, по всей видимости, не имело информации о точной дате израильского удара по соседним арабским странам, хотя в записке о положении на Ближнем Востоке на 26 мая, представленной КГБ в ЦК КПСС, указывалось, что, по сведениям из правительственных и военных кругов, «израильское правительство приняло решение начать военные действия против ОАР через 2–3 дня»^{621}. Но в СССР никаких чрезвычайных событий не ожидали. Об этом свидетельствует тот факт, что с 31 мая по 3 июня высшее советское руководство во главе с Л.И. Брежневым и А.Н. Косыгиным, а также министр обороны А.А. Гречко и Главком ВМФ С.Г. Горшков находились в Мурманске. Это была важная своего рода инспекционная поездка в рамках тех новых задач по развитию и укреплению советского Военно-морского флота, которые были поставлены правительством в середине 1960-х гг.^{622} Не было в Москве и Н.В. Подгорного, совершавшего плановую поездку по советским среднеазиатским республикам.

Первой реакцией советского правительства на начавшуюся войну стало заявление от 5 июня 1967 г., в котором осуждалась израильская агрессия против арабских стран, предъявлялось требование Израилю немедленно прекратить военные действия и вывести свои войска за линию перемирия и выражалась поддержка «правительств и народов Объединенной Арабской Республики, Сирии, Ирака, Алжира, Иордании и других арабских государств»^{623}. Советский дипломат Е.Д. Пырлин, принимавший непосредственное участие в подготовке этого документа, отмечал, что его стиль и недостаточная проработка формулировок свидетельствовали, в какой нервной, напряженной обстановке он рождался. Отчетливо просматривалось смягчение тона в отношении действий внешних сил, поощрявших Израиль, что, с точки зрения Пыр-лина, объяснялось сдержанностью главы советского правительства А.Н. Косыгина в отношении конфликтных ситуаций, его готовностью искать политические пути их решения^{624}. Действительно, Советский Союз, утверждая свой статус великой державы, с самого начала военных действий проявил заинтересованность в сотрудничестве с западными державами в разрешении кризиса. В первые же часы 5 июня от имени Косыгина были направлены послания правительствам США, Великобритании, Франции, в которых подчеркивалась ответственность великих держав за поиски путей немедленного прекращения военного конфликта^{625}. Впервые была приведена в действие линия прямой связи между Москвой и Вашингтоном, установленная после Карибского кризиса еще в 1963 г.

О значительном усилении роли СССР в ближневосточных делах говорит и обращение премьер-министра Эшкола 5-го числа, когда Израиль уже наносил сокрушительные удары по позициям своих врагов, к советскому председателю Совета министров Косыгину. В письме израильского лидера прослеживалось явное стремление доказать безальтернативность войны перед лицом экзистенциальных угроз Израилю со стороны арабских государств. В израильском военном планировании никогда не сбрасывалась со счетов возможность советского выступления на стороне арабов в случае войны, что заставляло израильтян искать гарантии американской поддержки. Поэтому письмо было своеобразным призывом к невмешательству, напоминанием о том, что Советский Союз может подтвердить свою историческую роль в понимании и братской поддержке еврейского народа в час его испытаний^{626}.

Но уже с первых часов войны советская позиция не выходила за рамки предначертанных ранее установок. К концу 5 июня Эшколу было передано послание Косыгина, в котором можно выделить три важных момента: вся ответственность за вооруженное нападение на ОАР возлагалась на правительство Израиля; подчеркивался намеренный характер этого конфликта со стороны Израиля; советское правительство предостерегало Израиль от возможных последствий, если он не остановит кровопролития^{627}. Советскому представительству в ООН были даны строгие указания координировать все свои действия с представителями арабских стран и «в случае постановки на голосование проектов резолюций действовать с учетом позиции арабов вплоть до применения вето»^{628}.

5-го числа в 9.30 утра в Нью-Йорке уже был созван Совет Безопасности. В первые часы войны арабские делегаты в ООН были категорически против самого понятия прекращения огня. Советский представитель в ООН Федоренко сообщал в Москву, что «арабы выступают против того, чтобы было принято решение лишь о прекращении огня. Однако они согласны с тем, чтобы в качестве первого шага были осуществлены прекращение огня и отвод войск»^{629}.

6 июня советское представительство в ООН получило инструкции от Громыко, предписывавшие голосовать за прекращение огня без всяких условий, даже если арабы будут против^{630}. СССР, понимая, что арабам грозит катастрофа, и стремясь как можно быстрее вывести их из под удара, проявил гибкость и вместе с другими членами Совета Безопасности проголосовал за американский проект резолюции о прекращении огня, в котором не было требования об отводе израильских войск. Делегаты Египта, Сирии, Ирака отвергли это решение[87].

