Арабо-израильский конфликт в ракурсе советской политики: достижения и потери (1950-е-1967 гг.)

4.1. Задачи СССР в послевоенный период

В июне 1967 г. волна антисоветских настроений захватила арабский мир из-за сокрушительного поражения, нанесенного Израилем своим арабским соседям. Вспоминая о событиях 1956 г., когда Советский Союз угрожал направить своих добровольцев для оказания помощи Египту в отражении «тройственной агрессии», арабы были разочарованы слишком слабой, как они считали, поддержкой Советского Союза и стран Варшавского договора в ходе войны, явным нежеланием союзников «по борьбе с империализмом» напрямую ввязываться в военные действия. Материалы, разжигавшие вражду в отношении СССР, публиковались не только в странах проамериканской ориентации, но и в прессе дружественных Египта, Сирии, Ирака. По воспоминаниям советского дипломата М.П. Попова, в июне 1967 г. в Багдаде иракские газеты выходили с антисоветскими статьями, в которых резко осуждалась советская политика невмешательства в военные действия^{693}. Даже официальные лица в арабских столицах, казалось бы, осведомленные о реальном положении дел, выражали недовольство тем, что «русские не пришли на помощь и не сокрушили своими вооруженными силами Израиль». Польский дипломат поплатился своим постом в посольстве в Багдаде, когда позволил себе резко ответить на подобные выпады со стороны своего иракского собеседника, заявив, что арабы должны сами научиться защищать свою страну^{694}.

Вопросы к руководству возникали и внутри страны. Несмотря на то, что по всему Советскому Союзу были организованы массовые митинги, осуждавшие «израильскую агрессию» и поддерживавшие «народы Арабского Востока», трудящиеся задавали партийным пропагандистам неудобные вопросы: «Какую помощь оказывал Советский Союз ОАР в последнее время? В чем же дело, что 50 млн арабов не могут справиться с израильской армией? Действительно ли наша техника слабее той, которую дали Израилю американцы?»^{695}. Эта тема приобретала остроту в общественном пространстве.

По-видимому, и в высших эшелонах власти возникало критическое отношение к политике, приведшей к столь плачевным результатам. Хотя подтвердить это документально все еще невозможно, но некоторые замечания, сохранившиеся в воспоминаниях участников событий, дают основания предполагать, что в военной элите и среди идеологов было недовольство тем, что политическое руководство плохо контролировало события и недостаточно сопротивлялось американскому вмешательству^{696}.

В этой ситуации, когда падал авторитет СССР как защитника и главной опоры молодых независимых государств, когда под сомнение ставилась эффективность советских вооружений и возникали сомнения в правильности избранного руководством курса, необходимо было принимать срочные меры по восстановлению престижа и внутри страны, и на международной арене. Очень оперативно, уже 20 июня, Брежнев выступил на пленуме ЦК КПСС с трехчасовым докладом «Советская политика в отношении израильской агрессии на Ближнем Востоке». Этот документ, в течение многих лет находившийся под грифом высшей секретности, имел характер партийно-государственной программы по широкому спектру вопросов советской внешней и внутренней политики. В нем был дан не только анализ советской политики во время только что завершившейся острой фазы конфликта, но и заложены основы, на которых она будет строиться в последующие несколько лет.

В самом названии доклада содержалась вполне определенная оценка военных событий на Ближнем Востоке. Генеральный секретарь подчеркивал, что израильская агрессия, совершенная при поддержке западных империалистических кругов, была еще одним звеном в политике международного империализма, неустанно стремящегося изменить глобальное соотношение сил, подавить борьбу народов за свободу, остановить их продвижение по пути социального прогресса^{697}. Подтверждался советский взгляд на конфликт исключительно через призму неоколониалистского наступления Запада и его инструментальный характер в глобальном противостоянии двух систем.

В докладе была представлена подробнейшая информация обо всех шагах, предпринимавшихся советским руководством начиная с майского кризиса 1967 г. и затем на каждом этапе войны. Этот отчет перед высшим партийным органом выглядел в какой-то степени оправданием проводившейся политики, которая, хоть и была направлена на всемерную поддержку арабов, все же не принесла желаемых результатов. При акценте на исключительно интенсивном сотрудничестве с арабской стороной в период ближневосточного кризиса в этом объемном документе хоть и единственный раз, но все же было упомянуто, что СССР не разделял точку зрения некоторых арабских лидеров относительно уничтожения Государства Израиль.

Анализируя причины поражения арабов, Брежнев максимально дистанцировался от какой-либо ответственности СССР за разгром арабских армий. Среди факторов, приведших к катастрофическим последствиям, он назвал абсолютную небоеспособность вооруженных сил арабских стран, несмотря на предоставленное им современное советское оружие, отсутствие необходимого единства действий между арабскими странами и, конечно, их нежелание координировать свои действия и советоваться «со своими друзьями из социалистического лагеря, включая Советский Союз»^{698}.

В то же время подчеркивалась большая слаженность США и Израиля в маскировке агрессии политическими средствами, чему и приписывался успех противоположной стороны. Эти рассуждения наводят на мысль, что советский руководитель невольно признавал, что СССР не удалось добиться той управляемости арабами, какую достигли США в отношениях с Израилем. Ложное представление об абсолютной подчиненности израильской политики американскому диктату, по-видимому, имело значение в разработке такой программы помощи арабским странам в послевоенное время, которая еще больше привязывала бы их к Советскому Союзу.

Как это ни странно, но в этом программном документе, намечавшем на будущее задачи советской политики на Ближнем Востоке, самому конфликту и мерам по поддержанию мира между сторонами фактически отводилось лишь несколько строк. В них говорилось о необходимости вести неустанную борьбу за ликвидацию последствий израильской агрессии и, прежде всего, за вывод всех израильских войск с оккупированных арабских территорий^{699}.

Правда, Брежнев упомянул о том, что в беседах с главой алжирского государства X. Бумедьеном, посетившим Москву 1213 июня, было выражено пожелание, чтобы лидеры арабских государств разработали совместную программу требований и уступок, на которые они могли бы пойти в таких вопросах, как вывод израильских войск, проход израильских кораблей по Суэцкому каналу и Акабскому заливу. Опираясь на эту программу, советское руководство предполагало координировать свои действия с арабской стороной в поисках политических решений. То есть на этом этапе, в июне 1967 г., у советского руководства явно не было ни собственных плодотворных идей, ни конкретных принципов, на которые можно было бы опереться, выстраивая позицию по урегулированию конфликта. Сказывалась инерция многих предыдущих лет, когда любые советские шаги в отношении конфликта подлежали согласованию с арабами и некритическое принятие их оценок прочно вошло в советскую дипломатическую практику.

Сделанные в докладе выводы и определенные на их основании задачи выходили далеко за пределы сугубо ближневосточных проблем. Со всей очевидностью просматривалась тенденция к дальнейшей милитаризации внешнеполитического курса. Партийное руководство предупреждало, что возможность глобальной мировой войны не снимается с повестки дня, а также что США и ФРГ остаются основными противниками СССР. Но в то же время указывалось, что в новой международной обстановке возникновение локальных войн, таких, как недавний конфликт на Ближнем Востоке, требует по-новому выстраивать соответствующие военно-стратегические и тактические планы. Военно-политическая доктрина СССР должна включать не только защиту отечества как первоочередную задачу, но и помощь в обороне государств, освободившихся от колониальной зависимости и выступающих против империализма.

Как подчеркивалось в докладе, они являются «частью антиимпериалистического фронта, частью борьбы против империализма во главе с американским империализмом»^{700}. Это было новое видение советской роли в региональных конфликтах, которое воплощалось в жизнь в заметном расширении военно-политического сотрудничества с арабскими странами зоны конфликта после июньской войны.

Существенно повышалась роль советских военных специалистов. Обычные инструкторы по освоению советской военной техники становились военными советниками во всех частях арабских армий и в офицерском корпусе, выполнявшими задачи непосредственного участия в разработке стратегических и тактических мер для борьбы с потенциальным агрессором и даже в полной перестройке армий. Одновременно партийное руководство ставило задачу перед всеми частями советского военно-промышленного комплекса повышать качество военной продукции и технологий, которые, как показали последние события, противостоят «вооружениям империалистических государств»^{701}. В этой установке был заложен и скрытый смысл — возможность проведения испытаний советского оружия и техники в боевых условиях в ходе локальных конфликтов. Советские военные специалисты в дальнейшем не раз подтверждали, что такие задачи перед ними ставились.

Кризисная ситуация на Ближнем Востоке выявила довольно серьезные недостатки в работе советских разведслужб, когда руководство не имело своевременной информации ни о намерениях арабской стороны по эскалации конфликта, ни о времени нанесения удара Израилем. В связи с этим в докладе Брежнева большое внимание было уделено именно своевременному обеспечению Центрального Комитета КПСС достоверными данными о ситуации в вооруженных силах, а также политических и военных планах зарубежных государств^{702}.

Особое внимание при рассмотрении ближневосточных проблем уделялось китайскому фактору. Развивавшийся с начала 1960-х гг. конфликт между КПСС и КПК, лидеров которой в то время уже окрестили «кликой Мао Цзэдуна», в идеологическом плане основывался на различиях в интерпретации марксистко-ленинского учения. В практической плоскости он проявлялся в соперничестве за ведущие позиции в национально-освободительном движении стран Азии, Африки и Латинской Америки.

На Ближнем Востоке Китай поддерживал экстремистские круги в арабских странах и в палестинских организациях сопротивления, выступавшие против политического урегулирования. В период военных действий именно китайское руководство призывало арабов игнорировать резолюции Совета Безопасности о прекращении огня. Китайская пропаганда, как не раз упоминалось в докладе Брежнева, настраивала арабов против Советского Союза, убеждала их, что неудачи в войне с Израилем объяснялись их слишком большой зависимостью от Советского Союза, не оказавшего им достаточной помощи. Неслучайно Брежнев счел необходимым в своем выступлении остановиться подробно на переговорах с алжирским лидером Бумедьеном, который как раз представлял наиболее радикальную точку зрения на решение палестинской проблемы путем «народной войны» по примеру Вьетнама и считал, что политические и дипломатические средства слишком слабы для того, чтобы возвратить арабские территории. Вполне в духе лозунгов китайских коммунистов, провозглашавших, что «обстановка напряженности — это хорошая обстановка», он считал, что продолжение войны создает «революционную ситуацию», отвечающую интересам «прогрессивных режимов»^{703}.

Экстремистские настроения среди руководителей арабских стран, подогреваемые китайской пропагандой, вызывали большую тревогу у советских руководителей. Брежнев в своем докладе посвятил большой раздел переговорам с алжирским лидером, в ходе которых верхушка советского руководства пыталась убедить его в необходимости более реалистичных подходов к решению арабоизраильского конфликта. В целом борьба с китайской пропагандой, которая по своим негативным последствиям для СССР приравнивалась в докладе к империалистической пропаганде, становилась важной политической задачей, и в последующие годы китайский фактор учитывался во всех советских маневрах в вопросах урегулирования.

Опубликованное в печати Постановление по итогам Пленума, конечно, было выдержано в обычном советском стиле, гораздо более резком и категоричном, чем сам доклад. В нем не были отражены те задачи, о которых говорилось в закрытом докладе. Но советская позиция по преодолению последствий войны была заявлена четко и бескомпромиссно: не дать агрессору воспользоваться результатами его действий и добиться немедленного вывода войск интервентов без всяких условий^{704}. Этот небольшой документ примечателен тем, что в нем был сделан особый акцент на роли социалистических стран в совместных с СССР действиях как в период военной вспышки, так и в преодолении ее последствий. Действительно, во время ближневосточного кризиса в 1967 г. Москва настойчиво стремилась гораздо активнее вовлекать своих союзников в Восточной Европе в решение региональных проблем. Совещание руководителей коммунистических и рабочих партий и правительств социалистических стран было созвано в Москве 9 июня, в момент самой острой фазы военных действий, а затем в Будапеште 11–12 июля, когда на пятой чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи ООН складывалась сложная обстановка вокруг проектов резолюций по урегулированию конфликта. В сентябре в Белграде высшее руководство социалистических стран обсуждало вопросы экономической помощи и экономического сотрудничества с арабскими странами, а в декабре в Варшаве министры иностранных дел этих стран вновь собирались, чтобы закрепить курс на политическую и экономическую поддержку арабских государств. Советский Союз демонстрировал всему миру, что солидарность социалистических стран с государствами Арабского Востока в трудный для них час не пустые слова, что на международной арене сложился и функционирует сплоченный блок, способный противостоять посягательствам на независимость и суверенитет народов, освободившихся от колониализма. Практическим подтверждением возможностей этого объединения были проведенные в августе 1967 г. в балканском регионе крупнейшие военно-морские маневры под кодовым название «Родопы», в которых советские, болгарские и румынские моряки отрабатывали десантные операции с моря^{705}. Кроме того, экономический, политический, военный потенциал союзников СССР был совсем не лишним в восстановлении вооруженных сил арабских стран, в решении их экономических проблем, тяжелым грузом ложившихся на плечи советской экономики.

