Австрийский моряк

Глава восемнадцатая

Ожидание, ожидание и неопределённость. Странное это было время — последние недели тысячелетней Австрии. Похоже на ожидание за дверью комнаты старого умирающего родственника. А может, скорее даже на ожидание в камере смертников, когда барабанишь по столу пальцами, гадая, не опоздал ли палач на свой поезд.

Несмотря на то, что мы спаслись из Хайфы и торпедировали британский крейсер, когда U26 вернулась в Бокке, праздновать оказалось особенно нечего. Пока мы отсутствовали, на сцену вышел новый герой, помогая завершить затянувшееся представление.

Им стала испанка, появившаяся весной. Теперь грипп уносил жизни измученных и голодных жителей Центральной Европы с жестокостью, рядом с которой старания простых людей выглядели вялыми. Я думаю, за четыре месяца он уничтожил в Европе больше, чем погибло за все четыре года войны. Госпитальные суда, стоявшие в бухте Теодо, переполнились больными, а на военных корабли с трудом удавалось наскрести людей даже для работы на причале. В те тёплые дни начала октября атмосфера была как у смертного одра — старая Австрия почти умерла, и только на зеркале, поднесённом к её губам, ещё обнаруживались слабые признаки жизни.

Мы, как заведённые, выполняли ежедневные ритуалы — поднять флаг в восемь, спустить флаг, сыграть отбой на закате. Мы проводили построения и писали отчёты, выставляли караулы и так далее, но из всех этих действий быстро улетучивались жизнь и смысл.

17 октября на борту немецких подводных лодок поднялась суматоха. Когда они приготовились к выходу в море, мы узнали, что Берлин спешно отзывает подводные лодки. Субмарины поменьше затопят в заливе; более крупные попытаются дойти до Германии через Гибралтарский пролив. Мы помахали на прощание нашим могущественным союзникам, за последние четыре года ставшим грозой морей. Мы восхищались ими и завидовали, но никогда особо не любили. Большинству из них удалось добраться до Германии; некоторые затонули по пути; кое-кто просто пропал.

На следующий день около полудня в заливе Теодо поднялась суматоха: гремели орудия на кораблях, стоящих на якоре, и на огневых позициях на ближайших вершинах; выли корабельные сирены и гудели двигатели аэропланов; ужасный шум умножался стократно, отражаясь эхом от склонов гор. Это был очередной воздушный налет: на этот раз семь или восемь итальянских бомбардировщиков «Капрони». Мы ждали падающих с визгом бомб, но вместо этого сбросили открывшиеся в воздухе контейнеры, засыпавшие залив листовками. Одна из них мягко трепетала на причале в Дженовиче, у самых моих ног. Я поднял листок с текстом на сербско-хорватском и прочитал:

МОРЯКИ АВСТРО-ВЕНГЕРСКОГО ФЛОТА!

День свободы уже близок!

Почему вы продолжаете рисковать своими жизнями ради полуразложившегося трупа Габсбургской империи и ее немецких хозяев? Освобождение близко. Правительство сербского, хорватского и словенского государства уже сформировано на Корфу и готово переехать в Белград. Германия и Австрия проиграли войну, бросайте оружие и присоединяйтесь к своим братьям.

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ЮГОСЛАВИЯ!

Я показал это двум своим матросам, хорватам Прерадовичу и Байке. Они улыбнулись и посмотрели на меня спокойными серыми глазами.

— Разрешите доложить, герр командир, мы не относимся серьёзно к подобной ерунде. Там сказано о южных славянах, но ведь аэропланы были итальянскими, а мы знаем, что итальянцы хотят захапать побережье и острова вплоть до самого Триеста. С какой стати нам менять правительство в Вене на правительство в Риме?

— Да, — засмеялся Байка, — по крайней мере, император в Вене далеко. Король Италии намного ближе.

Все были по-прежнему очень преданы кайзеру; но я гадал о том, что они на самом деле думают. Здесь, во фьордах Каттаро, в глуши и в окружении гор, слухи плодились как белые мыши: немцы заняли Вену и свергли императора; Венгрия откололась от Австрии и перешла на сторону противника; французы вошли в Баварию. Я продолжал выполнять свои обязанности офицера австро-венгерских кригсмарине, как и всегда: подавал отчеты, заполнял формы, добивался от Министерства финансов денег для покупки нижнего белья морякам, вел тяжбу с Будапештом, потому что у двоих моих матросов при возвращении из отпуска в Венгрии таможенники забрали провизию. И все же я чувствовал, как медленно и неотвратимо приближался конец. Приказы из Полы больше не приходили.

Телефонные линии перестали работать, потом вдруг снова заработали без всякой видимой причины, затем связь опять оборвалась. Перестала поступать почта, и каждый день поступали сообщения, что всё больше и больше матросов так и не вернулось из отпуска. Припасы перестали поступать, так что на кораблях те, кто не лежали с гриппом, проводили большую часть дня на рыбалке в заливе или охотились на мелкую дичь в лесах вокруг Бокке. Профессор Вёртмюллер и его жена, которых мы привезли из Палестины, остались в Дженовиче. Однажды утром он стоял со мной на причале, наблюдая за матросами, отправлявшимися на поиски пропитания.

— Знаете, герр лейтенант, — заметил он, — вы когда-нибудь задумывались, какое странное зрелище мы из себя представляем? Я два года работал в Иорданской долине на раскопках стоянки охотников-собирателей времен палеолита, около двенадцати тысяч лет до нашей эры. И вот теперь, в двадцатом столетии, мы наблюдаем, как радиотелеграфисты и военно-морские летчики возвращаются к такому же способу существования. Любопытно, весьма любопытно.

