Баба-Яга на Новый год

Яга не приходит одна

— А как это — электричество закончилось? — спросил Бабу-ягу Петя, стягивая шапку в тёмной прихожей. Он добрался из школы сам, потому что папа забыл приехать за ним. И много чего ещё забыл — так заработался.

Теперь Петя, на ощупь повесив пальто на крючок и оставив утяжелённые снегом ботинки в прихожей, сидел с ягой в гостиной — чуть в сторонке от неё, но поглядывая на старушку больше с любопытством, чем со страхом. Решебник на уроке математики как-то связался в его голове с образом яги. А ещё мальчик опустил одну руку в коробку с родными игрушками, словно в банку с гречкой.

— Так как же могло закончиться электричество?

— А вот так. Твой папа сказал, — плаксиво и наигранно проскулила Баба-яга. И указала своим крючковатым носом на джойстик от игровой приставки. Не тонко намекая.

Петя кивнул и пошёл в коридор, к щитку. Свет обычно «чинился» с помощью одного рубильника — этому Петю научил папа. За пластиковой дверцей, словно на космическом корабле, мигали огоньки и топорщился целый ряд «язычков», один из которых был поднят. Петя опустил его, и квартира тут же загудела, лампочки радостно замигали, и Петя с победным «йес-с» вернулся в гостиную. Баба-яга уже тянулась к приставке и бормотала что-то под нос.

— Заработало? — поинтересовался Петя.

— Да-а-а! — потирая руки и сверкая глазами, отозвалась старушка. И включила экран.

Ей, конечно, тут же стало не до мальчика, сидевшего за столом и болтающего ногами. А Петя, будто потерявший себя, озирался по сторонам и чему-то удивлялся. Сам не понимал — чему. А потом понял.

«Вот это да… А Баба-яга-то компьютерные игры любит. И так зверски убивает каких-то демонов, и шарится по подземелью… где она этому научилась? У Лешего?»

Будто услышав Петины мысли, яга сообщила с дивана:

— Да… пятой «Соньки» в лесу не найдёшь. — И приложила бревном гаргулью, выбирающуюся из ямы прямо у неё под носом — то есть на экране.

— А чего это вы… своих бьёте? — поинтересовался Петя. Он будто наконец увидел, что творилось в их гостиной уже вторые сутки.

— Своих? — удивилась яга. — Они вовсе не «мои». Темнота бывает разной, малахольный.

И врезала какому-то тёмному монаху в глаз.

Куда уходят нервы

Пока на экране в гостиной шла война со злом, а Петя ложился спать, Петренко-старший готовился. С детства он привык репетировать сложные разговоры, а разговор с Бабой-ягой весь день подглядывал за ним, словно тень в коридоре. И к вечеру стал совсем сложным.

— Вы зачем тут? — спрашивал ягу Петренко, глядя на своё отражение в зеркале в ванной. — Кто вас послал? Чего вы хотите? Когда… уйдёте? Что сделать, чтобы вы ушли?

Последний вопрос, попахивающий компромиссом, отступлением и даже слабостью, никак не удавалось произнести. Папа Пети хмурил брови, тёр бороду, сжимал кулаки, опускал глаза и выдувал слова в усы.

Вода, шумевшая для маскировки, стихла, а Петренко-старший наконец вышел из ванной и направился в гостиную.

— Кхм-кхм. Уважаемая… — начал он. Яга, не отвлекаясь от игры, хмыкнула ему в ответ — мол, слушаю. — Уважаемая. Нам надо поговорить.

Пара «уродов» упала к ногам яги, забрызгав экран кровью. Старушка нажала на паузу и вдруг, отложив наушники и джойстик, повернулась к Петренко всем корпусом, всеми платками, а носом и глазами уткнулась в его сконфуженное лицо.

— Я — сплошное внимание, — сладко пропела яга. И даже улыбнулась. И замолчала.

Часы тикали на стене и подталкивали Петренко вперёд. Он зажал кулак в кулаке, напряг скулы и заговорил:

— Раз уж так вышло, что вы тут — в нашем доме… И кто-то вас к нам прислал зачем-то…

— Кто-то зачем-то. — Баба-яга кивнула и расплылась в широкой, словно болото, улыбке.

— Да, так вот. Раз у вас есть какая-то цель… Миссия… Давайте… В этом разберёмся. Я хотел бы, чтобы завтра вас тут не было.