4.2. СССР и Египет после войны: исправление ошибок

Сразу же после войны советское правительство во исполнение решений Пленума ЦК интенсифицировало контакты с арабскими странами зоны конфликта. 21 июня в Каир прибыл с официальным визитом член Политбюро ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Н.В. Подгорный. Насер колебался, придать ли визиту конфиденциальный или официальный характер, что, без сомнений, было связано с атмосферой недружелюбия, сложившейся в арабских странах в отношении СССР. В непростых переговорах с высшим руководством ОАР, проходивших в течение нескольких дней, сразу выявилось несовпадение позиций сторон по ряду важных вопросов. Восстановление и реорганизация египетских вооруженных сил — главный вопрос на переговорах, как стало понятно, не был для Насера задачей исключительно укрепления обороноспособности страны. Любое политическое решение для него означало капитуляцию. Он упорно настаивал в этот период на своей формуле «что отобрано силой, должно быть возвращено силой». Тем более что такая позиция пользовалась поддержкой арабской улицы. Сопровождавший Подгорного высокопоставленный офицер КГБ, арабист В. Кирпиченко, обратил внимание, что со зданий в Каире не были убраны хвастливые плакаты, в переводе на русский звучавшие так: «Абдель Насер, наш любимый, завтра будем в Тель-Авиве!»^{706}. Советское руководство сделало вывод, что арабы «не верят в возможность политического урегулирования конфликта и ориентируются на военное решение своих споров с Израилем»^{707}.

Для Насера было настолько важно заручиться советской поддержкой в военных вопросах, что он прозондировал советскую реакцию на его возможный отказ от политики неприсоединения и переход к открытому военно-политическому союзу с СССР и другими социалистическими странами. На переговорах в Каире ему дипломатично дали понять, что это приведет к расколу в арабском мире и негативно скажется на отношениях с неприсоединившими-ся государствами. Советское руководство вполне справедливо полагало, что таким образом Насер рассчитывал побудить СССР вступить в войну на стороне арабов в случае возобновления военных действий с Израилем. Брежнев с раздражением комментировал этот эпизод в выступлении на совещании социалистических стран: «Почему Советский Союз начал бы ради арабов военные действия против Израиля?.. что это за положение — воевать за другую страну, армия которой небоеспособна», — вопрошал советский Генсек^{708}. Через несколько дней в беседе с советским послом Насер сам отказался от этой идеи, признав, что отказ от политики неприсоединения может отрицательно сказаться не только на положении ОАР в «третьем мире» и среди арабских стран, но и вызвать проблемы внутри страны^{709}.

Очень важной новой чертой в советских взаимоотношениях с арабскими странами в послевоенный период, проявившейся уже в ходе визита Подгорного, стало усилившееся давление на арабских руководителей в вопросе о признании еврейского государства. Насеру в доверительной беседе было указано, что «Советский Союз не может поддерживать концепцию уничтожения Израиля, противоречащую марксистско-ленинской идеологии», что эта концепция не найдет поддержки и у других друзей арабских народов^{710}. В дальнейшем, убеждая арабов пойти на признание Израиля в той или иной форме, советские руководители даже прибегали к аналогиям из истории советского государства, напоминая о Брестском мире как временном компромиссе, на который необходимо было пойти в определенных обстоятельствах^{711}. В беседах с Бумедьеном и Арефом, находившимися в Москве в середине июля, Косыгин говорил, что формулировка о прекращении состояния войны с Израилем совсем не так важна, что необходимо проявить гибкость и отказаться от догматического подхода, думать, прежде всего, о сплочении арабских прогрессивных режимов и консолидации их военных сил^{712}.

Взяв на себя роль активного участника процесса послевоенного урегулирования, советское руководство понимало, что без смягчения арабской позиции невозможно будет преодолеть сложившийся статус-кво, отвечавший интересам Израиля, и добиться вывода израильских войск с арабских территорий. Однако у арабских противников Израиля был совсем иной настрой. Насер уклонился от советского предложения отмежеваться от концепции уничтожения Израиля как государства, заявив, что это не соответствует настроениям арабов, которые ныне пребывают в «истерическом состоянии» по отношению к Израилю^{713}. Правда, после советско-египетских переговоров в каирской печати была опубликована статья об ошибочности лозунга уничтожения Израиля. Но в целом египетский лидер, как и его более радикально настроенные союзники в Алжире, Ираке, Сирии, отвергал любые формулировки, которые даже косвенно могли бы означать признание еврейского государства, что в дальнейшем стало серьезным препятствием для выработки в ООН взаимоприемлемой формулы урегулирования.

С позиций сегодняшнего дня, вероятно, советских руководителей можно упрекнуть в том, что они не прибегали к серьезным мерам давления на арабских союзников, не обусловили, например, военную помощь требованием политических уступок. Тем более что израильское правительство в первые недели после войны проявляло готовность пойти на переговоры, вывести войска с Синая и с Голан на условиях достижения мирных договоренностей с арабскими соседями. Может быть, была бы советская политика более гибкой и смелой в применении тех действительно мощных рычагов давления на Насера, которыми располагал СССР в тот период, можно было бы избежать и долгих лет «войны на истощение», и огромных материальных затрат на военное оснащение арабских союзников, и потери человеческих жизней, в том числе советских солдат и офицеров, и еще одной кровопролитной арабо-израильской войны в 1973 г. Но возможно ли это было в той обстановке, которая сложилась после Шестидневной войны?

В Москве вполне разделяли точку зрения арабов на войну как израильскую агрессию, спровоцированную и поддержанную империалистическими державами в целях ликвидации так называемых прогрессивных режимов, то есть, прежде всего, правительств Египта и Сирии, ориентировавшихся на Москву. Израиль в этой парадигме являлся оккупантом чужих территорий, захваченных военным путем. К позиции арабов, на протяжении двух десятилетий считавших создание Израиля незаконным и намеревавшихся продолжать войну против него до окончательной победы, относились со снисходительным пониманием. Брежнев говорил: «Мы никогда эту позицию не разделяли», — но тут же добавлял, — «было бы неправильно не считаться с тем, что для арабов это трудный вопрос»^{714}. Захват Израилем чужих территорий добавил к этому сочувственному отношению, как представляется, и чисто психологический момент — память об оккупации советских территорий немецко-фашистскими захватчиками в годы Великой отечественной войны. Невозможно было угрожать арабам сокращением военной помощи, когда их армии оказались в катастрофическом состоянии, а враг находился буквально в нескольких переходах от Каира и Дамаска. Брежнев, по утверждению Хейкала, говорил алжирскому и сирийскому лидерам на встрече в Москве, что он потерял сон из-за постоянно поступающих сообщений о том, что израильтяне готовятся перейти Суэцкий канал и в любой момент могут совершить бросок на Каир^{715}. О шаткости позиций режима Насера предупреждал Е.М. Примаков. Будучи корреспондентом газеты «Правда» в Каире, он писал, что «…само присутствие израильских войск на берегах Суэцкого канала, в полутора часах езды от Каира, очевидно, работает против режима»^{716}. Угроза потери своих важнейших союзников на Ближнем Востоке исключала какие-либо формы давления на них, которые еще больше ослабляли бы их позиции.

Одновременно советские руководители постоянно подчеркивали, что помощь в техническом и организационном укреплении арабских вооруженных сил оказывают не для того, чтобы сделать Ближний Восток очагом новой войны. «Наша главная линия в ближневосточном кризисе была и есть всесторонняя помощь прогрессивным арабским государствам, содействие их укреплению, предотвращение новых ударов империализма по прогрессивным режимам», — указывал Брежнев в одном из своих послевоенных выступлений^{717}. Трудно сказать, действительно ли в Москве полагались на свои возможности в сдерживании арабской воинственности в отношении Израиля. Но, как показали дальнейшие события, именно советская военная помощь обеспечила арабским противникам Израиля те ресурсы, которые позволили вести и длительную «войну на истощение», и начать новое наступление в октябре 1973 г.

По решению Политбюро военная помощь Египту и Сирии начали оказывать еще во время боевых действий, как об этом было сказано выше. К середине июля потери этих стран в вооружении, прежде всего по самолетам и танкам, были почти полностью восстановлены. ОАР и Сирия получили около 48 тыс. т военного оборудования, которое было доставлено по воздушному мосту самолетами, совершившими 544 рейса, и пятнадцатью грузовыми судами^{718}. Жители Каира, как говорил Насер, могли наблюдать, как каждые десять минут в каирском аэропорту приземлялся советский самолет. В арабские страны направлялись десятки технических специалистов для сборки прибывавшего военного оборудования.

Советское руководство не хотело передавать арабским армиям новейшие образцы наступательных вооружений или замещать советскими частями небоеспособные арабские силы. Насеру отказали в получении дальних истребителей-бомбардировщиков. Тогда разгневанный президент предложил полностью передать под контроль советских военных всю систему противовоздушной обороны Египта. Подгорному пришлось разъяснять возмущенному египетскому лидеру, какую неблагоприятную реакцию это может вызвать на международном уровне и внутри страны^{719}. В эти первые послевоенные месяцы при малейшем обострении обстановки в зоне Суэцкого канала Насер требовал направить в Египет советские истребители с экипажами. Но в Москве относились к этим требованиям весьма сдержанно^{720}. Во время визита Подгорного в Дамаск в начале июля сирийцам также было отказано в просьбе прислать советских летчиков-добровольцев.

Принципиальная позиция советского политического и военного руководства сводилась к оказанию максимальной помощи в организации срочной подготовки собственного летного и технического персонала для обслуживания ВВС ОАР и Сирии, а также в обучении других военных специалистов владению современным оружием. Помимо этого, советские военачальники предложил руководству арабских стран широкую программу помощи в реорганизации армейского командования. Этим вопросам придавалось такое большое значение, что 16 июня в Египет прибыла группа военных экспертов во главе с маршалом М.В. Захаровым, который в то время занимал должность начальника советского Генштаба. В составе правительственной делегации, направленной в начале июля в Сирию, также был высокопоставленный советский военный руководитель, заместитель министра обороны, генерал армии С.Л. Соколов.

Захаров пробыл в Египте с перерывами несколько месяцев и развил там бурную деятельность. Боевой советский военачальник, имевший за плечами огромный опыт оперативного командования в Великой отечественной войне, был к тому времени уже очень немолодым человеком. Тем не менее в сорокоградусную жару он лично инспектировал боевые позиции и даже показывал египетским солдатам с лопатой в руках, как должны выглядеть полнопрофильные окопы. Если кто-то из египетских офицеров поднимал вопрос о дополнительном оружии, он в довольно грубом тоне обрывал его и кричал: «Зачем вам еще больше оружия? Чтобы снова отдать его Израилю? Вам нужно учиться и тренироваться. А уж потом поговорим об оружии»^{721}. Штаб Захарова в Каире работал круглосуточно и, видимо, предложил немало рекомендаций для египетской стороны. Уезжая, маршал сказал в аэропорту: «Египет в беде не оставим»^{722}.

Действительно, в вооруженных силах арабских стран возник институт советских советников, который был воспринят многими египетскими офицерами без энтузиазма. Он стал функционировать только благодаря позиции Насера, требовавшего отбросить соображения престижа и ложной гордости и начать учиться у русских. Советники прикреплялись к командирам частей вплоть до уровня бригад. При министре обороны Египта главным военным советником был назначен генерал армии П.Н. Лащенко, также занимавший командные должности в советских войсках в годы войны с фашистской Германией. К концу 1967 г., по разным сведениям, в армии ОАР насчитывалось от полутора до двух с половиной тысяч советских советников[93]^{723}. Переодетые в египетскую военную форму, они направлялись в части на линию фронта. Вместе с военными в Египет присылали «на практику» студентов из советских вузов, где изучался арабский язык. Часть из них работала переводчиками в войсковых штабах, а часть направляли в прифронтовую зону Суэцкого канала. Сведения о потерях среди советских военных и переводчиков в этот период до сих пор остаются засекреченными. Забытая война, как стали называть уже в постсоветский период участие советских военных в обороне Египта, велась в формате совершенно секретной операции.