На первом этапе военные действия были сосредоточены на египетском фронте. 6, 7 и 8 июня информация из Каира передавалась в Москву через советского посла практически в режиме нон-стоп. Как признавал Брежнев, линия ОАР в эти дни отличалась колебаниями и непоследовательностью^{631}. Далеко не сразу осознав катастрофичность нанесенного Израилем удара, высшее египетское руководство лишь к концу дня 6 июня стало требовать от Москвы немедленных мер, чтобы добиться прекращения огня до 5.00 утра следующего дня. На ночном заседании Политбюро с 6 на 7 июня было признано, что вооруженные силы ОАР терпят поражение и египетское командование более не контролирует армию, находящуюся в состоянии хаоса и замешательства. Советское руководство пришло к выводу, что за короткое время невозможно оказать Египту существенную военную помощь для предотвращения продвижения израильских сил в направлении зоны Суэцкого канала и обеспечить прикрытие с воздуха египетской столицы и других городов. Поэтому для спасения египетской армии от полного уничтожения было принять решение использовать все политические и дипломатические инструменты^{632}.

На следующий день 7 июня СБ ООН принял проект резолюции, представленный СССР. В ней выдвигалось требование к воюющим сторонам в качестве первого шага прекратить огонь и все военные действия к 20.00 по Гринвичу 7 июня^{633}. В тот же день израильскому правительству было передано новое заявление правительства СССР, в котором Израиль не только обвинялся в грубом попрании решений СБ ООН, но и звучали угрозы санкционных мер против него, таких как разрыв дипломатических отношений и принятие других необходимых мер, вытекающих из агрессивной политики Израиля^{634}.

Насер, оказавшись в критическом положении, лично обращался к советским руководителям с просьбой заставить Израиль прекратить огонь и не выдвигал в качестве условия возвращение к положению до 5 июня. Но вечером 7-го числа он заявил советскому послу, что «ОАР в создавшейся ситуации не может прекратить военные действия против Израиля до тех пор, пока израильские войска не будут выведены с территории ОАР до последнего солдата». Только 8-го числа в 24.00 Насер подтвердил согласие на прекращение огня^{635}, что, конечно, объяснялось положением на фронте.

Хотя СССР поддерживал все резолюции СБ ООН о прекращении огня, стремясь остановить наступление Израиля, но в советской позиции требование вывода израильских войск с арабских территорий оставалось главным условием для дальнейшего продвижения по пути прекращения войны. В письме Косыгина Джонсону от 8 июня указывалось, что «израильские действия поставили арабские страны в такую ситуацию, когда им не остается иного выбора, как вести законную оборонительную войну против агрессора… Без полного вывода израильских войск с территории арабских государств… восстановление мира на Ближнем Востоке не может быть обеспечено»^{636}. Отвод войск к довоенным линиям, т. е. фактически попытки заставить Израиль отказаться от своих завоеваний, или на языке советских заявлений того времени отказаться от политики агрессии и авантюр, стал предметом настоящей дуэли в ООН между арабскими странами, поддерживаемыми Советским Союзом, и рядом афро-азиатских стран, и Израилем, опиравшимся на помощь США.

Для Израиля смысл территориальных завоеваний состоял в том, чтобы, во-первых, отодвинуть угрозу со стороны арабских государств, обеспечить, по выражению израильских стратегов, «защищаемые границы». Во-вторых, захваченные территории должны были стать предметом торга для достижения главной политической цели — заявления арабов о прекращении состояния войны. В этом противостоянии, во временной перспективе вышедшем далеко за рамки военных действий в июне 1967 г., были зафиксированы главные принципиальные позиции сторон.

Арабская сторона, отвергая резолюции ООН о прекращении огня, создавала для Израиля хороший предлог, чтобы продолжать выполнять свои цели по разгрому арабских армий и закреплению на захваченных территориях. «Насер начинает действовать как союзник, а не враг», — с иронией замечал Рабин^{637}. Перед израильскими представителями в ООН с первого дня войны стояла задача тормозить принятие резолюции о прекращении огня. Именно с этой целью в Вашингтон 6 июня был направлен А. Эбан, речь которого в Совете Безопасности с призывом «отбросить обломки старой системы отношений и во тьме предвидеть прекрасную яркую зарю», произвела большое впечатление на общественное мнение западных стран^{638}.

Для Израиля важно было не допустить повторения 1956 г., когда военные достижения не удалось конвертировать в преобразования политических отношений с арабскими соседями. Поддержка Соединенных Штатов являлась необходимым условием для реализации этих задач. Поэтому важным аргументом в отношениях с американскими партнерами становилось утверждение, что Израиль воюет не только за собственную безопасность, но и за выживание всех прозападных сил на Ближнем Востоке. Дневниковая запись Бен-Гуриона о том, что «Америка хочет, чтобы мы быстро покончили с Насером», достаточно красноречиво говорит о понимании израильским руководством своего предназначения^{639}. Во время войны в Израиле обсуждались возможности ликвидации и режима Насера^{640}, и просоветского сирийского режима.

В свою очередь Советский Союз был нацелен на использование возможностей всего социалистического блока для оказания помощи противникам Израиля, которые определялись в советском дискурсе как «передовые арабские страны». 9 июня в Москве в срочном порядке было созвано совещание руководителей коммунистических и рабочих партий и правительств социалистических стран Восточной Европы. В его итоговом заявлении указывалось, что целью израильской агрессии было восстановление иностранного колониального режима на территории арабских государств. Социалистические государства, подписавшие заявление, выражали готовность сделать все необходимое, «чтобы помочь народам арабских стран дать решительный отпор агрессору, оградить свои законные права… восстановить мир в этом районе»^{641}.