Часы предательски перестали тикать. Мяч перелетел на сторону старушки — настал её черёд высказываться, — но она, продолжая улыбаться и кивать, лишь поторопила собеседника:

— Так вы… то есть ты, — говори. Говори, что там репетировал и готовил. Надо же послушать.

Петренко-старший смутился от этой наглости и прямолинейности, но взял себя в руки и продолжил:

— Допустим, вы здесь не просто так.

— Допустим. Письмо-то ты читал?

Петренко письмо читал.

— И что там написано?

Что там написано? Что это за экзамен ночью в его же доме? Письмо…

Яга, словно девочка, вскочила с дивана и взяла письмо, лежавшее на столе.

— Читай-ка ещё раз. На.

Письмо, будто подслушав их разговор, тут же поспешило сообщить:

Уважаемые Андрей и Петя!

До Нового года осталось совсем чуть-чуть! Я знаю, как много у вас дел: работа, отчёты, экзамены, ёлка… И поэтому мне неловко оттого, что Баба-яга занимает пространство в вашем доме. Но… Но я ничего не могу поделать с этим и вынужден просить вас мне помочь.

Дело в том, что эта милая, очаровательная дама не верит в чудеса, как и вы.

Ситуация неприятная, понимаю. Я сам, признаться, переживаю, что в этой истории мне пришлось просить вас накануне Нового года что-то такое сделать в своей жизни, что-то такое придумать и поменять, чтобы удивить бабушку. Но, видите ли, даже я — Дед Мороз — не сумел с ней справиться. Может быть, у вас получится?

Полный надежд и новогодних хлопот,

Ваш Дедушка Мороз

Петренко-старший привык к деловой переписке — гладкой и скользкой, похожей на мокрый резиновый мяч, — к ехидным, покрытым слоем вежливости письмам от коллег из Англии и Китая. Поэтому он шлёпнул листок на стол текстом вниз и прижал кулак ко рту.

— И чего же он хочет? — спросил ягу папа Пети.

— А я не знаю, — развела та руками. — Я совсем ничего не знаю и не понимаю. Я вот смотрю на вас который день и удивляюсь: что я тут делаю? Игрушки эти ваши, разговоры о подарках, ёлка. А для чего оно вам? Вот и я — для чего?

— Вы издеваетесь? — не сдержался Петренко.

— Да! — улыбнулась яга. — Я издеваюсь. Я ж Баба-яга. Чего ты хотел? Поговорить со мной по душам? Договориться? Чтобы я за тебя что-то придумала и подсказала? Ну ты чего? Сказок в детстве не читал? Не надо со мной по-хорошему разговаривать. И слушать меня не надо. И вообще — устала я. — Тут яга спрятала улыбку в складки платков и морщин и приняла отстранённый, скучающий вид. — Лучше репетировать надо было. И письма читать. Ха!

Старушка демонстративно разложила свой матрас на диване и погасила свет, а Петренко… Опустил голову на руки и тяжело задышал. Нервы… Нервов на такое не хватит! Кулак как-то сам собой стукнул по столу, а из груди вырвалось рычание.

«Сопли текут из носа…»

Зимнее, морозное утро в квартире Петренко проходило тихо: яга съела кашу и поспешила к приставке, а Петя и папа — в школу и на работу.

В лифте Петя смеялся, что ягу можно «обезвредить» с помощью «Сони Плейстейшен». Но папа его радости не разделял. В машине они договорились, что вечером поедут за ёлкой и после её украсят. И даже аккуратно позвонят маме по видеосвязи. А если яга к тому моменту не исчезнет, то спрячут её в ванной или в туалете.

Перед полугодовым диктантом Ева Георгиевна достала из ящика стола серебряную гирлянду и победно обмотала ею шею. «Щупальца» гирлянды закачались вокруг лица учительницы, будто здоровались со «снежинками» из салфеток на окне и кивали веренице цветных флажков на стенке. У них был общий секрет — чудо Нового года.

Погладив, словно кота, своё жабо-гирлянду, Ева Георгиевна откашлялась и торжественно зачитала список учащихся:

— Арбузова, Боровицкий, Витюк, Воронова, Ганнушкин, Доденко… — После Петренко шли Фролов и Юрицкая.

Ева Георгиевна знала имя каждого, произносила фамилии чётко и внимательно смотрела на ученика.