Для Советского Союза важным следствием войны 1967 г. было наконец частичное решение вопроса о базах для военно-морских сил в Средиземном море в портах дружественных арабских стран — Египта и Сирии. Это было тем более необходимо, поскольку сразу же по завершении военных действий по решению Министерства обороны в Средиземном море была развернута 5-я эскадра ВМФ — специальное оперативное соединение с постоянным командованием и переменным корабельным составом из кораблей Северного, Балтийского и Черноморского флотов. Задачи эскадры не были напрямую связаны с конфликтными ситуациями на Ближнем Востоке. Ее корабли должны были исполнять главным образом разведывательные функции и отслеживать передвижение подводного флота и авианосцев США и стран НАТО. В Александрии для временного базирования кораблей и подводных лодок эскадры была выделена часть причала судоремонтного завода для производства ремонтных работ. Здесь же постоянно находилась плавказарма, где размещались экипажи ремонтируемых судов, а также команда материально-технического обеспечения, решавшая организационные вопросы захода кораблей эскадры в порты и территориальные воды Египта, закупки продовольствия и доставки его на корабли в море. На египетском аэродроме Кайро-Уэст с конца 1967 г. по июль 1972 г. базировалась эскадрилья советской военно-морской авиации^{724}.

Война заставила Насера пойти на расширение советского военно-морского присутствия, которое, как он считал, будет уравновешивать и сдерживать американский флот, особенно в случае нового военного столкновения. Но как только Подгорный во время своего визита высказал пожелание, чтобы над советскими объектами был поднят советский флаг, Насер, как писал Хейкал, вышел из себя. «Но это же империализм», — заявил он. «Это будет означать, что мы предоставляем вам базу»^{725}. Психология борца с колониализмом, положившего столько сил для ликвидации иностранных баз на египетской территории, не позволяла пойти на такие уступки даже своим соратникам по антиимпериалистическому фронту.

Несмотря на волну антисоветских настроений, которую всколыхнуло арабское поражение в войне, со временем выявлялась очевидная истина: без советской военной помощи и политической поддержки у Египта не было ни сил, ни экономических возможностей противостоять Израилю. «Если бы не Советский Союз, мы бы оказались безоружными перед врагом и были бы вынуждены принять его условия», — говорил египетский президент по прошествии года после войны^{726}. Насер настойчиво убеждал советских представителей, что Египет движется в том же направлении, что и социалистические страны, что под его руководством страна вряд ли найдет пути урегулирования своих отношений с США. Тем более что именно в Соединенных Штатах он видел главного организатора агрессии и пособника Израиля в военных действиях против арабских стран. Конечно, такая позиция находила понимание и одобрение у советского руководства.

Однако в египетских верхах не было единства относительно просоветского курса Насера. Положение президента внутри страны оставалось неустойчивым. Помимо раскрытого в августе заговора Абдель Хакима Амера, целью которого было свержение египетского лидера, за его спиной люди из его окружения в неофициальных беседах с американцами выражали убежденность, что «Насер исчерпал себя как революционный лидер, что он больше не нужен и, в конце концов, ему будет найдена замена»^{727}. Об этих настроениях было известно и в Москве. Советский посол предупреждал Насера, что из разных источников доходят сведения о готовящемся в ОАР перевороте^{728}.

Шаткое положение режима усугублялось тяжелым экономическим положением в стране: война истощала ресурсы страны, закрытие Суэцкого канала лишало государство важного источника доходов. Рассчитывать на Советский Союз в плане преодоление экономических трудностей в Египте не приходилось. Советские представители сразу дали понять, что можно ожидать лишь ограниченной помощи продовольствием. Необходимо было изыскивать иные источники для выживания. Неудивительно, что уже в июле 1967 г. правительственные чиновники начали зондировать почву относительно восстановления дипломатических отношений с США через секцию американских интересов в испанском посольстве в Каире[94]. В сентябре Хасан Сабри аль-Кули, который в американских документах назван личным представителем Президента ОАР, уже вел переговоры в Нью-Йорке об улучшении отношений между двумя странами. Неизвестно, имел ли он действительно какие-то полномочия от Насера, но он весьма убедительно заявлял, что «Насер понимает, что только США в силу их “контроля” над Израилем могут установить прочный мир на Ближнем Востоке (а не Подгорный, и не Косыгин), что только у США есть научный и технологический потенциал для того, чтобы помочь Ближнему Востоку стать счастливым и процветающим регионом». По его словам, Насер действительно считал США самой могущественной страной на земле^{729}. Поскольку кроме документа из американского архива нет подтверждений этих контактов из других источников, нельзя с уверенностью сказать, насколько это действительно отражало позицию самого президента. Но не исключено, что ему действительно приходилось маневрировать в расчете на восстановление американских программ экономической помощи, а также для того, чтобы не обострять отношений с прозападными кругами внутри страны.

4.3. Израилю отводится роль главного врага

Послевоенная ситуация, требовавшая усиления поддержки арабских стран зоны конфронтации, еще более зримой демонстрации солидарности с ними заставляла Москву ужесточать позицию в отношении Израиля. Через три дня после объявления о разрыве дипломатических отношений с ним, 13 июня, израильскому правительству была направлена нота через посольство Финляндии, представлявшее советские интересы в Тель-Авиве, с резким осуждением израильских действий на оккупированных арабских территориях. Особенно оскорбительно для израильтян было сравнение поведения их войск с действиями гитлеровских захватчиков на территориях стран, ставших жертвами агрессии в годы Второй мировой войны^{730}. Эта же аналогия проводилась и в выступлении Косыгина на чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи 19 июня, в котором «злодеяния и насилие, совершавшиеся израильскими оккупантами на захваченных территориях», уподоблялись «преступлениям фашистов во время Второй мировой войны»^{731}.

Израильская сторона в своих ответах на советские обвинения не отказывала себе в использовании тех же исторических параллелей, напоминая о роли, которую сыграл в развязывании Второй мировой войны пакт, заключенный Советским Союзом с фашистской Германией, что повлекло за собой уничтожение нескольких миллионов евреев и других народов Европы. Израильский министр иностранных дел Эбан в ответ на выступление Косыгина на Генеральной Ассамблее прямо заявил, что «напряженность на Ближнем Востоке» и «агрессивные импульсы» всегда усугублялись действиями СССР^{732}. В таком конфронтационном тоне подводился итог почти двадцатилетних отношений между двумя странами.

По окончании войны перед израильским правительством встал главный вопрос — о статусе приобретенных территорий. В отношении Иерусалима в обществе складывался консенсус: аннексия Восточного Иерусалима со святыми местами в Старом городе на официальном языке провозглашалась объединением Иерусалима. Уже 27 июня Кнессет принял закон, позволявший распространять юрисдикцию и административное управление государства на любые территории Эрец-Исраэль (т. е. Земли Израиля), на основании которого была аннексирована восточная часть Иерусалима. Эти действия подверглись категорическому осуждению международным сообществом, в том числе в резолюциях, принятых большинством голосов на пятой специальной чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи ООН[95]. Но израильские власти не реагировали на требования соблюдать нормы международного права.

Относительно отвоеванных у Иордании территорий на Западном берегу р. Иордан (в израильской топонимике — Иудея и Самария) единого мнения не было. Некоторые в руководстве страны считали возможным создание там автономного палестинского образования. И. Аллон[96] разрабатывал план аннексии Газы, Голанских высот и части долины р. Иордан с передачей в дальнейшем Иордании самых густонаселенных арабских районов. У М. Даяна[97] были свои предложения по созданию военных форпостов и еврейских поселений на возвышенностях, доминирующих над центральными районами проживания арабов. В сентябре было создано Движение за Землю Израиля, аннексионистские идеи которого были положены в дальнейшем в основу поселенческого движения.

В то же время 19 июня правительство приняло с перевесом в один голос секретную резолюцию, которая предполагала возвращение Синая и Голанских высот соответственно Египту и Сирии в обмен на заключение с ними мирных договоров. Газу израильтяне хотели оставить за собой для размещения там беженцев, что стало бы частью регионального плана решения этой проблемы. Египту также предлагалось согласиться с демилитаризацией Синайского полуострова, а Израилю обеспечивалась бы свобода судоходства не только в Акабском заливе, но и по Суэцкому каналу. Эбан утверждал, что этот план был через американцев передан Египту и Сирии, но они отказались его обсуждать^{733}.

Советская сторона также была категорически против того, чтобы позволить агрессору требовать политических и территориальных уступок от арабских стран в обмен на освобождение части захваченных территорий. В своем выступлении на чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи Косыгин назвал программой аннексии намерения Израиля сохранить за собой полосу Газы, Западный берег р. Иордан, установить контроль над Иерусалимом^{734}. Советский премьер очень настойчиво подчеркивал, что развязавшая войну сторона не может надеяться извлечь для себя какие-то выгоды из этого. Он заявил, что Объединенные Нации призваны дать отпор притязаниям Израиля, иначе «новые большие и малые агрессоры могут пытаться захватить территории других миролюбивых стран»^{735}. Правда, ни в одном публичном выступлении советских руководителей ни до войны 1967 г., ни в более поздние периоды нельзя найти столь же категоричного осуждения позиции арабов, которые ставили под сомнение не только территориальную неприкосновенность Израиля, но и само его существование.

Неизбежным следствием июньских событий на Ближнем Востоке стало усиление антиизраильской тональности на всех уровнях мощной советской пропаганды. Причем если ранее в лексике, избираемой для описания израильской политики, еще соблюдалась некоторая корректность, то в новых условиях демонизация Израиля достигла небывалых высот. В своем стремление навязать советским гражданам концепцию войны как удара американского и английского империализма по национально-освободительному движению, нанесенного силами марионеточного Израиля, советская пропаганда полностью игнорировала внутренние арабо-израильские противоречия, усматривая в конфликте лишь классовую природу. В публичных выступлениях советских руководителей становились нормой грубые, оскорбительные выпады против Израиля, который «бросает наглый вызов миролюбивым государствам». Самым решительным образом осуждались действия «зарвавшихся правителей» Израиля на оккупированных территориях арабских стран. «Агрессоры ведут себя здесь, как самые оголтелые разбойники. В своих зверствах по отношению к мирному арабскому населению они, видимо, стремятся копировать злодеяния гитлеровских захватчиков», — заявлял Брежнев в речи перед выпускниками военных академии 5 июля^{736}.

По-видимому, сведения о происходившем на оккупированных территориях черпались главным образом из арабских пропагандистских источников. В советской прессе и даже в академической литературе поведение израильских солдат на захваченных территориях изображалось как череда абсолютных бесчинств. Действительно, было зафиксировано немало случаев, когда обращение израильских военных с гражданским населением переходило границы гуманности. Но рассказы о массовых арестах и расстрелах мирного населения были искажением реальности. В своем обличительном пафосе советские специалисты по международному праву доходили до явных курьезов, осуждая насильственное навязывание израильского гражданства жителям захваченных территорий^{737}, тогда как Израиль всячески стремился избавиться от попавшего под его контроль арабского населения.

Конечно, обвинения Израиля в совершаемом на оккупированных территориях насилии и притеснениях арабов имели под собой веские основания. В результате этой политики около четверти населения Западного берега р. Иордан (200–250 тыс. чел.) оказались беженцами. Около 70 тыс. покинули Газу. На следующий день после окончания военных действий начался организованный вывоз арабов из Восточного Иерусалима. Причины этого массового исхода были разными — от добровольного ухода в панике и страхе перед израильтянами до насильственного вытеснения израильскими войсками. Израильская армия систематически разрушала арабские населенные пункты, особенно в стратегически важных районах, таких как приграничная полоса на юге Западного берега, Тулькарм, Латрунский «язык»^{738}.

Но факты негуманного, жестокого поведения израильских военных в отношении арабского населения вскрывались в самом Израиле. Очень активную роль в проведении послевоенного самоанализа национального масштаба сыграло движение кибуцников, которое инициировало через несколько недель после войны сбор воспоминаний участников боевых действий. В результате был издан сборник «Говорят солдаты», в основу которого были положены интервью со 140 израильскими военными, принимавшими участие в Шестидневной войне. Было распродано около 100 тыс. экземпляров книги, невероятно большой тираж для Израиля^{739}. Собранные в этом издании рассказы о страшном опыте обращения с населением завоеванных территорий говорили о том, какую цену обесчеловечивания и ожесточения пришлось заплатить за военные победы, вызывавшие такой общенациональный восторг. Как писал израильский журналист и историк Т. Сегев, книга «“Говорят солдаты” показала, что многие израильтяне испытывают потребность быть не только сильными победителями, но и справедливыми»^{740}. Вряд ли в Советском Союзе кто-то знал об этом издании или обратил на него внимание, хотя оно говорило о зрелости израильского общества, способного критически осмысливать свои, казалось бы, бесспорные победы.