Выступая на этом совещании, Брежнев не без гордости указывал, что социализм, пришедший в этот регион всего двадцать лет тому назад — весьма незначительный срок по сравнению с десятилетиями господства здесь империализма — сумел добиться весомых успехов^{642}. Отказываться от достигнутого советские руководители не собирались. Важность и необходимость для Москвы сохранения режима Насера была подчеркнута, например, в послании египетскому лидеру в связи со сделанным им 9 июня заявлением об отказе от полномочий президента из-за военного поражения Египта[88]. Советское руководство призывало Насера остаться на посту президента и сделать все, чтобы сохранить достижения революции и полностью осуществить их^{643}.

Снисходительное отношение ко всем ошибкам арабских руководителей, к их действиям и заявлениям, провоцировавшим Израиль, к их ничем не обоснованной уверенности в собственных силах сопровождалось ужесточением позиции в отношении Израиля. В Совете Безопасности ООН советский представитель Федоренко выдвигал проект резолюции, в котором жестко осуждались агрессивные действия Израиля, игнорирование им требования прекращения огня, в то время как арабская сторона упоминалась лишь в качестве жертвы территориальных захватов^{644}. В своих выступлениях на заседаниях СБ Федоренко прибегал к крайне оскорбительным выпадам в адрес израильского правительства, утверждая, что оно следует «кровавым путем гитлеровских палачей, которые в совершенной ими агрессии всегда обвиняли своих жертв»^{645}. Федоренко, высокопрофессиональный дипломат, один из известных советских специалистов по Китаю и Японии, видимо, был не очень склонен вспоминать об этой странице своей дипломатической деятельности. По крайней мере в его книге «Дипломатические записи»^{646}, в которой много страниц посвящено его работе в ООН в 1963–1968 гг., нет ни одного упоминания о баталиях, которые разворачивались в СБ в июне 1967 г.

Являлись ли советские угрозы и общая враждебность советских заявлений сдерживающим фактором для Израиля? В направленном израильским правительством 8 июня ответном письме на советское заявление от 7-го числа приводились факты, которые, с точки зрения Израиля, свидетельствовали о том, что агрессию против него совершили арабские страны, и подчеркивалось, что Израиль приветствовал обе резолюции СБ о прекращении огня, но не собирается выполнять их в одностороннем порядке^{647}. Израильский историк М. Орен высказывает мнение, что советское заявление от 7 июня в Израиле было просто проигнорировано^{648}. Однако нельзя сбрасывать со счетов того факта, что Даян именно из опасений резкой советской реакции в первые дни войны остановил израильскую армию от захвата восточного берега Суэцкого канала и вплоть до 9-го числа сдерживал наступление на Голанских высотах^{649}.

Даян отдал приказ о наступлении на северном фронте, долго ожидавшийся в частях сил обороны на этом направлении, в ранние часы 9-го числа, когда военные действия на Синае были приостановлены, а радио Дамаска передало заявление о готовности сирийцев соблюдать прекращение огня, если это сделает и Израиль. Израильская военная разведка сообщала, что сирийская армия покидает Голанские высоты. Израильское военное командование не могло упустить момент, позволявший отодвинуть сирийскую угрозу от поселений на севере страны и продемонстрировать свое превосходство над сирийской армией. Пока в ООН 9-го числа разворачивались новые словесные дуэли по поводу содержания очередной резолюции о прекращении огня, израильские войска, фактически не встречая серьезного сопротивления со стороны противника, продвигались на Голанах. Невзирая на принятую наконец третью резолюцию с требованием прекращения огня, к утру 10-го числа израильтяне захватили Кунейтру, ключевой населенный пункт примерно в 70 км от Дамаска. Путь на сирийскую столицу был открыт.

По оценке советского руководства, это был второй критический момент в ближневосточном кризисе после сокрушительного поражения армии ОАР в первые дни войны. В середине дня 10-го числа в Москву от сирийского правительства поступило почти паническое обращение о необходимости принять в ближайшие 2–3 часа срочные меры, чтобы остановить продвижение израильских танковых колон и авиации на Дамаск^{650}.

Советская реакция последовала незамедлительно. По указанию советского руководства, Главнокомандующий ВМФ СССР отдал приказ о сформировании из личного состава кораблей 14-й эскадры и курсантов военно-морских училищ[89] десанта морской пехоты для высадки в районе порта Латакия для оказания поддержки войскам Сирии и защиты советских граждан на территории Сирии. Приказ также предусматривал формирование отряда кораблей артиллерийской поддержки^{651}. Правда, военные историки и мемуаристы отмечают не только слабую подготовку и недостаточную оснащенность боевым снаряжением планировавшейся десантной группы, но и высказывают сомнения в том, что успешное десантирование с кораблей эскадры по ряду технических причин вообще было осуществимо^{652}. Но демонстрация готовности Советского Союза к прямому вмешательству в войну являлась важным предупреждением не только для Израиля, но и для США.