— Во-первых, я хочу поздравить вас с невероятными результатами контрольной по математике: в классе нет ни одной тройки! Почти у всех пятёрки или четвёрки с плюсом. Даже у… Пудовкина и Арбузовой. Во-вторых, спасибо вам, вашим родителям, вашим братьям и сёстрам. — Она выдержала торжественную паузу, а потом, совсем как ребёнок, прижала руки к груди и очень высоким, писклявым голосом закончила: — Мы заняли второе место на конкурсе писем! — Учительница кокетливо качнула деда мороза — неваляшку на своём столе и просияла. — Первым оказался второй «А» — но у них в классе на четыре ученика больше. Немудрено… Поэтому… второй «А» поедет в Суздаль, а нам с вами в класс подарят новую карту России. Она будет светиться в темноте! Представляете?

Класс скрипнул: дети поворачивались друг к другу и переглядывались. О такой карте никто не слышал, и многих она заинтересовала.

— Мы с достоинством принимаем поражение от второго «А» и радуемся нашей почти-победе! Юху! А теперь — после этих прекрасных новостей — напишем диктант.

Улыбка Евы Георгиевны могла бы осветить весь класс, как огоньки на ёлке, но мальчики и девочки уже достали двойные листочки. Некоторые из них оглядывались на Пудовкина и косились на проход между рядами. Женя даже снова полез ковыряться в рюкзаке, но… чуда не случилось. Под мелодичный, раскатистый, словно декабрьская метель, голос учительницы дети смиренно засопели и заёрзали на стульях. Оставалось только списывать друг у друга и подглядывать в телефон в поиске трудностей в T9. Петя, исправив «гололёд» («т» на «д») — последнее в тексте диктанта слово, — первым облегчённо вздохнул и задумчиво посмотрел в окно. «К кому ещё Дед Мороз прислал на перевоспитание нечисть из леса?» — размышлял мальчик.

Довольный собой, он осматривал класс — потому что учился очень хорошо, почти лучше всех, и совсем не переживал. И пока над партами роем мух ещё висело сопение и шуршание двойных листочков, деревянные избушки Суздаля и улыбка Евы Георгиевны, Петя думал, что косички Кати Арбузовой чуть разлохмачены, Ваня Остер кусает карандаш и держится за громко урчащий живот, а Дима Фролов всё время поглаживает мятую рубашку. Петя качал головой: нет, даже если ребята написали в письмах Деду Морозу такую же, как его папа, «чушь», русалки не могли украсть у Кати расчёску, и циклопы не съели в квартире у Вани всю еду и даже маринованные огурцы и перловку. Также Пете совсем не верилось, что в доме Фролова кто-то испортил утюг, потому что пытался вызвать грозу или поджарить на нём сырники. Петя просто… давно чувствовал, что не похож на остальных детей. Что он — особенный.

Мальчик посмотрел на свои руки, рюкзак и телефон, послушно лежавший в боковом кармане портфеля. Да, руки — как у других детей, но ведь это в его доме живёт Баба-яга, которую прислал сам Дед Мороз?! Ему снова ужасно захотелось рассказать кому-нибудь о случившемся: хотя бы Жене, или маме, или бабушке. Двойной листок с диктантом, словно по течению, только что уплыл к учительнице на стол. Поэтому Петя с чистой совестью потянулся к смартфону.

Надо сказать, что обычно он писал стихи после урока литературы или русского языка. Тогда Петренко удавались очень звонкие строчки, будто скачущие по камням или стучащие по бутылкам из-под сока. И сейчас на него напало вдохновение. «Шедевр» требовалось скорее записать в заметки телефона. «Соседями» нового шедевра, например, были вот такие стихи:

Или

Или

Петя начал свой поэтический путь только в этом сентябре. И собирался показать стихи папе или Еве Георгиевне в марте. Может, в апреле. Но явно не в день полугодового диктанта. Но тут случилось неожиданное.

Он открыл заметки и начал писать что-то похожее на:

Так вот, стоило Пете записать в телефоне парочку новых стихотворений, как вдруг они исчезли. Стёрлись из заметок, будто их и не было. Не оказалось там и других стихов. И пока Петя пытался «вставить» текст, найти стихи среди других записей (например, в списке продуктов, в паролях или в номерах телефонов бабушки и консьержа их дома), пока пробовал, в конце концов, написать стихотворения заново, в классе поднялся шум. В каждом ряду, за каждой партой ученики потянулись к пищащим и гудящим телефонам. Кто-то под столом смахивал блокировку экрана, кто-то зажимал рот рукой и показывал свой телефон соседу, а кто-то с улыбкой и хихиканьем поворачивался и смотрел на Петю, сидящего за третьей партой у окна. Заулыбалась и Ева Георгиевна.