Тем не менее, умирающая война и умирающая империя все еще могли изредка конвульсивно содрогнуться. 28 октября U26 получила приказ выйти в море (с лишь наполовину заполненными топливными цистернами) - для разведки за возможной высадкой союзников в эстуарии Дрины. Приказ был только наблюдать, и не вступать в бой с противником, если только нас не обстреляют. Следующие четыре дня мы курсировали вдоль Албании, не увидев ничего, кроме нескольких аэропланов и французского эсминца. А потом на нас налетела испанка: пять человек слегли с высокой температурой и страшными спазмами.

Теперь нас стало слишком мало, чтобы без труда управлять лодкой, да и в любом случае пропал смысл продолжать патрулирование, поскольку сломался радиопередатчик. Мы взяли курс на Бокке и добрались до Пунто д'Остро утром четвертого ноября. Моросил лёгкий дождик. На берегу было тихо. Форты не ответили на наши сигналы, и никто не вышел сопроводить нас через минные поля. В итоге мы потеряли терпение и пошли сами — без особого риска, ведь уже несколько месяцев в разминированных проходах не ставили новые мины, и сеточные барьеры были открыты. Пара человек в молчании наблюдала за нами с форта Мамула, не отвечая на приветствия.

Картина в заливе Игало действительно была очень странной. Шлюпки военных кораблей сновали туда-сюда через Кумборский пролив, прибывая полными и возвращаясь пустыми, а море у железнодорожной станции в Зеленике было темно-синего цвета с вкраплениями серого. Сначала я испугался, что начался очередной мятеж, но когда осмотрел толпу через бинокль, то увидел, что она явно организованная, но как-то странно, в куче, словно рой пчел. На дозорном катере, высаживающем людей, развевался незнакомый флаг: горизонтальные полосы голубого, белого и красного цвета.

То же знамя реяло на военных кораблях, стоящих на якоре в заливе Теодо. Когда мы прибыли к причалу в Дженовиче, стоянка подводных лодок оказалась пустой. Четыре субмарины были пришвартованы у причала под тем же самым странным флагом, но на борту никого. В серой ноябрьской полутьме команда пришвартовала нашу лодку, и мы с Белой Месарошем пошли к зданию канцелярии. Оно оказалось пустым и с закрытыми ставнями, как заброшенная железнодорожная станция. Дверь была заперта, на ней висела пришпиленная кнопками листовка. На ней мы прочитали:

2 ноября 1918 года

Все бывшие австро-венгерские подводные лодки переданы в управление Сербско-хорватско-словенского государства. Неславянскому личному составу следует отправиться домой любым доступным способом.

подписано Г. фон Траппом за императора Карла

Мы молча стояли, как нам показалось, несколько минут. Наконец-то это случилось: конец войне и конец Австрии. Как у человека, которому отрезали ногу, но все еще чувствующего свои пальцы, до меня не сразу дошло: это ещё и конец императорского и королевского австро-венгерского военно-морского флота, где я прослужил всю жизнь.

Мы так же молча пошли назад к U26 у пристани, погруженные в собственные мысли. Но за углом канцелярии мы столкнулись с отрядом вооруженных матросов во главе с фрегаттенлейтенантом. Это был Антон Броквиц фон Подгора, второй минный офицер легкого крейсера «Новара». Он служил под моим командованием еще кадетом, когда я до войны командовал миноносцем.

— Доброе утро, Броквиц, — окликнул я, — рад вас видеть. Будьте любезны, скажите...

Он прервал меня на середине предложения, ответив на хорватском:

— Простите, я не говорю по-немецки.

Ответ меня удивил. Потом я увидел, что стоящие за ним матросы сняли ленточки австро-венгерских кригсмарине с бескозырок и заменили их ленточкой с простой надписью белой краской: Югославия. Я справился с удивлением и ответил на хорватском:

— Понятно. А можно поинтересоваться, при каких обстоятельствах фрегаттенлейтенант Антон Броквиц фон Подгора забыл немецкий?

Тот снисходительно улыбнулся.

— Не знаю такого. Я — капитан югославского военно-морского флота Анте Брковец. Но ближе к делу, лейтенант. Предлагаю передать вашу субмарину в подчинение Южно-славянскому национальному совету в Агр... простите, в Загребе. Полагаю, вы видели уведомление.

Я подтвердил — да, видел, и в конце концов согласился передать U26 и южно-славянских членов экипажа в количестве шести человек в обмен на подписанную капитаном расписку, нацарапанную на обороте бланка увольнительной. Пока мы шли к лодке, Броквиц, он же Брковец, сообщил, что приказ адмирала Хорти о роспуске императорского и королевского флота издан 31 октября, но достиг Каттаро только два дня назад. Экипажи кораблей могли теперь сойти на берег в Зеленике, чтобы добраться домой, как получится.

— Между нами, — доверительно сказал он, я посоветовал бы вам и оставшимся членам экипажа убраться отсюда, пока целы. Здесь скоро высадятся французы, а поскольку мы теперь их союзники, то вряд ли сможем их остановить. Если они появятся, то просто захватят весь оставшийся австрийский личный состав в плен.

Я поблагодарил его за совет и поинтересовался, можем ли мы собрать вещи, а также попросил разрешения кратко обратиться к моему бывшему экипажу. Он согласился, и уже спустя четверть часа я стоял на боевой рубке U26 перед моряками, собравшимися на пристани с вещмешками у ног. Нас осталось всего тринадцать — пятерых больных перевели на госпитальный корабль, вместе с Фанштейном, который вызвался остаться и присмотреть за ними. Я намеревался говорить коротко — я никогда не считал себя особо хорошим оратором, да и время поджимало.