Рано утором 10-го числа, когда в Москве уже было далеко за полдень, в Вашингтоне по прямой линии связи было получено обращение А.Н. Косыгина к Л. Джонсону. Оно было выдержано в жестком тоне. Советский премьер, резко отметив пренебрежительное отношение Израиля к решениям Совета Безопасности, категорично заявлял о готовности СССР принимать самостоятельные меры вплоть до военных акций в случае, если Израиль не прекратит военные действия в ближайшие часы. При этом он предупреждал о возможном столкновении двух супердержав, которое может иметь катастрофические последствия^{653}. По воспоминаниям главы ЦРУ Р. Хелмса, после того как посол Л. Томпсон[90] лично удостоверился в правильности перевода фразы о военных акциях, в ситуационной комнате Белого дома, где собрался «кабинет безопасности» США, наступило гробовое молчание. «Невозможно было поверить, что через пять лет после ракетной конфронтации на Кубе две сверхдержавы вновь вступают в схватку», — писал Хелмс^{654}. В ходе этого совещания министр обороны Р. Макнамара с согласия президента Джонсона отдал приказ о передислокации американского Шестого флота, курсировавшего западнее Крита и Родоса, в восточном направлении на расстояние в пределах ста миль от израильского побережья^{655}.

Тревожная информация, поступавшая в американскую администрацию в этот день из других источников, свидетельствовала о серьезности намерений Москвы. Один из сотрудников советского посольства в Вашингтоне сообщал своему коллеге из Госдепа о готовности СССР нарушить воздушное пространство Турции, Ирана и Греции для переброски войск в район конфликта. Он утверждал, что четыреста советских военных советников в Сирии получили приказ вступать в бой^{656}. В ООН А. Шевченко также подтверждал, что в случае захвата Израилем Дамаска Советский Союз вынужден будет дать ответ^{657}. Нажим на западные правительства оказывался и странами — Варшавского договора, заявлявшими о своих намерениях оказать помощь народам арабских стран и дать решительный отпор агрессору.

Интенсивность советско-американских контактов в эти последние часы войны возросла по сравнению с обычной практикой. С небольшим интервалом за первым посланием советского премьера американскому президенту последовали два других, в которых за формальным дипломатическим слогом скрывалось едва сдерживаемое возмущение и раздражение продолжающимся наступлением Израиля на Дамаск. Американской стороне предлагалось предпринять все возможные шаги для прекращения военных действий и выполнения решений резолюций СБ, за которые, как подчеркивалось, голосовали и СССР, и США^{658}. В ответных телеграммах американский президент убеждал советского руководителя, что предпринимаются все шаги, чтобы остановить Израиль, что, согласно американским источникам, израильские войска не ведут наступления на Дамаск и что в США рассчитывают, что и СССР предпримет со своей стороны все необходимые действия в отношении Сирии. Наконец, около 12 часов дня по вашингтонскому времени, когда на Ближнем Востоке был уже вечер, Джонсон подтвердил Косыгину, что военные действия прекращены^{659}.

За этим обменом дипломатическими посланиями стояла череда действий американской администрации, всерьез обеспокоенной нависшей угрозой столкновения с СССР, если не остановить Израиль. В этой ситуации укрепились позиции крыла, сдержанно относившегося к военным акциям Израиля, — прежде всего, Госсекретаря Раска и Государственного департамента. Американскому послу в Тель-Авиве были даны указания немедленно довести до сведения израильского правительства, что Соединенные Штаты ожидают от Израиля безоговорочного соблюдения прекращения огня на сирийском направлении. Иначе, как указывали американские представители, будут поставлены под угрозу все завоевания Израиля на других фронтах. Он лишится моральной поддержки даже тех, кто до сих пор был его опорой в ООН и в Конгрессе США. В ООН американский представитель А. Голдберг предупреждал своего израильского коллегу, что завершение войны в результате советского ультиматума станет катастрофой не только для Израиля, но и для США. В Госдепартаменте израильского посла и его заместителя убеждали, что Вашингтону крайне важно доказать свою способность заставить Израиль соблюдать режим прекращение огня в момент, когда «Советы бряцают оружием»^{660}. Но самым весомым аргументом для Израиля являлось предостережение, что он окажется один на один с Советским Союзом, лишившись поддержки США.

Поскольку в Москве рассматривали военные действия Сирии как правомерное сопротивление агрессии, меры, направленные на прекращение войны, принимались только в отношении Израиля. 10 июня посол Израиля в Москве К. Кац был приглашен в МИД СССР, где ему была вручена нота советского правительства, в которой указывалось, что Израиль несет всю ответственность «за вероломство и вопиющее нарушение решений Совета Безопасности», что если он немедленно не прекратит военные действия, «Советский Союз вместе с другими миролюбивыми государствами примет в отношении Израиля санкции со всеми вытекающими отсюда последствиями». В заключение советское правительство уведомляло о своем решении разорвать дипломатические отношения с Израилем из-за продолжающейся агрессии в отношении арабских стран и грубого нарушения им решений Совета Безопасности^{661}. Это был довольно радикальное решение, причины которого будут рассмотрены ниже.