Однако руководителям Советского государства важно было убедить советский народ, что проводившаяся на Ближнем Востоке политика правильна, что те огромные материальные и человеческие ресурсы, брошенные на поддержку арабов в ходе войны и после нее, были необходимой помощью дружественным народам в противостоянии агрессии Израиля, поощрявшейся силами империализма. Нельзя забывать, что в 1967 г. с большим размахом отмечалось пятидесятилетие Великой Октябрьской социалистической революции и вопросы внешней политики непосредственно увязывались с торжеством ее идей по всему миру. У советских людей не должно было возникать сомнений в том, что именно СССР выступает на стороне добра, проводя политику, отвечающую интересам народов, борющихся за свою независимость, в то время как Израиль является тем злом, которое используется для нанесения ударов по национально-освободительному движению.

Молниеносная победа Израиля над арабами, продемонстрированные израильтянами во время войны превосходные военные навыки и сила духа произвели огромное впечатление на еврейское население в СССР. У советских евреев израильские свершения вызвали необыкновенный подъем национальных чувств. Гордость за победы Израиля всколыхнула национальное самосознание. В то же время увеличилось число желающих эмигрировать: как отмечают специалисты, в конце лета 1967 г. ОВИРы[98] получали массовый поток заявлений на выезд в Израиль^{741}. Антиизраильский, антисионистский натиск в советской пропаганде работал также на сдерживание этих настроений, хотя, как впоследствии признавали руководившие страной в тот период деятели, эти усилия были малоэффективными^{742}. Вместе с тем официально санкционированное шельмование Израиля открыло двери для широкой антисионисткой кампании, развернувшейся во всю силу уже в 1970-е гг. Книги с говорящими названиями «Осторожно: сионизм!»^{743}, «Фашизм под голубой звездой»^{744}, имевшие нескрываемый антисемитский окрас, выходили в следующие годы немалыми тиражами в официальных государственных издательствах. Их отличало извращенное изображение, а порой и просто фальсификация фактов, касающихся сионистского движения, создания Израиля, его внутренней и внешней политики, искаженное разъяснение причин и характера арабо-израильского конфликта. Авторы этих работ пользовались поддержкой на высоких уровнях партийно-государственного аппарата^{745}.

4.4. Поиски формулы политического урегулирования в ООН

Обстановка в зоне конфликта оставалась напряженной. В зоне Суэцкого канала перестрелки возобновились очень быстро. Они инициировались обеими сторонами. Израиль стремился укрепиться в тех пунктах на восточном берегу канала, которые он не успел захватить во время наступления 8 июня. Арабская сторона открывала огонь по израильским позициям, и в ответ израильские войска наносили непропорционально мощные удары с применением танков и авиации по расположенным в прибрежной полосе населенным пунктам. В советских обращениях в Совет Безопасности ООН, в заявлениях ТАСС^{746} Израиль обвиняли в провоцировании военных столкновений с арабскими государствами. Однако в Совете Безопасности ООН жесткие советские формулировки, требовавшие немедленного, без всяких условий отвода израильских войск с захваченных территорий ОАР, Сирии, Иордании^{747}, блокировались США и другими западными державами.

13 июня 1967 г. министр иностранных дел СССР А.А. Громыко обратился к Генеральному секретарю ООН с письмом, в котором выдвигалось требование немедленного созыва чрезвычайной специальной сессии ООН в целях принятия решения о ликвидации последствий агрессии Израиля и вывода израильских войск за линию перемирия[99]^{748}. Для СССР было важно закрепить за ООН ведущую роль в поисках мира на Ближнем Востоке, не допустить перехода инициативы в этом вопросе к американцам. Именно Генеральная Ассамблея и Совет Безопасности рассматривались как наиболее подходящие платформы для достижения таких решений, которые устраивали бы советскую сторону. Кроме того, в Москве рассчитывали и на пропагандистский резонанс: самый представительный международный форум должен был привлечь внимание мировой общественности к «агрессивным проискам империалистов» и обеспечить поддержку большинства членов ООН в вопросе о выводе израильских войск с арабских территорий, что, с советской точки зрения, являлось главным условием для дальнейшего продвижения по пути установления мира.

Важность поставленной задачи подчеркивалась дипломатическим наступлением, которое Москва предприняла для, чтобы добиться созыва чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи и обеспечить как можно более высокий уровень представительства на ней. Была достигнута договоренность со всеми социалистическими странами — членами ООН, что их делегации на Ассамблее, как и делегацию СССР будут возглавлять премьер-министры и министры иностранных дел. На пути в Нью-Йорк председатель Совета министров СССР А.Н. Косыгин провел встречу в Париже с президентом де Голлем, стремясь заручиться поддержкой Франции в продвижении советской позиции. Расчеты строились на том, что де Голль довольно резко осуждал политику Израиля и захват арабских территорий, это создавало точки соприкосновения французской позиции с советской. Франция, имея традиционно тесные связи с рядом арабских стран, могла оказать влияние на их позицию в ООН нужным для Москвы образом.

В Вашингтоне к предложению о созыве чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи отнеслись без энтузиазма. На проходившем в те дни совещании министров стран — членов НАТО американцы убеждали союзников не отдавать свои голоса в поддержку советской инициативы^{749}. Однако слухи о том, что в Нью-Йорк собирается приехать советский премьер-министр, подстегнули интерес мировых лидеров к этому мероприятию. Около 90 государств — подавляющее большинство членов ООН поддержали советское предложение. США и Израиль высказались против.

Пятая чрезвычайная специальная сессия Генеральной Ассамблеи ООН открылась 17 июня. Выступление советского председателя Совмина Косыгина, состоявшееся 19 июня, было выдержано в характерном для того периода советском стиле резкого осуждения Израиля и империалистических кругов, на которые он опирался в своей политике.

Выступление главы советской делегации, председателя Совета министров СССР А.Н. Косыгина на пленарном заседании в ходе 5-й чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи ООН по Ближнему Востоку. Нью-Йорк, 19 июня 1967 г.

Арабские страны были представлены исключительно жертвами Израиля и поддерживающих его западных империалистических держав. В докладе подтверждалась известная советская точка зрения, что война между Израилем и арабскими государствами не являлась следствием какого-нибудь недоразумения или недостаточного понимания сторонами друг друга, но должна рассматриваться в контексте всей международной обстановки. Исходя из этого ключевого тезиса, глава советского правительства представлял очень произвольное толкование всех событий, предшествовавших войне, а также самого хода военных действий. Из его доклада следовало, что главной причиной военного конфликта на Ближнем Востоке была исключительно агрессивная сущность израильской политики, направленной на территориальные захваты, а также на свержение режимов в Сирии и ОАР, которые вызывали ненависть империалистов, подавая пример независимого прогрессивного развития другим народам. В этом «широком видении ближневосточной ситуации», как характеризовал речь Косыгина даже много десятилетий спустя советский дипломат — непосредственный участник тех событий^{750}, совершенно отсутствовало понимание угроз, которые исходили для Израиля с арабской стороны, даже речи не было об ответственности арабских лидеров за действия, спровоцировавшие Израиль на нанесение удара. Косыгин все же несколько смягчил негативную и далекую от объективности оценку политики Израиля, упомянув, что Советский Союз не является противником Израиля как государства, но выступает против агрессивной политики, проводимой его правящими кругами.

При всей искаженной трактовке военных событий на Ближнем Востоке, несправедливых обвинениях одного лишь Израиля в эскалации напряженности в отношениях с арабскими странами, приведшей к войне, речь советского руководителя была пронизана антивоенным пафосом. Он заявил, что Советский Союз «решительно осуждает попытки любого государства проводить агрессивную политику в отношении других стран, политику захвата чужих территорий и подчинения живущих там народов». Вполне резонно глава советского правительства указывал, что региональные конфликты, являющиеся нарушением мира, быстро могут перерасти в большую войну, в которой ни одно государство не сможет остаться в стороне.

В основу предложенного СССР проекта резолюции как раз и было положено то видение ситуации, которое представил в своем выступлении Косыгин. Единственным препятствием для восстановления мира советское правительство считало оккупацию Израилем арабских территорий. Поэтому в этом документе отсутствовали какие-либо принципы, на которых должны строиться отношения между арабскими странами и Израилем для предотвращения новых военных вспышек. Это был, скорее, ультиматум Израилю-агрессору, осуждавший продолжавшуюся оккупацию территорий арабских стран и требовавший немедленного и безусловного вывода всех его сил с территорий этих стран на позиции за линии перемирия 1948 г. К тому же от Израиля требовалось полностью и как можно быстрее возместить ущерб, причиненный его агрессией ОАР, Сирии, Иордании. Дальнейшие меры по ликвидации последствий агрессии предлагалось принимать Совету Безопасности ООН^{751}.

В тот же день, 19 июня, президент Джонсон обнародовал американские принципы, которые, как предполагалось, должны быть положены в основу поисков мира на Ближнем Востоке. Джонсон отказался от выступления перед Генеральной Ассамблеей. Американцы скептически оценивали возможность добиться на этом широком международном форуме каких-либо результатов, полезных для достижения мира на Ближнем Востоке, и считали, что Советский Союз использует его в своих пропагандистских интересах. Американский президент также хотел избежать вероятной обструкции со стороны делегаций арабских стран, которые могли покинуть зал заседаний в момент его выступления. Пять пунктов, разрабатывавшихся в администрации президента с самого начала войны с прицелом выдвижения США на посредническую роль в процессе политического урегулирования, были изложены в речи Джонсона на конференции работников образования. В них предусматривалось, что каждый народ в ближневосточном регионе имеет право на жизнь и на уважение этого права соседями. Во-вторых, необходимым условием для урегулирования было названо справедливое решение проблемы беженцев. В-третьих, как всегда, особо был выделен вопрос о соблюдении прав судоходства по морским путям. В-четвертых, американский президент подчеркнул большую опасность для Ближнего Востока гонки вооружений, развернувшейся в последние 12 лет, и предложил возложить на ООН контроль над поставками оружия в этот регион. И, наконец, в пятом пункте указывалось, что кризис подтвердил особую важность уважения независимости и территориальной целостности всех государств региона^{752}.

На следующий день, 20 июня, Генеральный секретарь ЦК КПСС Брежнев в своем докладе на пленуме ЦК КПСС охарактеризовал речь Джонсона как поддержку экспансионистских устремлений Израиля за счет законных прав и интересов арабов. Логика советского мышления заключалась в том, что американцы с провокационными целями вызывающе предлагали ограничить гонку вооружений в регионе в тот момент, когда ОАР и Сирия остались по существу безоружными[100]. Американские предложения осуждались из-за того, что в них не нашлось места важнейшему, с советской точки зрения, вопросу о противоправности территориальных захватов вооруженным путем. Советскую сторону возмущало нежелание американцев конкретизировать вопрос о выводе израильских войск с захваченных арабских территорий, что интерпретировалось как намерение использовать эту решающую карту в дальнейшем политическом торге, то есть добиться пересмотра границ в пользу Израиля.

На основе пяти пунктов Джонсона американская делегация выдвинула 20-го числа свой проект резолюции, который вследствие бесперспективности его одобрения не был поставлен на голосование. По советскому проекту голосование проводилось по отдельным пунктам, которые набрали от 43 до 45 голосов, чего было недостаточно для принятия резолюции.

Разнонаправленность советской и американской позиций по установлению мира на Ближнем Востоке тяготела над всей работой чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи. Попытка найти общий язык по этому вопросу, предпринятая на встрече президента Л. Джонсона и главы советского правительства А.Н. Косыгина в Глассборо 23 и 25 июня, ни к чему не привела. Косыгин обвинял американцев в поощрении израильского экспансионизма и вероломстве по отношению к Насеру и предрекал, что арабы будут ожесточенно сражаться, чтобы вернуть свои земли без всяких условий^{753}.

Разработка проектов резолюций на Генеральной Ассамблее происходила в противоборстве двух подходов к восстановлению мира на Ближнем Востоке. Арабские страны при поддержке Советского Союза и ряда неприсоединившихся стран[101] продвигали концепцию безусловного вывода израильских войск с оккупированных территорий, категорически отвергая какие-либо формулировки, которые могли бы интерпретироваться как признание Израиля или прекращение состояния войны с ним. Как о большой уступке с целью решения вопроса о выводе израильских войск глава делегации ОАР М. Фавзи говорил о готовности его правительства разрешить мирный проход судов всех государств (имелся в виду и Израиль) через Тиранский пролив без заключения каких-либо официальных соглашений по этому вопросу. В позиции арабов основной упор делался на миротворческих усилиях Генерального Секретаря и органов ООН по наблюдению за перемирием. Они соглашались с тем, что после вывода израильских войск все вопросы послевоенного урегулирования должны быть переданы на рассмотрение Совета Безопасности. Советские дипломаты считали, что именно при такой процедуре арабы получат наибольшую выгоду, так как при обсуждении проблем арабо-израильских отношений в Совете Безопасности им будет обеспечена поддержка СССР вплоть до применения им права вето^{754}.