— Что ж, — сказал я, — вот всё и закончилось. Мы рисковали жизнью ради старой Австрии, мы проиграли войну, сражаясь за отечество, которое рушилось у нас за спиной. Мы готовы были отдать жизнь, и несколько раз чуть не отдали. Теперь нужно признать поражение. Но никогда не забывайте — мы, моряки одиннадцати наций, жили и сражались бок о бок, и даже состарившись, мы сможем сказать, что сражались вместе на борту лодки за... за общую, единственную родину и друг за друга. Никто и никогда не сможет у нас этого отнять. А теперь идите и начните новую жизнь. Что касается меня — обещаю, что даже если доживу до ста лет, я никогда вас не забуду. Вот и всё, что я хотел вам сказать.

Я повернулся к Григоровичу, стоявшему на боевой рубке позади меня, и к своему удивлению увидел в его глазах слёзы.

— Григорович, спустить флаг.

В действительности спускать флаг не пришлось, просто шток красно-бело-красного флага вынули из гнезда позади боевой рубки. Но когда Григорович схватился за флагшток, с пристани раздался голос:

— Нет, герр командир, не так. Старой Австрии, может, и нет, но флаг все-таки не тряпка для мытья посуды. Надо сделать это как подобает.

Григорович медленно опустил флаг на палубу, а мы в последний раз пропели гимн Австро-Венгерской империи. Я уже тысячи раз слышал прекрасный старый гимн Гайдна, подумалось мне, но никогда он не звучал так трогательно, как тем серым ноябрьским утром на пристани в Дженовиче, в сопровождении аккордеона венгерского цыгана Аттилы Барабаса. Когда прозвучала последняя нота, таухфюрер Невеселый встал по стойке смирно и выкрикнул: «Экипаж, разойтись». Тринадцать бывших членов экипажа обменялись рукопожатиями. Пять минут спустя мы уже спешили по дороге к железнодорожной станции в Зеленике, с вещмешками за спиной.

Путешествие из потерянного прошлого в очень неопределенное будущее было нелегким. Для семерых оставшихся от команды U26 цель состояла в том, чтобы, во-первых, не попасть в плен, а, во-вторых, с честью и аккуратно выбраться из-под руин Габсбургских вооруженных сил. Это может показаться странным. «Почему бы просто не отправиться домой?» — спросите вы. Но ведь мы знали, что война до сих пор продолжается, император до сих пор в Хофбурге, и наша присяга все еще в силе. Соглашение в Дженовиче освободило от обязательств служить Австрии только матросов-славян. И мы — не набранные как попало новобранцы-дезертиры, мы — это то, что осталось от одного из самых успешных австро-венгерских экипажей подводных лодок, и последние защитники флага империи. Нет, нам предстояло добраться до Полы, чтобы получить официальное увольнение со службы, а если не получится там, то придется добираться до самой Вены.

Поезд с вагонами для перевозки скота вечером четвертого ноября покатил от станции Зеленика по узкоколейке к Сараево. Едва ли роскошное размещение, даже для мужчин, привыкших к тесной нищенской жизни на подводной лодке. Старые вагоны скрежетали и тряслись через бесплодные горы Герцеговины, а мы пытались устроиться поудобнее, хотя сесть было негде и постоянно докучали паразиты, кишащие в грязной соломе. Но в одном блохи стали плюсом: они не давали нам спать, и так мы уберегли свое скудное имущество от воровства со стороны других беглецов.

В основном они были из австро-венгерских войск с албанского фронта, многие больны гриппом и малярией. Они собирались в группы по национальному признаку, занимали разные уголки вагона и с подозрением следили друг за другом. Вагон перед нашим населяли матросы с одной из последних германских подводных лодок, вернувшихся в Катарро. Они были по-прежнему в кожаных комбинезонах и помимо прочего вооружены автоматами Бергмана. У них было мало общего с нами, кроме обещания пристрелить любого, кто попытается залезть в их вагон.

Немцы тоже держали путь к очень сомнительному завтра на побежденную и голодающую родину, замученную революцией. Но, по крайней мере, их страна существовала, им было куда возвращаться. Если Австро-Венгрия развалилась на части, где теперь наши новые отечества? Я по происхождению чех, но прослужил почти пятнадцать лет в Габсбургском офицерском корпусе, где все оставили национальность за порогом, если можно так сказать. Теперь я автоматически стал гражданином той чехословацкой республики, которую, как сообщали, создали в Праге, или буду австрийцем до тех пор, пока не приму решение? Теперь об «Австрии, потерявшей империю в 1918 году» говорят так, будто это то же самое, что Великобритания или Франция, потерявшие империи поколение спустя.

Но все было совсем не так. Старая Австрия была династией, не страной; империя — лишь большое поместье этой династии; и усеченная часть страны, которая теперь называлась Австрией, была просто той частью поместья, где говорили по-немецки, плюс его столица — как будто Лондон и близлежащие графства отрезали от остальной части Англии, названной «Великобританией», и приказали вести себя как независимое государство. Так или иначе, даже тогда стать подданным Австрии едва ли выглядело привлекательной перспективой. Эти непростые размышления занимали меня несколько часов, пока мы ехали до Сараево, а потом два утомительных дня от Сараево до пересадки в Сиссеке в Хорватии.

Путешествие из Сараево было не намного легче, чем из Зеленики. Как обычно в те, дни поезд был не только чрезвычайно перегружен, но также и изношен, его тянул старый паровоз с лигнитом в топке. В результате при каждом подъеме, которыми гористая местность изобиловала, приходилось вылезать и идти вдоль состава или даже толкать паровоз в гору. На холодные известковые горы Боснии надвигалась зима. Дождь со снегом и холодные ветры насквозь пронизывали изношенную одежду, в морских ботинках мы месили грязь, пытаясь сохранить равновесие, ковыляя вдоль вагонов. Скудные пайки с U26 закончились, мы пытались менять вещи на еду у крестьян вдоль путей. Хотя положение теперь изменилось.