Вопрос о том, какую роль Советский Союз сыграл в прекращении войны в июне 1967 г., занимает многих исследователей. В отечественной литературе, как правило, считается, что именно резкие заявления СССР на последнем этапе войны заставили Израиль прекратить военные действия. Зарубежные, прежде всего израильские, авторы большей частью придерживаются точки зрения, что к 10 июня армия обороны Израиля в основном выполнила свои боевые задачи, поэтому советская угроза не может считаться решающим фактором в завершении войны^{662}. Правда, и в последние часы перед прекращением огня, которое должно было наступить в 18.00 по местному времени, командование северного фронта, игнорируя приказы из столицы, предпринимало усилия для закрепления за собой каждого стратегически важного холма и перекрестка на захваченных территориях. Даже поваров и армейских снабженцев отправляли на передовую, чтобы «выравнивать позиции». Израильтянам не удавалось полностью подавить сирийские огневые позиции, чтобы прекратить обстрел израильских населенных пунктов в приграничных районах.

Однако жесткие советские заявления вкупе с последовавшим отзывом пятью социалистическими странами Восточной Европы своих послов из Тель-Авива заставили Израиль немедленно обратиться за военной помощью к Вашингтону на случай прямого военного вмешательства СССР в войну. Белый дом не спешил с ответом. Как пишет израильский автор М. Орен, «у израильских лидеров, неожиданно почувствовавших себя в изоляции, столкнувшихся с осуждением в Совете Безопасности и с угрозой прямой схватки с советскими войсками, не было иного выбора, как остановиться и пересмотреть свое решение относительно наступления в Сирии»^{663}. Таким образом, нельзя не признать, что советские угрозы, мобилизовавшие США на сдерживание Израиля, сопровождавшиеся усилением советского военно-морского присутствия вблизи театра военных действий, вынудили израильское руководство подчиниться требованию о прекращении огня.

3.8. СССР в новом статусе

В ходе Шестидневной войны выявилась неоспоримая роль Советского Союза как державы, непосредственно влияющей на ход арабо-израильского конфликта. Если в первое послевоенное десятилетие западные державы имели возможность тормозить вовлечение СССР в сферу конфликта, то к 1967 г. установленные привилегированные отношения с Египтом и Сирией обеспечивали ему преимущества на арабской стороне. Сама динамика холодной войны, в которой мир делился на два противоборствующих лагеря во главе с СССР и США, создавала представление, что и выход из конфликтной ситуации — в первую очередь прерогатива двух сверхдержав.

Способ коммуникации посредством посланий, которыми лидеры двух государств обменивались в эти несколько дней с необычной частотой, был новым явлением во взаимоотношениях СССР и США. Даже чисто технический вопрос о том, как обращаться к советскому председателю Совмина, вызывал замешательство у американцев. Обращение «Товарищ Косыгин», с которого начиналось первое ответное послание президента Джонсона от 6 июня, в Москве даже было расценено как шутка или насмешка^{664}.

В этой форме взаимодействия фактически отражалось признание особого характера отношений сверхдержав с каждой из сторон конфликта. Помимо этого — и в этом, пожалуй, важнейшее значение советско-американских контактов на высшем уровне — они обеспечивали своего рода защитный барьер против втягивания сверхдержав в прямое военное столкновение на почве конфликта между их протеже.

В первый же день войны каирское радио передало информацию об участии американских и британских ВВС в нападении, которая была подхвачена не только другими арабскими СМИ, но и прозвучала на московском радио. Насер был крайне заинтересован в том, чтобы в глазах мировой общественности начавшаяся война выглядела аналогом событий 1956 г. Египетское руководство рассчитывало таким образом не только закамуфлировать свое полное фиаско, но и спровоцировать прямое советское вмешательство. Однако эти обвинения могли вызвать весьма опасные и трагические последствия. Американский президент в эти дни не раз обращался к советскому правительству с просьбой заставить арабов опровергнуть измышления о совместных действиях США и Израиля и выступить с собственными публичными заявлениями, отрицающими ложную информацию^{665}. Большую роль в прояснении ситуации сыграл радиоперехват, который вели советские корабли, находившиеся в Средиземном море. Полученные ими разведданные, переданные в Москву, не выявили причастности западных вооруженных сил к нападению Израиля на Египет^{666}. Косыгин счел необходимым указать египетскому послу, что советское правительство не располагает сведениями о причастности американцев и англичан к бомбардировкам Египта^{667}.

Правда, российский мемуарист, непосредственный свидетель событий, утверждал, что американские корабли, находившиеся вблизи египетского побережья, снабжали израильский генштаб сведениями о дислокации египетских войск, а 5-го числа американцам якобы удалось заблокировать все системы связи египетской армии, лишив командование возможности управлять военными действиями^{668}. Американская сторона всегда категорически отрицала какую-либо помощь Израилю, в том числе разведывательными данными, в момент его нападения на Египет. Не исключено, что египетские военные снабжали советских представителей ложной информацией, чтобы как-то оправдать свой непрофессионализм и низкий уровень боевой подготовки армии.