В результате многочасовых консультаций, в которых непосредственное участие принимала советская делегация во главе с министром иностранных дел А.А. Громыко, был разработан так называемый проект не присоединившихся стран. В нем Израилю предлагалось отвести свои войска на позиции, где они находились до 5 июня 1967 г. Обеспечение выполнения этой резолюции возлагалось на Генерального Секретаря ООН, на назначенного им личного представителя и на орган ООН по соблюдению перемирия. Совету Безопасности предлагалось рассмотреть все аспекты ситуации на Ближнем Востоке и найти мирные пути и средства решения всех проблем^{755}.

Этот подход в корне не устраивал Израиль. Израильское руководство стремилось избежать ситуации, сложившейся после Суэцкого кризиса 1956 г., когда не удалось конвертировать военные успехи в политические приобретения. При всем разнообразии мнений в израильском истэблишменте относительно будущего статуса завоеванных территорий преобладающим принципом становилось урегулирование отношений с арабскими соседями только в прямых переговорах, в ходе которых территориальный вопрос решался бы в обмен на заключение мира, то есть складывалась бы известная формула «мир в обмен на землю». Президент Джонсон, в отличие от президента Эйзенхауэра в 1956–1957 гг., поддерживал израильскую позицию о невозможности возвращения к довоенному статус-кво без заключения мира между Израилем и арабскими странами. Для Соединенных Штатов важно было, чтобы в документе ООН нашли отражение формулировки о признании Израиля как государства и его права на существование в мире.

Проект резолюции, представленный двадцатью латиноамериканскими странами, был гораздо ближе к американским представлениям о стабилизации положения на Ближнем Востоке. Наряду с требованием вывода всех израильских сил с оккупированных территорий в нем сторонам предлагалось положить конец состоянию войны и создать условия сосуществования на основе добрососедства и мирного решения возникающих проблем. Совету Безопасности предлагалось воплотить в реальность отвод израильских войск, то есть создать соответствующие механизмы для его осуществления, а также заняться рассмотрением вопросов обеспечения свободы судоходства в международных водах и решением проблемы беженцев, что фактически напрямую повторяло пункты американских предложений. Латиноамериканские страны, традиционно проявлявшие большую озабоченность положением святых мест в Иерусалиме, в свой проект включили также пункт о желательности установления международного режима в Святом городе^{756}.

Наиболее радикальный проект резолюции был представлен Албанией. В нем не только осуждалась агрессия Израиля и оккупация им чужих территорий, но в самых резких тонах порицались США и Великобритания за поощрение агрессора и поддержку его аннексионистских планов. В албанском проекте категорически утверждалось исключительное право ОАР решать вопрос о проходе судов израильского агрессора по Суэцкому каналу и Тиранскому проливу^{757}.

Советская дипломатия предприняла самые энергичные усилия, чтобы чрезвычайная сессия завершилась принятием резолюции, требующей вывода израильских войск на исходные позиции. Всем советским послам в странах Азии, Африки и Латинской Америки, а также в колеблющихся европейских странах были разосланы специальные директивы с указанием проводить работу в поддержку позиции арабских государств и соответствующей резолюции. Особые надежды возлагались на Францию, поскольку ее позиция по отводу израильских войск к линиям, на которых они стояли до 5 июня, непризнание ею территориальных захватов как свершившегося факта и подтверждение права всех народов Ближнего Востока на независимое существование были особенно близки советскому видению.

Тем не менее проведенное 4 июля на Генеральной Ассамблее голосование показало, что ни один из выдвинутых проектов резолюций по восстановлению мира на Ближнем Востоке не набирает необходимых двух третей голосов стран-членов. Одобрение получили только проект резолюции, касавшийся гуманитарных аспектов, — обращение с военнопленными и помощь гражданскому населению, а также резолюция, объявлявшая незаконными все меры, принятые Израилем в отношении Иерусалима, и требовавшая отказаться от каких-либо действий по изменению его статуса^{758}.

Работа пятой чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи, таким образом, зашла в тупик. Были голоса, прежде всего с американской стороны, предлагавшие завершить ее. Советские представители, напротив, добивались продолжения сессии, поскольку сама ее работа имела большое пропагандистское значение, являя миру, с точки зрения СССР, суть американской политики поощрения агрессора. Советская делегация во главе с Громыко не теряла надежды добиться результатов, соответствующих интересам арабов. По настоянию СССР заседания Генеральной Ассамблеи были отложены.

Затем советская сторона развернула беспрецедентную по интенсивности закулисную дипломатическую деятельность, чтобы убедить, прежде всего, Насера смягчить свою позицию в отношении формулировок о прекращении состояния войны с Израилем. Помимо посланий, передававшихся египетскому президенту через посла в Каире, в ОАР был направлен со специальной миссией заместитель министра иностранных дел Я. Малик. Суть советских разъяснений сводилась к тому, что соответствующие формулировки не потребуют от арабских стран ни признания Израиля, ни ведения с ним переговоров, ни установления мира, но будут лишь означать соблюдение общего принципа неприменения силы в отношении друг друга^{759}.

На втором этапе чрезвычайной сессии в разработке проекта резолюции по послевоенному урегулированию важную роль играли переговоры между американскими и советскими представителями. Причем с начала июля активное участие в них принимал советский посол в Вашингтоне А.Ф. Добрынин. Видимо, это было связано с тем, что он, базируясь в Вашингтоне, мог обеспечивать связь с высшим американским руководством более оперативно. Кроме того, Госдеп сообщил советским дипломатам о большом возмущении американской общественности содержанием и тоном выступлений в ООН советского представителя Н.Т. Федоренко^{760}, который позволял себе оскорбительно высказываться в адрес не только Израиля, но и США. Дипломатичный и сдержанный Добрынин был более приемлемым собеседником для госсекретаря Д. Раска и представителя США в ООН А. Голдберга.

Переговоры были непростые, и в конечном итоге советской делегации пришлось принять за основу латиноамериканский проект, в котором был заложен принцип уравновешенного подхода к сторонам конфликта: вывод израильских войск должен сопровождаться отказом всех стран региона от состояния войны. У советских дипломатов главные возражения вызывали как раз формулировки о прекращении состояния войны или состояния враждебности, которые были совершенно неприемлемы для арабских стран зоны конфликта. Громыко, стремясь найти компромиссные варианты, предлагал совместить требование вывода израильских войск с формулой мира на основе уважения суверенитета стран Ближнего Востока в широком смысле, как об этом говорится в Уставе ООН^{761}.

В новом проекте резолюции стран Латинской Америки, представленном 13 июля, были учтены многие требования Советского Союза. Во-первых, подтверждался принцип, согласно которому захват территории в результате войны является нарушением Устава ООН, т. е. фактически осуждалась израильская агрессия, чего не было в предыдущем латиноамериканском проекте. Во-вторых, конкретизировалось, что израильские войска должны быть выведены на их первоначальные (т. е. довоенные) позиции. В-третьих, в соответствии с предложениями Громыко была разработана довольно замысловатая формулировка, указывавшая, что «политический суверенитет и территориальная целостность государств — членов ООН на Ближнем Востоке дают им право на свободу от угрозы войны и что, следовательно, ожидается прекращение состояния войны или отказ от претензий, связанных с таковым, всеми этими государствами»^{762}. Поддерживалась и советская позиция о приоритетной роли Совета Безопасности в дальнейшем урегулировании всех аспектов конфликта.

19 июля советская делегация получила от американской стороны некоторые поправки к этому тексту, и он был разослан арабским странам и странам социалистического лагеря. Причем в советской версии появилась формулировка, содержавшая требование вывода войск с территорий, оккупированных после 4 июня 1967 г., т. е. со всех территорий, захваченных Израилем в ход военных действий^{763}. Когда Добрынин показал этот вариант Голдбергу, тот заявил, что он совершенно неприемлем и что в Вашингтон был отправлен текст, не содержавший этого последнего дополнения^{764}. В дальнейшем этот документ, который называли согласованным советско-американским проектом резолюции от 20 июля, стал предметом настоящей дуэли меду советскими и американскими дипломатами, когда во время очередной сессии Генеральной Ассамблеи в октябре–ноябре вновь обсуждался вопрос о Ближнем Востоке^{765}.

Советским послам в ОАР, Алжире, Ираке и Сирии была разослана телеграмма, в которой МИД СССР требовал разъяснить арабским руководителям преимущества представленного проекта, делая упор на том, что вопрос о прекращении состояния войны поставлен в гибкой форме и не повлечет за собой каких-либо политических обязательств со стороны арабских государств в отношении Израиля. То есть из него исключены вопросы, на которых настаивали американцы и их союзники, и он более соответствует арабским требованиям. В обращении подчеркивалось, что в Совете Безопасности СССР всегда будет действовать в интересах арабских государств. Москва предлагала арабским союзникам поддержать этот проект, который позволил бы вести с более выгодных для арабов позиций дальнейшую борьбу за ликвидацию последствии израильской агрессии^{766}.

Однако из Каира, где в середине июля проходило совещание глав пяти арабских государств — ОАР, Алжира, Сирии, Ирака и Иордании — пришло сообщение, что они отклоняют этот проект, как и «все другие проекты резолюций, в которых содержится в какой-либо форме положение о прекращении состояния войны»^{767}. Насер заявил, что арабские страны и так пошли на большие уступки. Он считал, что принятие резолюции, содержащей в какой-либо форме положение о прекращении состояния войны, выгодно прежде всего США, т. к. это может привести к падению прогрессивных режимов в ОАР и Сирии, а также рассорить Советский Союз с его арабскими друзьями^{768}.

Несмотря на все титанические усилия советской дипломатии, предпринятые, чтобы убедить арабские страны зоны конфликта принять скорректированный проект резолюции, на арабской стороне возобладала точка зрения радикального меньшинства, не желавшего идти ни на какие компромиссы. Возможно, свою роль в этом сыграло и то, что арабы ощущали постоянно подчеркивавшуюся безусловную поддержку со стороны Советского Союза. Хотя советские руководители не раз говорили, что арабская позиция непризнания Израиля противоречит марксистко-ленинским принципам, среди аргументов в пользу принятия очередного проекта резолюции главным был тот, что этот документ не предполагает никаких обязательств со стороны арабских государств относительно юридического признания Израиля, или ведения с ним переговоров, или заключения мирного договора. Таким образом, фактически поощрялось сохранение устойчивой враждебности в отношении еврейского государства.

В свое время Е.М. Примаков, оценивая ситуацию на чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи, указывал, что в латиноамериканской резолюции более определенно ставился вопрос о выводе израильских войск со всех оккупированных территорий, чем это в конце концов было зафиксировано в резолюции 242 Совета Безопасности. Так, с его точки зрения, была упущена возможность уже на более ранних этапах добиться более выгодного для арабов решения^{769}. Однако совсем не обязательно этот проект, даже будучи поставлен на голосование, получил бы необходимую поддержку, тем более что США неизменно негативно относились к какой-либо конкретизации вопроса о территориях. К тому же резолюция Генеральной Ассамблеи имела рекомендательный характер и вряд ли могла бы существенным образом повлиять на дальнейшее развитие событий в ближневосточном регионе.

Пятая чрезвычайная сессия Генеральной Ассамблеи завершила свою работу 21 июля, предварительно приняв еще одну резолюцию по Иерусалиму, в которой вновь от Израиля требовалось прекратить действия, направленные на изменение его статуса^{770}. В Заявлении советского правительства, опубликованном в советской прессе, выражалось негодование, что из-за позиции США и их грубого нажима на другие страны Генеральная Ассамблея не смогла принять «действенного решения о ликвидации последствий израильской агрессии, о выводе израильских войск с захваченных территорий»^{771}. То есть вновь давалась довольно упрощенная интерпретация той сложной дискуссии, которая велась на чрезвычайной сессии по поводу сбалансированности подхода к участникам конфликта.