Это было государство сербов, хорватов и словенцев. Австрийские деньги больше не принимались, и никто не радовался беженцам из-под руин старой монархии. Худые как призраки, мы походили на обычных надоедливых бродяг, от которых нужно избавиться как можно скорее, иногда в самом прямом смысле. Ранним утром вблизи Костайницы, на границе Хорватии, Месарош, д'Эрменонвиль и я устало тащились с багажом по очередному склону, на этот раз впереди задыхающегося паровоза. Перед нами на рельсах лежал мертвец. Несмотря на усталость, мы все же не хотели, чтобы его переехало поездом, и наклонились, чтобы оттащить. Это был крупный мужчина в офицерской шинели. Возле путей валялась фуражка, а в центре темного пятна на спине трупа торчала рукоятка солдатского ножа.

— Хорошая шинель, — сказал Месарош, схватив мертвеца за рукав. — Жалко, что порезали. Могли бы хоть по голове бить.

Мы перевернули тело и увидели лицо с вытаращенными глазами. Это был полковник артиллерии фон Фридауэр, покойный муж роскошной фрау Илоны.

Вечером седьмого ноября мы добрались до Сиссека. Прямой железнодорожной линии до Полы не существовало, поэтому мы намеревались сесть на поезд до Фиуме, а затем добираться морским путем оставшиеся примерно восемьдесят километров. Но на переполненной платформе мы прочитали на доске надпись мелом по-венгерски:

ПО ПРИКАЗУ ВЕНГЕРСКОГО ВРЕМЕННОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА

Весь этнический венгерский личный состав бывших австро-венгерских вооруженных сил должен продолжить движение отсюда до венгерской территории, минуя Загреб.

Будапешт, 6 ноября 1918 года

— Ну, похоже это для нас, — произнес Месарош со вздохом, - зов родной земли и всё такое. Давай, Барабас, мой цыганский друг, бери свой аккордеон и пойдём домой. Может, ты научишь меня вскрывать сейфы, потому что будь я проклят, если могу придумать, чем еще заняться военно-морскому офицеру в стране без моря.

— Берегите себя, Месарош, — сказал я, пожимая ему руку, — и спасибо за совместную службу в эти три года.

Он улыбнулся.

— О, со мной все будет в порядке, не волнуйтесь. Меня официально объявили человеком без чести еще в 1914 году, так что, возможно, мне будет легче привыкнуть к новому миру, чем вам - порядочным и честным. Прощайте.

Он, Барабас и словацкий моряк исчезли в серо-зелёной толпе на платформе Загреба. Я больше никогда его не видел, но надеюсь, он выжил в холодном послевоенном мире. Во всяком случае, в 1961 году я прочитал короткий некролог в «Таймс» о смерти в Рио-де-Жанейро «барона Белы Месароша, всемирно известного мошенника». Оказалось, что среди прочих его деяний числилась продажа статуи Свободы аргентинскому миллионеру. Пусть земля тебе будет пухом, дорогой друг.

На следующее утро, еще в темноте, мы подъехали к порту Фиуме. Поезд лязгнул, дернулся и встал. В холмах за городом трещала беспорядочная стрельба. Через полчаса ожидания появились вооруженные люди в гражданском и приказали нам выйти «от имени хорватского временного правительства». Нам оставалось лишь снова взять вещмешки и потащиться в город вдоль железнодорожных путей через реку Рьечина. Некоторые спутники в серо-зеленом там нас и покинули, но человек сорок человек двинулись к реке через туннель, пролегающий под самой высокой частью города.

В темноте звучали ружейные выстрелы, то и дело перемежавшиеся взрывами гранат. Мы с д'Эрменонвилем вышли из туннеля во главе колонны и остановились. В пяти метрах от входа в туннель стоял, построившись в две шеренги, взвод матросов с винтовками наизготовку, вторая шеренга - стоя, а первая - на колене, как изображается в популярных руководствах по строевой подготовке. Они были в бушлатах с латунными пуговицами и безупречных белых гетрах, в маленьких белых шапочках, похожих на перевернутые собачьи миски, на головах. Рядом стоял старшина с револьвером в руке, нацеленным мне в грудь с явным намерением со мной покончить. Когда мы оказались лицом к лицу, повисла гнетущая тишина, и я с нехорошим чувством вспомнил, что кое-кто в нашей группе еще сохранил оружие. В конце концов, я заговорил.

— Прошу прощения, но мы не ваши враги.

— Да ну? А кто же тогда, черт возьми?

Безошибочно угадывался американский акцент.

Десять минут спустя меня сопроводили в отель «Палаццо Ллойд» на набережной Сапари, у порта. Должно быть, я производил странное впечатление среди бархата и позолоченной парчи: небритый, немытый, с затуманенным взглядом и в замызганной одежде подводника. Лишь офицерские полоски на рукаве и фуражка, покрытая масляными пятнами, показывала, что я не просто бродяга. Я выглянул из окна и увидел в гавани два эсминца. В одном я признал британца V класса. Другой был четырехтрубным, кораблем с гладкой палубой, неизвестного мне типа. Потом чей-то бас заставил меня обернуться.

— Боже правый, Отто Прохазка. Ради бога, что ты здесь делаешь?

Передо мной стоял высокий и крепкий коммандер королевского Военно-морского флота. Его лицо выглядело знакомым. Потом я понял: это Чарльз Гренвилл-Хэммерсли, мой командир двенадцать лет назад, когда я изучал в Портсмуте и Барроу-ин-Фернессе устройство подводных лодок. Несмотря на то, что мы четыре года были врагами, похоже, при виде меня он обрадовался.

— Что это с тобой? — спросил он. — Выглядишь кошмарно.

— Ох, воевал, надо полагать, как и ты. Как видишь, мы проиграли. Но прости мой вопрос, что привело тебя в Фиуме?

Он рассмеялся.