У Израиля было достаточно собственных возможностей по обеспечению своего наступления в Египте разведывательной информацией, в том числе благодаря разветвленной агентурной сети. По Каиру в июне 1967 г. ходили самые невероятные истории о проникновении израильских агентов на египетскую территорию. Как рассказывал в своих воспоминаниях известный арабист А.З. Егорин, египетские офицеры были уверены, что даже в генштабе действуют израильские шпионы^{669}. В работе израильского журналиста Р. Бергмана, самом подробном и тщательно документированном расследовании деятельности секретных служб Израиля, как раз упоминается, что к 1967 г. от оперативных агентов, действовавших в так называемых целевых, т. е. враждебных Израилю арабских государствах, ежедневно поступала информация, сыгравшая большую роль при подготовке к военным действиям^{670}.

«Горячая линия» показала себя эффективно работающим инструментом для предотвращения превратных толкований действий сторон в хаотичных обстоятельствах, неизбежных при военных действиях. В связи с инцидентом с американским военноморским судном электронной разведки «Либерти»[91] в Москву от имени президента Джонсона была немедленно направлена телеграмма на имя Косыгина с предупреждением, что появление американского самолета в районе Порт-Саида связано исключительно с расследованием происшедшего инцидента и необходимостью оказания помощи атакованному по ошибке кораблю. Американцы просили уведомить арабов о сути этих событий^{671}. Для Советского Союза это стало подтверждением его важной роли как сверхдержавы и особого статуса в отношениях с арабской стороной конфликта.

3.9. Несправедливые упреки

Осуществление мер по де конф листингу, говоря современным языком, то есть по предотвращению случайных столкновений между вовлеченными в конфликт сторонами, вызывало большие подозрения у египетского руководства. Насер полагал, что политика разрядки, становившаяся фактом международных отношений, приводила к сговору между СССР и США в ущерб интересам арабских государств. Амер, например, убежденный в том, что в разгроме египетских военно-воздушных сил принимали участие американцы, на второй день войны высказывал упреки советскому послу из-за отсутствия помощи со стороны Советского Союза. По утверждению Хейкала, «для любого из нас в Каире в это время заявление о том, что Советский Союз твердо стоит на нашей стороне, представлялось очень далеким от действительности»^{672}.

По воспоминаниям советских представителей, в первые дни войны в Каире был очень высок накал антисоветских настроений, подогревавшихся теми, кто утверждал, что Советский Союз «бросил» арабов, оставил их один на один с врагом. Самозваные члены групп самообороны, пикетировавшие улицы, останавливали сотрудников советских учреждений, требуя ответов на вопрос «Где советские самолеты и танки, где советские мусульмане?». Советское посольство осаждали демонстранты, возмущенные бездействием СССР в момент нападения Израиля. Только после обращения советского посла к Насеру осада посольства была прекращена^{673}.

Точка зрения на то, что кроме словесных угроз Москва не оказала арабским союзникам никакой военной помощи, нашла отражение в некоторых израильских работах, посвященных войне 1967 г.^{674} Но публикации и документы последних лет говорят об обратном. Уже в первые дни войны была достигнута договоренность с правительством Алжира о переброске в Египет самолетов МиГ–17 и МиГ–21 вместе с советским военным персоналом, которые находились там по программе широкого военного сотрудничества с этим государством. Алжир немедленно получил новые МиГи в возмещение отправленных в Египет^{675}. Помимо этого, уже 7 июня началась транспортировка через воздушное пространство Югославии запасных частей к военной технике, в которых особенно нуждался Египет. К 9 июня между Советским Союзом и Египтом уже был налажен воздушный мост. 9 июня советское руководство приняло решение о безвозмездной передаче Египту 200 танков и 200 самолетов^{676}. К 14 июня Каир получил из СССР и напрямую из Алжира тридцать МиГ–21 и девяносто МиГ–17. С начала военных действий военное снаряжение и техника направлялись из СССР и морским путем, но они достигли Александрии только 12–25 июня^{677}.

Помимо поставок вооружений было значительно увеличено советское военно-морское присутствие в Средиземном море. В ходе войны к берегам Египта была направлена эскадра советского ВМФ, в состав которой входило до 40 боевых единиц, в том числе 10 подводных лодок. Корабли базировались в египетском Порт-Саиде и находились в боевой готовности в течение всего июня^{678}.

Присутствие советских военных специалистов, по крайней мере во время военных действий в июне 1967 г. в Египте, тщательно скрывалось. До сих пор нет точных данных об их численности в период июньской войны 1967 г. и характере их взаимодействия с египетской армией. Но, в соответствии с указаниями министра обороны СССР, советским военнослужащим запрещалось участвовать в боевых действиях и предписывалось исключить возможность пленения противником. Все же во время войны в Египте и Сирии погибли 35 советских военных в основном во время налетов израильской авиации на военные объекты^{679}.

Есть сведения о том, что советское командование было готово и к более решительным действиям. Одна из подводных лодок с крылатыми ракетами на борту, находившаяся в Адриатическом море, с 5 на 6 июня получила приказ достичь побережья Израиля и быть готовой нанести ракетный удар по Тель-Авиву. Как рассказывал участник событий, этот приказ был невыполним по целому ряду технических причин, и через несколько часов он был отменен^{680}.