Казалось бы, советская дипломатия потерпела неудачу, не сумев добиться поставленных целей: принятия документа, осуждавшего израильскую агрессию и требовавшего безусловного вывода израильских войск с оккупированных территорий. С другой стороны, возросшее советское участие в поисках решения проблем послевоенного урегулирования на Ближнем Востоке, признание американской стороной Советского Союза как основного партнера в совместной разработке принципов, которые должны быть положены в основу документа ООН по преодолению кризиса в регионе, свидетельствовали о его качественно новой роли на этом направлении международной политики. Впервые в истории Советский Союз был так глубоко вовлечен в решение судеб ближневосточного региона. Если в Суэцком кризисе в 1956 г. СССР, прибегнув к угрозе применения оружия массового поражения для прекращения военных действий, фактически не принимал участия в послекризисном урегулировании, то в 1967 г. советская дипломатия играла ведущую роль в поисках решений послевоенных проблем. Однако из-за несбалансированности советской позиции, слишком большого крена в сторону арабов при полном игнорировании интересов Израиля советские действия были малоэффективными. Джонсон по завершении Генеральной Ассамблеи с иронией писал британскому премьер-министру: «Мы тут находимся в процессе зачистки после атаки мистера Косыгина»^{772}, а Громыко обвинял американцев в том, что они мешали СССР оказывать влияние на экстремистские тенденции в арабском мире^{773}. Но в целом Советскому Союзу удалось легитимировать свою роль как главного участника политического процесса, направленного на преодоление конфликта.

4.5. У Насера своя игра

В самом конце августа в суданской столице Хартум открылся саммит арабских государств, на котором была заявлена довольно противоречивая арабская позиция. На этой встрече, где присутствовали главы всех арабские государств, кроме Сирии, было принято решение о единстве арабских стран в политических действиях, направленных на возвращение арабских территорий и реализацию прав палестинцев. Но одновременно в итоговом документе конференции был зафиксирован принцип трех нет: нет признанию Израиля, нет переговорам с ним, нет заключению мирного договора или соглашения с ним. В нем также указывалось на необходимость принимать все меры для усиления военной готовности.

В зарубежной литературе было много споров о том, была ли конференция в Хартуме демонстрацией арабской умеренности или, наоборот, победой арабского радикализма. Иорданский король Хусейн утверждал, что конференция «заморозила» арабских экстремистов^{774}. В трактовке министра иностранных дел ОАР Риада, Насер как самый влиятельный арабский лидер стремился к тому, чтобы принятые решения удовлетворили запросы общественного мнения, отвергая какие-либо отношения с Израилем, но в то же время, признавая возможность политического урегулирования^{775}.

Хартум послужил сигналом для усиления давления американцев на арабов. В Вашингтоне отмечали в качестве положительного фактора признание арабскими странами того, что вернуть свои территории они могут только политическим, а не военным путем. Но в то же время принятые решения заставляли сомневаться в том, что они как группа стран изменили свое отношение к Израилю и пришли к каким-либо реалистичным заключениям относительно уступок, на которые придется пойти в целях урегулирования. Поэтому у американских дипломатов возникло предложение, чтобы арабские страны в официальном заявлении или специальном письме подтвердили свое согласие с обоими принципами, которые будут зафиксированы в резолюции ООН (отвод войск и признание права государства на самостоятельное национальное существование)^{776}. От Израиля, правда, подобных заявлений не требовали.

Хартумское заявление дало Израилю еще один повод утвердиться в мнении о бесполезности каких-либо резолюций ООН. Израильтяне полагали, что арабы, только осознав со временем безальтернативность ситуации после нанесенного им поражения, вынуждены будут пойти на дальнейшие шаги в целях урегулирования. Летний советско-американский проект резолюции и так вызывал у них отторжение, поскольку он создавал возможность для Советского Союза и арабов требовать отвода войск к линиям, существовавшим на 4 июня. Это лишило бы Израиль перспективы договориться о «разумных и безопасных границах», то есть о территориальных приращениях в свою пользу. Хартум укрепил израильтян в мнении, что при формировании своей позиции им следует исходить из соображений безопасности, то есть сохранять контроль над занятыми территориями. Эбан, правда, в контактах с американцами давал понять, что при достижении соглашения о мире с арабами переговорная позиция Израиля может стать более гибкой^{777}.

В советской оценке Хартума акцент все же был сделан на том, что конференция стала важной вехой на пути консолидации арабских стран и продемонстрировала их намерения решать проблему освобождения оккупированных Израилем территорий политическим и дипломатическим путем. В эти осенние месяцы не прекращались интенсивные советские контакты с высшим руководством арабских стран зоны конфликта. Причем советское руководство всячески поощряло более реалистичный подход, по крайней мере, ОАР и Иордании в отношении советско-американского проекта резолюции от 20 июля. В начале октября в Москве с официальным визитом побывал иорданский монарх, миссия которого состояла в том, чтобы подтолкнуть СССР к более активному лоббированию в ООН арабской интерпретации формулировок, содержащихся в этом документе.

Египетский президент также очень активно обсуждал с советскими представителями меры, направленные на быстрейшее урегулирование. Но содержание резолюции ООН, как представляется, было для него второстепенным вопросом. Важнее было, проявляя заинтересованность в продолжении политического процесса, постоянно напоминать, что Египту необходимо «создать сильную наступательную армию, которая была бы способна освободить свою страну от захватчиков»^{778}, и требовать от Советского Союза новых поставок оружия и направления дополнительных военных советников. Как утверждал Хейкал, Насер прекрасно осознавал, что выдвинутые арабами условия для урегулирования вряд ли могут привести к каким-то результатам. Но он рассчитывал, что неудача на политическом поле заставит СССР согласиться на расширение масштабов военной помощи^{779}.

В эти послевоенные месяцы Насер действовал как очень искушенный государственный деятель. В драме под названием «послевоенное урегулирование» он говорил с каждым из ее действующих лиц разным языком. Перед советским послом в Каире он всячески разоблачал американцев, которые, как он говорил, «презирают наш режим и особенно меня лично», подчеркивал свое недоверие к руководителям США и особенно ЦРУ, «которые спят и видят, как бы его убрать с поста президента ОАР»^{780}. Возможно, посол С.А. Виноградов в своих телеграммах в Москву несколько утрировал неприязнь египетского президента к американцам, но не приходится сомневаться, что Насер, делая акцент на антиамериканизме, усиленно стремился создавать доверительную атмосферу в отношениях с Советским Союзом.

В то же время он понимал, что только Соединенные Штаты имеют необходимые реальные рычаги для оказания помощи арабам в возвращении их территорий. После конференции в Хартуме во время конфиденциальной встречи с Хусейном он настойчиво рекомендовал ему немедленно обратиться к американцам и, игнорируя дух «трех нет», добиваться договоренностей с Израилем по поводу Западного берега. Насер был уверен, что рано или поздно Египет восстановит суверенитет над Синаем, но было понятно, что Израиль не упустит возможности освоить и заселить Западный берег и изменить статус Иерусалима. Обещанная Насером политическая и моральная поддержка сыграла важную роль в решении короля Хусейна провести при американском содействии уже в конце 1967 – начале 1968 г. ряд секретных встреч с представителями израильского правительства для обсуждения вопроса о территориях^{781}.

Советское руководство было осведомлено о контактах Насера с американцами. Когда в конце октября в Каир прибыл американский бизнесмен Р. Андерсон, не в первый раз исполнявший конфиденциальные поручения американской администрации на Ближнем Востоке, Насер немедленно отправил в советское посольство М. Хейкала, чтобы передать информацию о беседах с американским эмиссаром. Миссия Андерсона была представлена Хейкалом как очередная американская попытка оказать давление на арабов и заставить их пойти на прямые переговоры с Израилем, отказавшись от надежд на достижение результатов через структуры ООН. Хейкал также отметил высказанное американцем недовольство по поводу визитов в порты ОАР советских военных кораблей. Особый упор он сделал на том, что правительство ОАР намерено вновь призвать всех арабских лидеров к единым действиям в противостоянии империалистическим интригам^{782}. Насер через своего доверенного представителя явно транслировал мысль, что секретный визит американца совсем не означает предательства тех принципов, на которых строились советско-арабские отношения, что опора на СССР по-прежнему остается краеугольным камнем политики ОАР.

Однако Хейкал изложил далеко не все содержание бесед своего высокопоставленного босса с посланцем из США. Андерсону фактически была представлена процедура урегулирования с Израилем, как ее видел Насер. Он категорически отвергал любые прямые переговоры. Насер был убежден, что любой арабский лидер, который заключит напрямую договор с Израилем, обречет себя на гибель. Он объяснял американскому визави, что всякое соглашение, достигнутое в прямых переговорах, окажется ненадежным и будет нарушено любым его преемником. Со своей стороны, он предлагал довольно громоздкую процедуру урегулирования, которая должна была бы начаться с принятия в Совете Безопасности резолюции на основе пяти пунктов Джонсона. Вслед за этим посредники ООН должны были провести консультации с Израилем и арабской стороной, на базе которых была бы составлена подробная декларация о выполнении каждого из ее пунктов. Документ должен был быть подписан участниками конфликта и одобрен Советом Безопасности^{783}.

В дальнейшем в разговорах с советским послом Насер уличал американских представителей в искажении его слов, но кажется маловероятным, что его собеседники были заинтересованы в передаче в Вашингтон недостоверной информации. Другое дело, что египетский лидер вел свою игру, и трудно сказать, был ли он искренен, выдвигая свой план в качестве основы урегулирования, или это была просто уловка, чтобы затянуть на неопределенное время политический процесс, наращивая тем временем силы для военного удара по противнику. Наиболее вероятным мотивом его действий представляется желание за счет проявления готовности к политическому решению добиться более благосклонного отношения американской администрации в том, что касается политической, а главное, экономической поддержки ОАР.

В реакции советского МИДа на визит Андерсона ощущается нескрываемое раздражение по поводу вторжения неприятеля на территорию, рассматриваемую как собственная зона влияния. В телеграмме министра иностранных дел посольству в Каире Насера, как всегда, предупреждают, что основная цель политики США состоит в устранении независимого прогрессивного режима в ОАР, в том, чтобы лишить другие арабские страны лидера в лице ОАР. Андерсона называют адвокатом израильских интересов, а его «жульническую тактику» спекуляции вокруг так называемых «принципов» урегулирования считают маневрами, за которыми «скрывается аппетит хищного американского империализма, пытающегося установить свое господство над Арабским Востоком». Вновь повторяется советская негативная оценка американских принципов урегулирования, которым противопоставляется предложенное советской стороной практическое решение, включающее, прежде всего, безотлагательный вывод израильских войск за линию, существовавшую до 5 июня. Насеру указывают на предпринимаемые США усилия для того, чтобы подорвать роль ООН в политическом урегулировании на Ближнем Востоке и всецело поставить этот процесс под американский контроль^{784}.

Чтобы умерить возмущение советских официальных лиц Насер демонстративно подчеркивал, что хорошо понимает нацеленность американских интриг на разрушение отношений сотрудничества между арабами и Советским Союзом. Сохранение общей атмосферы дружбы и солидарности с СССР было особенно важно в этот период, поэтому он с большим энтузиазмом приветствовал предполагавшееся прибытие эскадрильи советских самолетов в ОАР, присутствие советских военных кораблей в египетских портах и настоятельно приглашал Л.И. Брежнева посетить с официальным визитом ОАР^{785}.

4.6. Завершающий этап разработки резолюции ООН

Параллельно с интенсивными двусторонними контактами с арабскими странами советская дипломатия развивала активную деятельность в рамках ООН. В сентябре в Нью-Йорке открылась 22-я сессия Генеральной Ассамблеи ООН. Главными выразителями арабской позиции в переговорном процессе по поискам формул мира стали ОАР и Иордания, тогда как сирийцы по-прежнему не признавали возможности политического урегулирования с Израилем. Эту точку зрения в той или иной степени разделяли Алжир и Ирак. ОАР и Иордания в эти осенние месяцы транслировали постепенное смягчение бескомпромиссной позиции, которую арабская сторона занимала сразу после войны. Рекомендации Громыко министру иностранных дел ОАР М. Риаду о необходимости признания Израиля для продвижения в решении вопроса о выводе его войск оказались несколько запоздалыми. Теперь вопрос, по которому было сломано так много копий на летней сессии, для арабов вообще не стоял. По утверждению Риада, сам факт заключения с Израилем соглашения о перемирии в 1948 г. означал фактическое признание его существования.

К тому же, вопреки всем жестким установкам Хартума, египетский президент и иорданский король в середине октября пришли к договоренности о том, что они согласятся с включением в резолюцию ООН вопросов о прекращении враждебности в отношении Израиля и о свободе судоходства для судов всех стран, включая Израиль. Но условием для этого должен был быть вывод войск Израиля с оккупированных им территорий и его согласие сотрудничать в решении проблемы беженцев^{786}. Насер связывал открытие Суэцкого канала с возвращением беженцев на территории их проживания в Палестине или с выплатой им компенсаций Израилем^{787}. В любом случае арабская сторона подчеркивала, что только после вывода израильских войск могут вступить в силу другие пункты договоренностей — прекращение враждебности, уважение территориальной целостности — и начаться обсуждение остальных вопросов под эгидой ООН.