— Ты австриец, Прохазка, поэтому я надеялся, что, возможно, ты сам ответишь на этот вопрос, потому что, черт возьми, я не могу понять, что нам здесь делать, нам и янки. До прошлого месяца я был в экипаже легкого крейсера её величества «Колчестер». Мы обстреливали ваших ребят в местечке под названием Сан-Джованни-ди что-то там, в Албании. Затем какая-то подводная сволочь сорвала нам руль торпедой и вынудила наших итальянских друзей бежать. Попадись эта гадина мне в руки, я бы свернул ему шею... В общем, корабль в сухом доке в Бриндизи, а меня послали сюда на эсминце сразу после перемирия. Кажется, как только объявили мир, горожане накинулись друг на друга с молотками и топорами, чтобы захватить власть. Мы с американцами пытаемся удержать обе стороны подальше друг от друга. Похоже, твоим ребятам чертовски повезло, что их не расстреляли на месте при выходе из туннеля. В общем, куда ты направляешься?

— В Полу, чтобы должным образом демобилизоваться. Мы закончили войну в Каттаро.

Он почесал подбородок.

— В Полу? Я бы держался подальше от этого места, старик. Там неспокойно, насколько я знаю, и в город вошли итальянцы. Если доберешься, тебя просто возьмут в плен и посадят за колючую проволоку вместе с остальными. Послушай, — он понизил голос, — через час уходит поезд, эвакуирующий австрийских госслужащих и их семьи. Военных брать не собираются, но... но ты мой старый друг, несмотря на войну, и я смогу посадить вас на поезд, если поторопитесь. Он идет только до линии Вена-Триест, но увезет вас подальше от итальяшек.

Прежде чем мы покинули «Палаццо Ллойд», Гренвилл-Хаммерсли любезно позволил нам четверым (мне, д'Эрменонвилю, Легару и телеграфисту Стонавски) быстро помыться и выпить по чашечке горячего и крепкого английского чая. Во время чаепития бедный Стонавски скорчил рожу, но вежливо притворился, что испытывает наслаждение. Затем мы отправились дальше. Когда поезд с репатриантами лязгал вдоль набережной с каштановой аллеей, он миновал австро-венгерскую Морскую Академию: мою альма-матер, где я так много мечтал, а теперь почти столь же неряшливую и взъерошенную, как и я. Мы проехали верфь в Кантриде, потом поезд замедлил ход, свернул и начал подниматься по склону горы Учка. Вскоре мы с грохотом катили по глубокому ущелью. Что-то заставило меня обернуться и взглянуть вниз, на узкий проход.

Там, как стальной синий занавес у края ущелья, лежала Адриатика, мерцающая под лучами тусклого ноябрьского солнца, её гладь нарушали только горбы островов Велья и Черзо. Потом колеса поезда завизжали на изношенных рельсах, и мы начали преодолевать подъем. Море исчезло в завесе паровозного дыма и за высокими известняковыми стенами ущелья. Поезд немного повернул, дав мне возможность последний раз насладиться проблеском моря, и оно исчезло навсегда, когда мы вошли в тоннель. Я почувствовал, что в этот момент закончилась моя жизнь австрийского моряка. Лишь намного позже, я понял, что в первый раз увидел море с этого же самого места, когда мы с семьей приехали отдыхать в Аббацию.

Следующие четыре дня прошли как в лихорадке: всё как в тумане и каждая сцена перетекала в следующую. Сначала мы остановились в Дивакке, до которой добрались после утомительных пятнадцати километров, как на ипподроме Фройденау во время бегов в 1913 году, за исключением того, что вместо лошадей выступали поезда, набитые беженцами и сплошной серо-зелёной людской массы, еще покрытой коркой грязи из окопов. Станция и ее окрестности так кишела солдатами, что поезда едва могли протиснуться к платформе сквозь толпу. Возвращающиеся с итальянского фронта люди текли широким потоком, сотни и тысячи тех, кому удалось не попасть в плен за несколько дней до того, как перемирие в Падуе вступило в силу.

Все направлялись теперь домой, в полудюжины (в настоящий момент) весьма гипотетических отечеств, возникших на руинах двуединой монархии. Наверное, к горлу самого пылкого врага подступил бы комок, когда он увидел состояние, то которого пала императорская и королевская армия: аморфная толпа усталых, побежденных, голодных и часто больных людей в рваной форме, они дрались и толкались, чтобы повиснуть в дверях или забраться на крыши потрепанных скотовозок. Многонациональная армия Габсбургов просто развалилась на части, как и государство, которое она когда-то защищала. Уже почти смеркалось, шанс сесть на поезд, даже свисая снаружи, был весьма низким.

Мы уже свыклись с мыслью о ночевке под открытым небом и дождем, как вдруг нас окликнули, и мы и увидели человека, на ходу машущего из двери скотовозки. Это был Тони Штрауслер и команда U19. Мы побежали вдоль поезда, и они затащили нас и наши вещи внутрь. Они прибыли из Полы: ушли из города пешком по железнодорожной ветке перед появлением итальянцев. Одного застрелил часовой, когда они пробирались мимо контрольно-пропускного пункта около Диньяно. Потом им удалось сесть на поезд, идущий в Дивакку.

— Спасибо, Штрауслер, — сказал я, — любезно с твоей стороны было приберечь нам место.

— Не вздумай благодарить, мы, подводники, должны держаться вместе. Но неужели это все, кто остался?

— Да, только четверо. Пятеро больных остались в Дженовиче, и один, чтобы за ними присматривать. Шестеро южных славян тоже откололись, потом Месарош и ещё двое вышли в Сиссеке. Так что перед тобой вся команда U26. Сейчас мы направляется в Вену, потом домой.

— А ты сам?

— Моя жена и сын в Галиции, под Краковом. У меня тетя в Вене, могу остановиться у неё на несколько дней и присмотреться, что собирается делать Военное министерство, потом попробую добраться до Польши.