По воспоминаниям генерал-полковника авиации В. Решетникова, командовавшего корпусом дальних бомбардировщиков, базировавшимся в Виннице, летом 1967 г. поступил приказ из Генштаба подготовить полк ударных самолетов и нанести бомбовый удар по израильским военным объектам. Хотя точная дата не названа, из интервью мемуариста можно сделать вывод, что речь идет именно о периоде военных действий 5–10 июня. Операция должна была проводиться в режиме соблюдения строжайшей секретности. Из штаба командующего Дальней авиацией генерала Ф.А. Агальцова поступали распоряжения: документы у летного состава изъять, звезды на самолетах смыть, а на их месте нарисовать египетские опознавательные знаки. Однако в последний момент приказ был отменен, потому что информация о готовящемся ударе, как считает мемуарист, попала в западную прессу^{681}. Невидимому, дело не только в утечке секретной информации на Запад. Подготовка к удару была остановлена, поскольку на высшем уровне принятия решений были разные мнения относительно способов реакции Советского Союза в подобных обстоятельствах.

3.10. Разногласия в советском руководстве не препятствуют единству

В зарубежной литературе долгое время существовала версия, что кадровые перестановки в высших эшелонах власти СССР в мае–июле 1967 г. происходили под влиянием ближневосточных событий. Смещение Н. Егорычева с поста первого секретаря МК КПСС и В. Семичастного с должности председателя КГБ, вывод А. Шелепина из Секретариата ЦК были якобы связаны с тем, что они настаивали на более активном вмешательстве Советского Союза на стороне арабов в военные действия на Ближнем Востоке^{682}. Им будто бы противостояла более умеренная группировка — А. Косыгин, М. Суслов, Н. Подгорный, Д. Полянский. В 1990-е гг., когда у историков появился доступ к ранее закрытым документам, а ответственные советские функционеры стали более открыто делиться воспоминаниями, этот созданный западными советологами миф был опровергнут. В работах современных историков убедительно показано, что кадровые изменения в руководстве страны не имели отношения к событиям на Ближнем Востоке и происходили вследствие стремления Л.И. Брежнева сосредоточить бразды правления в своих руках. Для этого предпринимались шаги по устранению из власти противников и конкурентов^{683}. Эта версия подтверждается и воспоминаниями самого Егорычева, опубликованными в 1989 г.^{684}

Тем не менее свидетели советской эпохи, которые в силу своего служебного положения были причастны к принятию внешнеполитических решений, не отрицают, что в советском руководстве были приверженцы активного вмешательства советских вооруженных сил в арабо-израильскую войну. Как писал Пырлин, «некоторые весьма авторитетные представители советского руководства были готовы идти на риск глобального конфликта, но “сокрушить израильского агрессора”»^{685}. Высокопоставленные советские дипломаты А. Добрынин и В. Исраэлян отмечали, что министр обороны А.А. Гречко занимал радикальную позицию относительно советского военного участия в ближневосточных войнах^{686}. К умеренному крылу относят, как правило, А. Косыгина и А. Громыко. Весомым аргументом в пользу этой версии является подтвержденное участниками событий и рядом исследователей мнение, что в решении разорвать дипломатические отношения с Израилем сыграли роль внутренние противоречия в советском руководстве. Академик А.М.Васильев, в частности, ссылаясь на советского дипломата, писал: «Предложение о разрыве было выдвинуто в последний момент на Политбюро Громыко, чтобы не ввязываться в крупную военную авантюру, на которой настаивали наши “ястребы”… Громыко опасался, что мы столкнемся с США, и это будет повторение ракетного кризиса 1962 г.»^{687}. В этом контексте становятся более понятными противоречивые указания, которые получали от командования части советских ВВС и ВМФ во время войны. Все же задача избежать перерастания локального конфликта в большую войну превалировала над всеми искушениями «нанести удар по израильскому агрессору и стоящим за ним силам империализма и колониализма».

Разрыв дипломатических отношений с Израилем также имел целью успокоить арабов, доказать приверженность СССР делу борьбы арабских народов[92]^{688}.

Не только в Египте, но и в других арабских странах, ориентировавшихся на Советский Союз, царило глубокое разочарование слишком слабой, как они считали, поддержкой со стороны Советского Союза и стран Варшавского договора в ходе войны, явным нежеланием союзников «по борьбе с империализмом» напрямую ввязываться в военные действия. Такой сильный антиизраильский шаг, как разрыв дипломатических отношений, должен был восстановить доверие арабов, продемонстрировать непримиримое отношение к действиям Израиля. Эффективность этого шага как способа выражения солидарности с арабским миром оказалась не столь уж велика. Как писал российский автор Р.Д. Дауров, «куда большее значение в арабских странах Ближнего Востока придавали увеличению военной помощи со стороны Советского Союза»^{689}.

В израильской литературе важной причиной прекращения дипломатических отношений называется стремление советских властей перекрыть советским евреям всякие каналы контактов с представителями Израиля^{690}. Однако именно в середине 1960-х гг., как было показано выше, наметилось некоторое потепление отношений между двумя странами. Посол Д. Чувахин предупреждал, что разрыв отношений с Израилем из-за начатой войны с арабскими странами не в наших государственных интересах, но руководство МИДа не осмелилось донести эти соображения до правительства^{691}. Возможно, в советском руководстве и были те, кто видел в разрыве отношений спасение от тлетворного влияния «сионистской идеологии», но вряд ли это было главной мотивацией.