Эта позиция отличалась от формулировок, выработанных совместно СССР и США в ходе летней сессии Генеральной Ассамблеи. Тогда предусматривалась сбалансированность шагов сторон, то есть установление мира (прекращение враждебности) параллельно с выводом израильских войск. Советская дипломатия исходила из того, что именно этот документ, согласованный СССР и США в июле, будет взят за основу обсуждений. Однако американцы внесли новый элемент в свою трактовку пункта о прекращении враждебности между сторонами конфликта. Следствием этого, как они считали, должно стать признание арабской стороной права свободного прохода всех судов, включая израильские, через Суэцкий канал. Кроме того, американские представители категорически отрицали, что давали во время летних дебатов согласие на упоминание в пункте о выводе израильских войск даты 5 июня, то есть освобождение Израилем всех без исключения территорий, захваченных после этого числа. Советские дипломаты предъявляли весомые доказательства имевшихся договоренностей по этому вопросу^{788}, и есть косвенные свидетельства самих американцев, что летом они соглашались с такой формулировкой[102]^{789}. Но теперь американский представитель в ООН Голдберг ссылался на то, что эта дата будет символизировать возвращение к неустойчивому положению, существовавшему на Ближнем Востоке до недавнего конфликта, что повлечет новые военные столкновения^{790}.

Нет сомнений, что изменение американской позиции происходило вследствие интенсивного давления со стороны Израиля. Контакты с израильскими дипломатами на самом высоком уровне американской администрации происходили чуть ли не ежедневно. В ходе контактов, а также в письмах израильского правительства в Вашингтон настоятельно подчеркивалось, что Израиль не может вернуться к рубежам 5 июня ни в мирное, ни в военное время. Израильтяне беззастенчиво сообщали, что пока не решили, какими должны быть новые линии, очерчивающие территорию Израиля. Во многом это будет зависеть от того, как говорил Эбан, какими будут договоренности по Западному берегу. Они рассчитывали, что удастся «устранить египетское влияние в Газе» и категорически заявляли, что не могут мириться с «разделенной юрисдикцией» в Иерусалиме. В Вашингтоне делали вывод, что израильтяне «на этот раз надеялись нарисовать карту “окончательно”, и они должны быть уверены, что она нарисована для обеспечения “максимальной территориальной безопасности”»^{791}. То есть к территориальному экспансионизму Израиля относились с пониманием. К тому же Эбан предостерегал, что давление ООН на Израиль, чтобы заставить его вернуться к линиям 5 июня, укрепит в израильском правительстве позиции тех, кто выступает за полную аннексию арабских территорий^{792}. Такой оборот дел совсем не соответствовал интересам США и мог причинить большой ущерб отношениям с арабским миром.

В этой обстановке, когда американцы пересматривали свои позиции, советское правительство решило прибегнуть к тактике, испытанной в период военного обострения. 20 октября председатель Совета министров СССР А.Н. Косыгин направил личное послание президенту Л. Джонсону. Советская сторона рассматривала выдвигаемые новые дополнительные условия в духе агрессивных требований Израиля как попытку «направить переговоры по извилистому и топкому пути со многими остановками и отступлениями». Косыгин предупреждал, что затягивание политических решений приведет к сохранению взрывоопасной ситуации и внесет осложнения в международные отношения в целом. Во избежание этого предлагалось как можно скорее принять в Совете Безопасности резолюцию, обсуждавшуюся в конце чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи ООН, в которой предусматривался безотлагательный вывод войск с оккупированных территорий на позиции по состоянию на 5 июня 1967 г. и признавался принцип независимого национального существования всех государств в этом регионе и их право жить в условиях мира и безопасности^{793}.

Первая реакция Джонсона после того, как посол Добрынин зачитал ему текст советского послания, не может не вызывать удивления: он явно не хотел (а, возможно, не был готов) обсуждать вопрос по существу и, прежде всего, его интересовало, будет ли опубликовано это письмо^{794}. Видимо, американскому президенту не хотелось, чтобы очередные советские разоблачения произраильской позиции США стали достоянием общественности.

Хотя эта советско-американская переписка не была предана огласке, в американском ответе также содержалось немало обличений советской политики на Ближнем Востоке. В нем подчеркивалось, что именно Советский Союз, продолжая поставлять огромное количество оружия определенным государствам региона, создал ситуацию, которую очень трудно игнорировать другим странам. На первое место выдвигался вопрос о необходимости сотрудничества в принятии эффективной программы ограничения вооружений в ближневосточном регионе. Американская сторона отвергала обвинения в нарушении летних договоренностей с СССР и выражала удивление по поводу того, что советские представители распространяли среди делегаций на нынешней сессии Генеральной Ассамблеи проекты документов, тексты которых не соответствовали согласованным на чрезвычайной сессии. Джонсон вновь подчеркивал приверженность американской стороны пяти принципам урегулирования, предложенным им летом, и утверждал, что арабские представители выразили согласие с тем, чтобы непостоянные члены Совета Безопасности приступили к разработке резолюции на этой основе^{795}.

Эта пикировка на высшем уровне между СССР и США, препирательства между советскими и американскими дипломатами по поводу формулы мира для арабо-израильского конфликта происходили на фоне очень тревожных событий на Ближнем Востоке. 20 октября египетской артиллерией был потоплен израильский эсминец «Эйлат», который, по утверждениям арабской стороны, вторгся в территориальные воды ОАР. Погибла четверть его команды. Израиль нанес сокрушительный удар возмездия по нефтяным перерабатывающим заводам в Суэце. Не прекращались спорадические боевые действия на Западном берегу реки Иордан. Противостояние сторон принимало форму затяжных военных действий, наносивших большой ущерб и арабам, и Израилю и было чревато возобновлением широкомасштабных военных действий. С советской стороны были опасения, что Израиль может предпринять форсирование Суэцкого канала.

Все более угрожающая ситуация на ближневосточных фронтах, неудачные попытки советской дипломатии возродить дискуссию на основе летнего проекта резолюции заставляли Москву принимать новые компромиссные варианты порядка разработки проекта резолюции. Поскольку вопрос о Ближнем Востоке был передан на рассмотрение Совета Безопасности, возникло предложение, как уже упоминалось, поручить его непостоянным членам подготовку этого документа. Эта работа велась при консультативном участии советских представителей. 7 ноября в Совет Безопасности был представлен проект резолюции от имени непостоянных членов — Индии, Мали и Нигерии, а также проект Соединенных Штатов^{796}. Вновь столкнулись две концепции урегулирования.

В проекте трех афро-азиатских стран отдельным пунктом выделялся вопрос о недопустимости завоеваний территорий силой и, соответственно, выдвигалось требование вывода вооруженных сил Израиля «со всех территорий, оккупированных в результате недавнего конфликта». В резолюции США была отражена американская позиция о выводе войск с оккупированных территорий без каких-либо уточнений, Израиль вообще не упоминался. При этом больший, чем в индийском проекте, акцент был сделан на прекращении враждебности и взаимном признании и уважении права каждого государства на независимое существование в безопасных и признанных границах. В остальных пунктах обоих проектов в основном повторялись уже известные требования о свободе судоходства, урегулировании положения беженцев и о назначении специального представителя ООН для координации усилий сторон в поисках мирного решения.

Расклад голосов в Совете Безопасности говорил о том, что ни одна из этих резолюций не имеет шансов быть принятой. 11 ноября британский представитель в ООН лорд Карадон сообщил американскому представителю Голдбергу, что Великобритания готова представить свой проект резолюции. Он заявил, что Великобритания собирается самым решительным образом добиваться согласия на принятие этого текста, чтобы не допустить сбоя в работе Совета Безопасности. С этого момента фактически прекращается партнерство Советского Союза и Соединенных Штатов в разработке проекта резолюции по Ближнему Востоку. Американцы увидели в сбалансированных и кратких формулировках британского текста наилучшую перспективу для реализации их концепции резолюции как рамочного документа для дальнейших переговоров по конкретным проблемам урегулирования.

Голдберг сразу же указал Карадону на необходимость внести в текст поправки, без которых этот вариант будет неприемлем для Израиля. Так, израильтяне упорно сопротивлялись любым формулировкам по поводу границ, которые могли быть истолкованы как возвращение к линиям перемирия 1948 г., и требовали, чтобы в резолюции было отражено обеспечение безопасности границ путем заключения соглашений с арабскими странами. Поэтому предлагалось в этом пункте английского проекта, используя уже выработанную американцами формулировку, говорить не только о безопасных, но и о признанных границах. Американцы также предложили несколько изменить пункт, касающийся деятельности представителя ООН, чтобы он ни в коем случае не мог толковаться как навязывание урегулирования извне. Это также было одним из категорических требований Израиля^{797}.

15 ноября английский проект с внесенными поправками был представлен Карадоном в Совете Безопасности. Он охарактеризовал его как компромисс между проектами США и трех афро-азиатских стран. К английскому проекту в целом в Совете Безопасности складывалось положительное отношение. Советские представители, понимая, что никакие другие проекты резолюции не найдут поддержки, и ориентируясь на позицию ОАР, предприняли попытки внести в английский текст поправки, отражавшие интересы арабов. В первую очередь это касалось пункта о выводе войск Израиля. В английском варианте перед словами «оккупированные территории» был опущен определенный артикль the, что давало возможность произвольно толковать этот пункт в пользу Израиля. Советская сторона добивалась полной определенности в этом вопросе с указанием об освобождении всех территорий. Две другие советские поправки касались как раз тех самых пунктов, изменения которых потребовали от англичан американцы при первом знакомстве с текстом. Предлагалось исключить ссылку на «безопасные и признанные границы», а в пункте о деятельности специального представителя ООН вообще не упоминать о каких-либо соглашениях или «приемлемом урегулировании», так как такие формулировки могли толковаться как принуждение арабов к прямым переговорам с Израилем и заключению с ним соглашений^{798}. Однако лорд Карадон, отличавшийся довольно саркастическими высказываниями в адрес советских дипломатов в ООН, эти поправки отверг. Он заявил, что формулировки в его тексте достаточно ясны и не требуют уточнений.

Москва сделала еще одну попытку вернуть себе решающий голос в работе над резолюцией ООН. 19 ноября Косыгин вновь обратился с письмом к президенту Джонсону, которое по своему тону и лексическому построению предназначалось, видимо, и для передачи Израилю. В нем «израильские экстремисты, опьяненные военным шовинизмом», обвинялись в том, что они бросают вызов основным принципам Устава ООН, и «своими последними наглыми военными провокациями» стремятся усложнить путь к урегулированию. «Советский Союз исходит из того, что государства не могут жить по политическому календарю, составленному в угоду Израилю», — заявлял советский предсовмина. В ответ на американские рассуждения о желательности ограничения гонки вооружений на Ближнем Востоке советская сторона подчеркивала, что этот вопрос может рассматриваться только на основе ликвидации последствий израильской агрессии. Вновь транслировалась советская позиция, что агрессора нельзя вознаграждать территориями и что израильские войска должны быть отведены со всех захваченных территорий^{799}.

В этом советском послании содержался проект резолюции, который 20 ноября советская делегация внесла на рассмотрение Совета Безопасности. Он в значительной степени был основан на документе, согласованном с американцами летом, и содержал как положение о безотлагательном выводе войск сторонами конфликта на позиции, существовавшие до 5 июня 1967 г., так и о безотлагательном признании ими права каждого государства на независимое национальное существование в мире и безопасности^{800}.

Незамедлительный ответ Джонсона на советское послание, составленный в умиротворяющем стиле, свидетельствовал о крайней заинтересованности Соединенных Штатов в принятии именно британского проекта резолюции. В нем содержался призыв к СССР поддержать британскую инициативу и выражалась надежда, что и СССР, и США будут использовать свое влияние в соответствующих столицах для поддержки усилий представителя ООН по поиску мирного решения на Ближнем Востоке. Американский президент завершал свое послание на примирительной ноте: «Меня вдохновляет мысль о том, что ваши и наши взгляды относительно общего характера этого мирного решения не сильно отличаются друг от друга», — писал он^{801}.

Агитируя за английский проект на этом последнем этапе, Госдепартамент не скупился на обещания Насеру, что американское правительство в обмен на согласие с этим проектом будет готово использовать свое влияние (в пользу арабской стороны. — Т.Н.) как в политической, так и в экономической сфере^{802}. Голдберг заверял иорданских представителей, что Соединенные Штаты будут работать над тем, чтобы Западный берег был возвращен под власть Иордании^{803}. Одновременно Израилю указывалось на необходимость смягчить свои позиции, чтобы умеренные силы в арабском мире вместо подготовки к новому раунду боевых действий могли использовать шанс для достижения с ним соглашения^{804}.