Тони немного помолчал.

— Не стоит беспокоиться, старик: на прошлой неделе император освободил нас от присяги.

Остальная часть попутчиков по скотовозке были боснийскими мусульманами: смуглые мужчины с узкими лицами и в серых фесках, которые даже в последние часы войны еще наводили ужас на врага в окопах у Монте-Граппа. Какая ирония, подумал я, что последние солдаты католической Австрии оказались последователями ислама. Но какими мы опасными ни выглядели боснийцы, по крайней мере, нам было вполне безопасно в их обществе, чего не скажешь о тех, кто сидел в других вагонах поезда, который продвигался к Адельсбергскому туннелю. Поезд остановился, мы снова вышли и зашагали вдоль путей. Снизу послышались выстрелы, потом с облаком дыма взорвалась граната.

— Кто это? Во что играют эти идиоты?

— Это мадьяры нападают на словаков.

— Нет, это красные и монархисты. Говорят, они собираются провозгласить Республику рабочих, когда доберутся до Вены.

— Вздор, это поляки и украинцы.

— Совсем обезумели, — пробормотал Легар, пока мы тащились вперед. — Бог знает, сколько миллионов погибло в этой чертовой войне, а им еще недостаточно убийств.

Мы подошли к Адельсбергскому туннелю. Вход был усеян трупами людей, свалившихся с крыш. По каменному арочному проему были размазаны мозги и волосы. Мы побрели вперед по гулкому туннелю, а когда мимо прогремел встречный поезд, прижались в темноте к стенам, с которых сочилась вода. Потом где-то вдали взвизгнули тормоза. Позже мы узнали, что поезд врезался прямо в толпу венгров и словаков, слишком поглощенных этническими спорами и не заметивших его появления. Двадцать человек погибли, а еще больше стали калеками. Общий вердикт был: «Так им и надо».

Остальная часть поездки в Вену прошла утомительно, но относительно гладко, не считая перестрелки в Цилли, когда солдаты с фронта Изонцо пытались украсть наш паровоз, потом мы потащились через перевал Земеринг. Города и поселки пролетали как сны, а мы читали или играли в карты на соломе. Мое главное воспоминание — центральный парк в Лайбахе с лошадьми из артиллерийской батареи, бродящими без цели и ощипывающими деревья и клумбы, прямо там, где покинули их двуногие хозяева. Такой уж был конец черно-желтой империи - старую Австрию не свергли, она просто рухнула, как старый прогнивший сарай.

Наконец, на рассвете 11 ноября мы прибыли в столицу. Само собой разумеется, вернувшихся с фронта австрийских воинов не встречали с духовым оркестром и цветами, вместо этого нас вытолкали из скотовозок у Матцляйндорфского товарного склада, и в утреннем сумраке мы как призраки разбрелись по истрепанному голодному городу, превратившийся в мусорную корзину для человеческого мусора исчезнувшей империи. Некоторые вернулись домой и стали дополнительным ртом в семье, другие отправились в следующий этап своего путешествия - в Лемберг, Брюнн и Краков.

Но перед окончательным расставанием остатку экипажа U26 предстояло завершить одно дело. Я увидел поодаль человека в морской шинели с карандашом и планшетом. На рукаве у него красовались полоски фрегаттенкапитана, и я решил, что мы должны сделать последний доклад ему. Я нащупал в нагрудном кармане распоряжение для U26. Потом мы четверо выстроились перед ним в шеренгу, и я отдал честь. Он посмотрел на нас и хмыкнул.

— Чего вы хотите?

— Осмелюсь доложить, мы - оставшиеся члены команды субмарины U26 его императорского и королевского величества, капитулировали по приказу морского командования Южно-славянского государства в Катарро четвертого ноября. Я имею честь быть ее капитаном, линиеншиффслейтенантом Оттокаром фон Прохазкой.

Он в замешательстве взглянул на потрепанного человека, уцелевшего после того, как весь мир затонул. Его ответ был прост:

— Убирайся, моряк.

Только потом я увидел на рукаве его шинели (вероятно краденой) красную повязку с надписью Фольксвер [43].

Мы попрощались, Легар и Стонавски направились на вокзал Франца Иосифа, чтобы добраться до Праги и Цешина. Я спросил Легара, чем тот собирается заняться. Он улыбнулся.

— Думаю, осяду на берегу. «Веселая вдова» продала бизнес в Поле и купила дом в Олмуце, теперь это Оломоуц. В ее последнем письме говорится, что местная пивоварня ищет инженера, думаю, я справлюсь. Вы с женой и сыном всегда будете для нас желанными гостями. В общем, до свидания. Надеюсь, еще увидимся.

Только после расставания я кое-что понял: впервые с нашего знакомства мы разговаривали на чешском. Я надеялся, что Легар получит работу на пивоварне, потому что хотелось представить его стариком, где-нибудь в конце 60-х сидящим в саду с кружкой доброго чешского пива и с правнуками на коленях, и он бы рассказывал им о своих приключениях на подводной лодке в той давно забытой войне: как мы возвращались с верблюдом из Ливии; как чуть не погибли, когда застряли на дне залива Кьоджа; и как сбежали из Хайфы в последние недели войны, преследуемые по пятам британской армией.

Франц д'Эрменонвиль ушел, пообещав, что мы вскоре увидимся, поскольку он жил на окраине Вены. Мы действительно встретились - в Лондоне в 1942 году. Его призвали в гитлеровские Кригсмарине в 1939 году, он стал вторым офицером подводной лодки, которую позже потопили Королевские ВВС около Шетландских островов. Он выжил, а из-за ранения и по возрасту попал в список для обмена военнопленными. До того как это произошло, британские разведывательные службы — к моему вечному позору, использовав меня в качестве посредника, — д'Эрменонвиля удалось заманить в наскоро сляпанный заговор, нацеленный на убийство фюрера. Конечно, гестапо об этом узнало, и целый год до ареста за ним следило. О том, что случилось дальше, лучше не думать. Во всяком случае, я уже сорок лет пытаюсь об этом не думать.