В Израиле советское решение о разрыве дипломатических отношений было воспринято как финальный акт враждебной и несправедливой политики СССР. Во время последней встречи с советским послом Эбан признавал, что между Израилем и СССР есть большие разногласия, но, как он полагал, именно поэтому разумнее укреплять отношения, а не разрывать их. В своих воспоминаниях Эбан утверждал, что Чувахин якобы ответил на это: «То, что Вы говорите, Ваше Превосходительство, логично, но я послан сюда не для того, чтобы быть логичным. Я пришел сообщить Вам о разрыве отношении»^{692}.

После смены руководства в СССР в октябре 1964 г. советская политика в отношении арабских стран зоны конфликта стала приобретать более рациональный характер. Чрезмерная эмоциональность и некоторый патернализм, присущие ей в предшествующий период и в значительной степени обусловленные свойствами личности Н.С. Хрущева, сменялись более рациональным, прагматичным подходом его преемников. Возобладавшая практика коллективного принятия важных политических решений позволяла нейтрализовать сторонников слишком резкой, в том числе военной, реакции на события в ближневосточном регионе, рассматривавшиеся как угроза советским региональным союзникам, а также стратегическим интересам СССР.

В середине 1960-х гг. Египет и Сирия — основные противники Израиля — окончательно утверждаются как опора советского влияния в регионе. Разработанная в эти годы теория некапиталистического пути развития, согласно которой именно в этих странах происходили процессы, выводившие их на путь строительства социализма, минуя капиталистическую фазу, превращала их в бесспорных региональных союзников СССР в противостоянии с Западом. Кроме того, военное сотрудничество с ними обеспечивало продвижение СССР, прежде всего советских ВМФ, в важном стратегическом регионе Средиземноморья.

Эта фундаментальная заинтересованность в сохранении египетского и сирийского режимов в сфере советского влияния определяла позицию в отношении конфликта. В советской трактовке арабо-израильский конфликт рассматривался как способ, избранный империалистическими державами, чтобы воспрепятствовать продвижению Египта и Сирии по так называемому прогрессивному пути развития, силами Израиля провести наступление на независимость и суверенитет этих арабских государств. При этом целенаправленно сглаживались все проявления враждебности в отношении Израиля со стороны арабского окружения, интересы безопасности Израиля не принимались в расчет. Оснащение арабских армий все более современными видами советского вооружения стимулировало Израиль к тому, чтобы выдвигать своим западным союзникам, прежде всего Соединенным Штатам, все новые требования относительно поставок новейших образцов вооружения.

В закрытых контактах советская сторона признавала существование внутренних противоречий между Израилем и его арабскими соседями, но их анализу и возможностям их преодоления в практической политике не уделялось внимания. Критическое отношение советских руководителей к арабской позиции радикального отрицания права Израиля на существование никак не проявлялось в публичном пространстве — в советской прессе, в выступлениях советских представителей в ООН.

Исключительно проарабская позиция порождала в СССР атмосферу крайнего недоверия в отношениях с Израилем, усугублявшуюся советско-израильским конфликтом на почве запретов на эмиграцию советских евреев. Политический капитал, который принесла СССР поддержка создания еврейского государства в 1947 г., был практически исчерпан к 1967 г. Свою единственную опору в обеспечении безопасности, в сохранении и развитии своей государственности Израиль видел только в США. Прекращение дипломатических отношений с СССР не наносило большого ущерба Израилю, тогда как советские перспективы участия в урегулировании конфликта сужались.

Советский Союз не был заинтересован в большой войне на Ближнем Востоке, тем более что вероятное поражение арабов в ней осознавалась на высших уровнях государственной власти как большой ущерб для советских интересов. Переоценив свои возможности в контроле событий на Ближнем Востоке в мае 1967 г., советское руководство занижало степень самостоятельности арабских союзников и их уверенность в том, что любая военная эскалация против Израиля найдет поддержку СССР. СССР оказался фактически в ситуации заложника у арабских партнеров, когда, с одной стороны, надо было спасать дружественные режимы Египта и Сирии, а с другой — необходимо было избежать столкновения с США на почве арабо-израильской войны.

Тактика прямых контактов между американским президентом и советским председателем Совмина в период военных действий в июне 1967 г. оправдала себя, обеспечив не только оперативный обмен информацией для разъяснения позиций сторон, но и возможность мотивировать противостоящую сторону на сдерживание своих союзников. Новый формат советско-американских контактов в ходе войны свидетельствовал о значительном усилении влияния СССР на события в ближневосточном регионе. Если в 1940-е и 1950-е гг. США решали проблемы конфликта в связке со своими союзниками по НАТО, то теперь Советский Союз занял место бывших колониальных держав в качестве оппонента США. Советская позиция сыграла свою роль в прекращении военных действий, но это было достигнуто не за счет выхода на общие политические решения, а за счет опасного повышения риска глобального столкновения.