Действия советских дипломатов в эти последние дни перед голосованием в Совете Безопасности были направлены на то, чтобы убедить как можно больше его членов выступить с заявлениями, интерпретирующими пункт английского проекта только как освобождение всех без исключения арабских территорий. Задаче оказания нажима на США и «их марионетку Израиль» было подчинено и внесение советского проекта резолюции в Совет Безопасности, и третье письмо Косыгина Джонсону от 19 ноября с очередным подтверждением советского толкования британской резолюции как отвода израильских войск к линиям, существовавшим на 5 июня^{805}.

От своих представителей в ООН Москва требовала неукоснительной координации всех шагов с арабской стороной и, прежде всего, с представителями ОАР. Уже 19 октября Громыко указывал в телеграмме из Москвы: «Мы исходим из того, что вопрос о голосовании “против” английского проекта сейчас не стоит, так как Насер заявил совпослу в Каире, что ОАР в принципе против этого проекта не возражает, а дело лишь в том, как он будет выполняться»^{806}. Насеру давались заверения, что если его правительство считает, что нужно голосовать за английский проект, то советская делегация будет голосовать за него^{807}.

22 ноября на заседании Совета Безопасности при участии представителей ОАР, Иордании, Сирии и Израиля (без права голоса) была единогласно принята резолюция № 242, касающаяся принципов установления справедливого и прочного мира на Ближнем Востоке, представленная Великобританией. США, СССР и три афро-азиатских страны сняли свои проекты с голосования. Более половины членов Совета Безопасности выступили со специальными заявлениями, интерпретирующими текст резолюции в соответствии с требованиями освобождения Израилем всех захваченных территорий. Американские представители подтвердили в своих выступлениях позицию США, изложенную президентом Джонсоном 19 июня. Министры иностранных дел ОАР и Иордании вновь подчеркнули требование о выводе израильских войск со всех оккупированных арабских территорий. В остальном резолюция не вызывала у них протеста, несмотря на то, что пункт 1.ii, в котором говорилось о прекращении состояния войны и признании суверенитета каждого государства в регионе, противоречил двум из «трех нет» Хартумского совещания. К тому же, в отличие от Хартумской декларации, резолюция ООН даже не упоминала о правах палестинского народа, ограничившись лишь пунктом об урегулировании проблемы безымянных беженцев.

Принятие резолюции Советом безопасности ООН по Ближнему Востоку. Слева направо: первый заместитель министра иностранных дел СССР В.В. Кузнецов, министр иностранных дел Великобритании и постоянный представитель Великобритании при ООН барон Карадон (Lord Carradon), постоянный представитель США при ООН Артур Дж. Голдберг (Arthur J. Goldberg). Нью-Йорк, 22 ноября 1967 г.

Хотя египетское правительство направило на имя Генерального секретаря ООН специальное письмо, подтверждавшее его готовность выполнять все положения резолюции № 242, двойственное отношение Насера к этому документу не раз проявлялось в его речах перед египетской аудиторией. Так, например, выступая перед высшим военным командованием ОАР 25 ноября, через три дня после заседания Совета Безопасности, он заявлял: «Все, что мы говорим о резолюции ООН, не предназначено для вас. Если посмотреть на то, что делает Израиль на оккупированных территориях, очевидно, что они никогда не освободят эти земли, пока их не заставят это сделать… Не обращайте внимания на то, что я говорю в своих публичных выступлениях о мирном решении». Очевидно, что президент не отказывался от нового военного раунда, тем более что как раз в это время советские военные заверяли его, что египетская оборона приведена в отличное состояние и теперь Египет может выдержать любой натиск Израиля^{808}.

Самую непримиримую позицию в отношении резолюции № 242 заняла Сирия. Сирийский представитель, выступая в Совете Безопасности 22 ноября, заявил, что для Сирии немыслимо принятие этой резолюции, поскольку она игнорирует корни всей проблемы, все предыдущие решения, принимавшиеся ООН по палестинскому вопросу, и права палестинского народа на самоопределение. Упоминание в резолюции «безопасных и признанных» границ, с точки зрения сирийцев, являлось принятием результатов незаконной агрессии. В сирийской позиции, таким образом, требование ликвидации последствий израильской агрессии перерастало в пересмотр всех исторических реалий, сложившихся после 1948 г.

Что касается позиции Израиля, трудно согласиться с теми, кто считает, что резолюция № 242 была принята им уже в ноябре 1967 г. Эбан заявил 22 ноября, что Израиль будет уважать и поддерживать соглашения о прекращении огня, пока им на смену не придут мирные договоры между Израилем и арабскими государствами, прекращающие войну, устанавливающие признанные и безопасные территориальные границы, гарантирующие свободу судоходства для всех стран, включая Израиль, обеспечивающие стабильную и взаимно гарантированную безопасность. Только такое мирное урегулирование, прямые переговоры и договорные обязательства, как считала израильская сторона, могли бы создать условия для справедливого и эффективного решения проблем беженцев через сотрудничество на региональном и международном уровне^{809}. Жесткий израильский настрой на достижение урегулирования через прямые переговоры с арабами и заключение мирных договоров с ними, исключавший какие-либо иные варианты, заставлял даже некоторых представителей американской администрации сомневаться в возможности поддержки такого курса^{810}.

Советская сторона признавала ценность принятой резолюции как компромиссного документа, в котором представлен сбалансированный подход к установлению мира на Ближнем Востоке при условии, что пункт о выводе израильских войск будет трактоваться в соответствии с заявленной советской позицией. В советских комментариях в качестве положительного фактора отмечалось и то, что резолюция лишала Израиль оснований настаивать на прямых переговорах с арабской стороной, что всегда рассматривалось как серьезная угроза для арабов стать жертвами навязанных невыгодных им условий. Подчеркивалась важность заложенного в резолюции принципа «пакетности» урегулирования, то есть рассмотрения всех аспектов конфликта во взаимосвязи. В дальнейшем на основе всестороннего или всеобъемлющего решения ближневосточного конфликта будет разрабатываться и уточняться советский план-график выполнения резолюции № 242.

Даже беглый обзор трактовок резолюции № 242 сторонами конфликта, а также самими членами Совета Безопасности, казалось бы, подтверждает мнение скептиков, считавших ее малоэффективным инструментом для достижения мира на Ближнем Востоке, триумфом формы над содержанием. Как писал М. Хейкал, «она производила впечатление согласия, которого не было, создавала больше проблем, чем решала»^{811}. Однако на протяжении десятилетий заложенная в резолюции увязка требования освобождения Израилем захваченных территорий с обеспечением его безопасности и легитимности оставалась здравой основой для ведения переговоров по урегулированию. Ссылки на резолюцию содержатся и в египетско-израильском, и в иордано-израильском мирных договорах, признание Организацией освобождения Палестины резолюции № 242 было одной из предпосылок для начала политических переговоров с Израилем в 1990-х гг. Однако в современном мире ситуация на земле все более отдаляется от тех реалий, на основе которых принималась резолюция. Для территориального конфликта между Израилем и Сирией она может сохранять актуальность. Но в палестино-израильском конфликте, который все более приобретает характер борьбы двух идентичностей за право проживания на одной и той же территории, призрачной выглядит перспектива решения по принципу создания двух государств. Заложенная в резолюции № 242 формула «земля в обмен на мир» в этой ситуации лишается смысла, хотя международное сообщество продолжает придерживаться ее за неимением других способов решения конфликта.

Победа Израиля в Шестидневной войне причинила репутационный ущерб позициям Советского Союза в арабских странах. На повестке дня встал вопрос о восстановлении доверия арабских союзников, прежде всего Египта (ОАР) и Сирии, к СССР, о реабилитации престижа советского вооружения. По согласованию с руководством арабских стран советские военные разработали качественно новую программу помощи по реорганизации их армий и подготовке военных специалистов, которая наиболее эффективно была реализована в Египте. В вооруженных силах Египта и Сирии возник институт советских советников, и это стало важным фактором в укреплении вооруженных сил арабских стран в их противостоянии с Израилем.

Война открыла новые перспективы для расширения советского военно-морского присутствия в Средиземноморском регионе. Арабские руководители, полагая, что присутствие советского флота будет сдерживающим фактором для вмешательства США в арабо-израильский конфликт, дали, наконец, согласие на базирование советских военно-морских сил в портах Египта и Сирии. В военной сфере, таким образом, СССР получил ряд важных преимуществ.

Но, как показывал опыт только что закончившейся войны, Советский Союз все же не имел достаточного контроля над арабскими союзниками, чтобы гарантированно предотвращать новые военные вспышки. Тем более что среди арабских радикалов, прежде всего в Сирии — непосредственном участнике конфликта — превалировал взгляд на Израиль как на инородное образование в регионе и полностью исключалась возможность политического разрешения конфликта с ним. Вероятность большой войны по-прежнему нависала над Ближним Востоком, и это заставляло СССР активно включаться в процесс послевоенного урегулирования если не для достижения мирного решения, то хотя бы для установления какого-то регионального равновесия.

За десятилетие, прошедшее после предыдущей военной вспышки на Ближнем Востоке в 1956 г., роль СССР как стороны, непосредственно вовлеченной в дела региона, значительно возросла. Весомые позиции СССР на международной арене и на Ближнем Востоке позволяли выступать наравне с США в процессе поисков формулы мира для Ближнего Востока. В ООН, ставшей главной ареной этого политического процесса, столкнулись две концепции урегулирования. СССР требовал квалифицировать начатые Израилем военные действия как агрессию и исходил из того, что для установления мира первостепенной задачей являлась ликвидация последствий израильской агрессии против арабских стран. Это означало немедленный вывод вооруженных сил Израиля со всех оккупированных территорий и восстановление довоенного статус-кво, а также компенсацию Израилем ущерба, причиненного ОАР, Сирии и Иордании.

Соединенные Штаты видели проблему в том, что мир в арабо-израильском конфликте не может быть достигнут до тех пор, пока все государства в ближневосточном регионе не признают право каждого народа на жизнь и на уважение этого права соседями. То есть в этой трактовке нападение Израиля на арабские страны рассматривалось как реакция на угрозы его существованию, исходившие от арабских соседей, как акт обороны и защиты собственной безопасности. С самого начала американцы ориентировались на разработку в ООН рамочного документа, в котором требования арабов об освобождении их территорий уравновешивались бы их признанием права Израиля на существование в мирных и безопасных условиях, а также содержались бы принципиальные вопросы, требовавшие решения при международном посредничестве.

Диаметрально противоположные оценки конфликта заводили в тупик все попытки согласовать совместный с США проект резолюции. Категоричная позиция СССР по отводу израильских войск и недопустимости вознаграждения агрессора территориальными уступками сталкивалась с американским подходом, не исключавшим возможность приращения территорий Израиля в целях укрепления его безопасности. Американцы настаивали на параллельности процесса вывода израильских войск и прекращения состояния враждебности в отношении еврейского государства согласно заявлениям арабов. Советская сторона хоть и настойчиво убеждала арабов смягчить свою позицию в отношении Израиля, но с сочувствием относилась к их историческому неприятию его существования.

Неудачный результат советских усилий по продвижению собственного проекта ликвидации последствий израильской агрессии был связан и с тем, что арабские партнеры, прежде всего Насер, вели собственную игру. Декларируя свою приверженность сотрудничеству с СССР и социалистическими странами, что действительно было необходимо для обеспечения их военных нужд и планов, арабы прекрасно осознавали, что только США имеют реальные рычаги давления на Израиль, чтобы добиться его ухода с захваченных земель. Здесь Советский Союз оказывался в проигрышном положении, потеряв контакты с Израилем после разрыва дипломатических отношений и не имея тех политических и экономических возможностей, которые предлагали американцы в качестве вознаграждения за поддержку их формулы урегулирования. Кроме того, у советской стороны был явный дефицит собственных идей относительно продвижения мирного процесса. С самого начала советская позиция была ориентирована на поддержку планов и требований, выдвигаемых арабской стороной. В результате итогом пяти месяцев советских дипломатических усилий в ООН стало полное следование арабской позиции при голосовании в Совете Безопасности в ноябре 1967 г.

В конечном итоге победу одержала американская концепция установления мира на Ближнем Востоке, преобразованная в английский проект резолюции, единогласно принятый Советом Безопасности, хотя и с соответствующими разъяснениями ряда государств-членов по интерпретации ее пунктов. В следующий период все предложения СССР относительно решения арабо-израильского конфликта базировались на резолюции № 242 СБ как основополагающем международно-правовом документе.