Но по сравнению с неотложными текущими проблемами далекое будущее имело для меня мало значения тем утром, когда я шел вдоль Виднерхауптштрассе, как раз мимо того огромного и кошмарного квартала наемных квартир Фрайхаус, и тут из арки ко мне метнулись два человека. Прежде чем я успел что-либо сообразить, меня прижали к стене дулом винтовки, уткнувшимся в живот, а другой нападавший меня обыскал, забрал пистолет с ремня и обшарил вещмешок. Потом он потребовал документы и стал исследовать их в свете ацетиленового фонаря.

— Вот как, моряк возвращается с моря. Из какого ты подразделения, свинья?

— Из подводного флота. Кто вы, черт подери?

— Народное ополчение, оборванец. И закрой пасть, если не хочешь, чтобы тебя застрелили за сопротивление аресту.

Мужчины были в армейской форме — или, скорее, в остатках армейской формы, как и «фрегаттенкапитан» на вокзале они носили красные повязки на рукавах.

— Ладно, отпусти его, — сказал человек с фонарем, — но сначала немного восстановим баланс. Вот, держи свою фуражку.

С моей фуражки складным ножом срезали императорскую корону и монограмму, оторвали офицерские полоски с изношенных манжет. Я слишком устал и лишился всяких сил, чтобы сопротивляться. Да и какое это теперь имело значение?

— У него есть продукты или табак?

— Нет, только портупея. Теперь ведь она ему не понадобится?

Он швырнул черно-желтый пояс через стену.

— Ладно, пусть эта сволочь идет своей дорогой.

Я отправился дальше, безоружный, без знаков отличия австро-венгерского офицера. Удивительно, но несмотря на это неприятное столкновение и мою незавидную ситуацию, я почувствовал внезапное и странное облегчение: будто последние оторванные офицерские знаки отличия освободили меня от остатков мертвого прошлого; как ампутация, пусть и болезненная, избавляет от раздробленной и омертвелой конечности. Я понятия не имел, какое будущее ждёт кадрового военно-морского офицера в стране без моря и военно-морского флота. Но я до сих пор жив, почти четыре года на подводных лодках сделали меня находчивым, и с Елизаветой рядом я был уверен, что мы, так или иначе, разберемся. Возможно, это было просто одурение из-за усталости, но, бредя по холодным улицам побежденного города, я даже начал напевать.

Я добрался до тётиной квартиры на Йозефгассе. Лестница, когда-то такая изящная, теперь выглядела мрачной, воняло бедностью и влагой. В квартире было холодно и тихо как в могиле. Я позвонил в колокольчик. Никто не ответил. Я позвонил снова. Наконец послышалось шарканье и звук открывающейся задвижки. Дверь открыла Франци, немного слабоумная тётина горничная. Она уставилась на меня большими, как у фарфоровой куклы, голубыми глазами, потом на ее лице отразился ужас, челюсти беззвучно сомкнулись. Я понял - случилось что-то ужасное.

— Герр лейтенант...

— Моя тетя, Франци... В чем дело?

— Ох, герр лейтенант... — простонала она, — мы пытались дозвониться, но телефоны больше не работают... Ее забрали...

— Господи, куда забрали? В какую больницу? Что с ней?

Тут настал мой черёд удивляться — в коридоре появилась тётя - бледная, измученная, с непричёсаными седыми волосами, но несомненно моя тётушка, и на вид — в добром здравии. Несколько секунд она молча смотрела на меня, потом оперлась о плечо Франци, захлёбываясь от рыданий. В ушах у меня зазвенело, я с ужасом ощутил, как ледяная игла медленно вонзается сердце.

— Отто... Ох, Отто... Графиня Елизавета... Она приехала из Кракова, чтобы с тобой встретиться... Наверное, уже с гриппом... Она умерла вчера утром.

Не помню, как и почему я очутился на Рингштрассе, возле моста Асперн. Время, должно быть, близилось к полудню. Голову сжимал стальной жгут, как будто я очнулся от самого жуткого ночного кошмара, какой только можно представить, и понял, что всё это — реальность. Я брёл по улицам, как лунатик, меня толкали прохожие и едва не сбил грузовик. Однако я как-то добрался до этого места и теперь стоял перед Дунайским каналом.

Первое, что я смог осознать, выйдя из шока и оцепенения — чёрно-жёлтый плакат, недавно наклеенный на стену здания. Перед ним уже собралась небольшая толпа. Плакат, украшенный императорским орлом, был озаглавлен «Манифест об отречении». Рядом висел другой, на сей раз красно-белый — «Провозглашение Республики Немецкой Австрии».

Когда меня обыскивали ополченцы, они забрали пистолет, иначе сейчас я бы с вами не говорил.

Я — бездомный, бежавший с проигранной войны, лишившийся дела всей своей жизни, служивший рухнувшей монархии, а теперь к тому же ещё и вдовец. Всё, что у меня осталось в жизни — новорожденный сын, которого я видел только раз. Зачем я ему теперь нужен? Я знал, что моя кузина и её муж вырастят его, как собственного ребенка.

«Нет, Прохазка, — думал я, — лучше покончить с этим прямо сейчас, как слуги восточного деспота, которые пьют яд на похоронах хозяина».

Улица перед статуей Урании была разворочена. Я подобрал два куска гранитной брусчатки с разбитой мостовой, засунул по одному в каждый карман кителя и направился к мосту.

Моросил мелкий дождь, по серой, как крысиная шкурка, воде Дунайского канала бежала мелкая рябь. После осенних дождей течение стало быстрым, а люди вокруг были слишком поглощены собственными несчастьями, чтобы заметить мой уход.

За последние четыре года я слишком часто сталкивался с тем, что могу захлебнуться, так что сейчас это не могло меня испугать. Я собрался влезть на парапет. Но тут кое-что меня отвлекло.

На углу, там, где улица выходила на причал кайзера Франца Иосифа, что-то происходило возле большого правительственного здания, его вход располагался как раз на перекрёстке. К дому с двух сторон по разным улицам приближались две группы вооружённых людей. Они не видели друг друга, но я видел оба отряда, на рукавах участников одного я разглядел красные повязки. Очевидно, обе группы намеревались захватить здание. Я помедлил, чтобы посмотреть, как отряды столкнутся на углу — они шарахнулись друг от друга, как две кошки, потом остановились, недоуменно глядя на противника, прикидывая, что делать дальше.

Вопрос решил швейцар — он вышел и, видимо, устроил им хороший нагоняй. Некоторое время они слонялись у входа, потом обе группы смешались и разошлись вполне дружелюбно. Такова была венская «революция» в ноябре 1918 года. Я мрачно подумал — что бы ни случилось, Вена остаётся Веной, здесь никто ничего не делает всерьёз, ни хорошего, ни плохого. Потом я вернулся к начатому делу.

Но, так или иначе, момент прошел. Я нерешительно стоял у парапета, пристально глядя на воду и пытаясь набраться решимости забраться и прыгнуть. Потом меня посетило видение. Даже сейчас я рассказываю это вам с некоторым колебанием; не в последнюю очередь из профессиональной гордости, потому что командир подводной лодки, который видит галлюцинации, как правило, долго не живет. Но я увидел перед собой Елизавету. Я не могу объяснить, что это было — не явление в сиянии позолоченных гипсовых лучей, как благовещение Пресвятой Девы за алтарем в церкви святого Иоганна Непомука, но все же видение: такое было со мной лишь однажды, но несколько месяцев назад повторилось снова. Она как будто появилась в реальности, не в моей голове, а намного более реальная, чем серая действительность вокруг. Она выглядела скорее как тень из другого мира и заговорила мягким голосом с легким акцентом:

— Что ты задумал, любимый?

— Утопиться. Какой смысл жить, когда ты умерла?

Она рассмеялась.

— Ну правда, Отто. Не будь дураком. Просто смешно — пережить три с половиной года на подводной лодке, а потом утопиться в Дунае, это слишком глупо. Если хочешь стать посмешищем, уж лучше бы прыгнул в лодочный пруд в городском парке.

— Почему, боже ты мой, ты умерла именно тогда, когда я больше всего в тебе нуждаюсь?

Она вздохнула.

— Да, прости меня, дорогой, это так. Но за последние несколько лет произошло столько безвременных смертей! Глупо с моей стороны было ехать в Вену, но откуда мне было знать? Я хотела, чтобы ты уехал вместе со мной обратно в Польшу, потому что я нашла тебе работу в Кракове. Поверь, я не хотела умирать: я боролась за жизнь шесть дней, но доктора так и не нашли, и пневмонию я уже не пережила. Будь храбрым и держись, дорогой, ради ребенка. Ему нужен отец. Когда мы прощались на платформе Зюдбанхофа, я сказала, что всегда буду любить тебя — так и будет. Потерпи, скоро ты ко мне присоединишься.

— Как скоро?

Она улыбнулась.

— Ждать недолго, недолго, я обещаю. Будь терпеливым.

Потом она ушла.

Что ж, это было шестьдесят семь лет тому назад. Я даже не знал, где ее похоронили. Той зимой в Вене умерло столько народа, что трупы просто сваливали в ямы на кладбищах, и никто не мог вспомнить, куда ее положили. Много лет спустя я снова женился, но не по любви, просто дружеский брак двух пожилых людей. Память о Елизавете утрачивалась и тускнела с годами и напряжением лет, а также наступлением старости. Но когда наступила глубокая старость и тело начало усыхать, то состояние, в котором я ныне пребываю, начали происходить любопытные вещи: каким-то образом память о ней снова стала ярче и свежее, как в молодости, в те мрачные годы старой монархии.

Я даже начал вспоминать детали, которых я не замечал при ее жизни: как она держала ручку, когда писала, как по вечерам вынимала шпильки и распускала густые черные волосы. Как будто могущественный океан полвека покрывал песчаную отмель слоями серого ила, а потом изменил свое мнение и очистил берег за несколько недель, так что песок засиял чистотой и золотом под лучами солнца. Возможно, она до сих пор меня ждет, не знаю. Я никогда не был религиозным, просто военно-морским офицером, поэтому не могу достоверно сказать, что находится по другую сторону двери — двери, через которую вскоре мне предстоит пройти.

В общем, коробка с кассетами полна, так что я умолкаю, а осенний шторм хлещет морскими брызгами по оконным стеклам. Не знаю, откуда у меня взялись силы несколько месяцев травить эти байки, эти легенды о мире, который кажется таким далеким, но в действительности существовал не так уж давно. Но я рад, что прожил достаточно долго, и надеюсь, вы получили удовольствие от рассказа, может, даже поверили процентов на десять. Если вы считаете, что я лгу, просто задайте себе вопрос: мог бы я всё это выдумать?

Нет, я пересказал вам всё, как помню, без жалоб и сожалений. Я рад, что прожил такую жизнь, и горжусь тем, что до тех пор, пока во мне нуждались, отдавал свой долг старой Австрии - возможно, не лучшая вещь, за которую стоит бороться, но отнюдь и не наихудшая. Но хватит: я старый человек, чудовищно старый и сейчас быстро устаю. Надеюсь, вы меня извините, но мне придется потушить свет и лечь спать.