— Петренко, — сказала она, загасив ползущий по классу шум и откладывая в сторону свой телефон. Диктанты собрались в стопку, предчувствуя звонок. — А мы не знали, что ты пишешь стихи. Спасибо, что поделился.

Звонок — в согласии с Евой Георгиевной — прозвенел долго и протяжно. А Петя понял: на экранах телефонов, в общем чате класса горели, словно его красные щёки, рифмы. Строчки из его стихов.

Но как это могло случиться?

Минус и плюс

Падал мягкий, пушистый снег. Петренко-старший сидел за своим рабочим столом, а из головы у него не выходила Баба-яга. Да и как она могла выйти из головы, если не выходила из квартиры Петренко?

Работать папе Пети, признаться, не хотелось: его тревожили мысли, и совсем рядом, словно кот по подоконнику, ходил Новый год. А к Новому году Петренко был не готов.

Вызвать домой ОМОН? Бригаду спасателей? Наряд из психбольницы? Что-то подсказывало папе Пети, что это не поможет. «Посмеются надо мной, как брат, — размышлял Петренко-старший и кусал карандаш. — Она ведь спрячется или чего-нибудь с ними сделает, как с таксистом… Признаться жене? Но чем она поможет…»

Офис Петренко-старшего уже украшали ёлочки и ёлки, снеговики и снежинки, на кухне вместе с кофеваркой и краном гудела новогодняя музыка и стояли коробки конфет. Но в кабинете папы Пети праздничное настроение не появлялось. Поэтому, посмотрев на семейную фотографию в рамочке, проверив, когда сын в последний раз был онлайн и не звонила ли Петина мама, строгий начальник Петренко открыл компьютер и… увидел на экране список дел на уходящий год.

Это был его личный, а не рабочий план — полный важных только для него заданий и задач. Например, «отдать сына на хоккей в хороший клуб» — рядом стоял плюс. «Пойти на джиу-джитсу» — с поблажками плюс/минус. «Починить на даче крышу у туалета» — минус. «Поменять машину» — плюс. «Удалить два коренных зуба» — плюс очень походил на красный крест и заставлял морщиться от болезненных воспоминаний, хрустящих и с привкусом железа во рту. «Увидеться с братом» — плюс. «Подтянуть итальянский» — плюс и минус. «Научиться петь любимую песню жены («Аэропорты» Леонида Агутина)» — минус. «Посмотреть любимые фильмы тёщи» (потому что обещал и потому что «о чём с тобой разговаривать?» — так в шутку иногда говорила Эмма Рафаэлевна) — минус. «Пойти на растяжку», и не просто на растяжку, а снова сесть на шпагат, как когда-то удавалось в детстве, во время занятий фигурным катанием, — минус.

Плюсики и зелёный фон появились у многих пунктов в списке, но вот «Аэропорты», кино, шпагат и крыша туалета холодно сияли пустотой. Их Петренко-старший скрепя сердце перенёс на следующий год. В соседнюю вкладку той же таблицы. И составил план на день — уже в блокноте, потому что любил писать от руки. В столбик, словно кнопки этажей, выстроились «совещание», «отчёт», «подарки сотрудникам», «хоккей сына», «поход к барберу», «покупка ёлки» и «покупка подарков». После этого, облегчённо вздохнув, папа Пети закрыл блокнот и компьютер, потому что и часы, и его желудок напоминали о времени обеда.

Обедать с коллегами Петренко-старший не очень любил: несмотря на чувство юмора и успехи в работе, за два года в офисе он так и не стал своим. Парочка сотрудников ему вполне нравились — они отличались хорошим стилем и любовью к большим машинам и часам. А вот другие жители небоскрёба не вызывали у папы Пети никаких эмоций. Разве что раздражение.

Среди коллег водилась «стайка рыбок» — три сотрудницы, вечно окружавшие одного молодого юриста. Они, прямо как в школе, всюду ходили вместе, громко и много смеялись, пили кофе на кухне дольше всех, устраивали в офисе вечеринки по пятницам и «подавали другим коллегам пример». Пример, как надо строить рабочие отношения. Их папа Пети больше всех и не любил.

Курьер с салатом и блинчиками приехал очень быстро. Кухня уже опустела после обеда, но за высоким длинным столом ещё оставались одна из «рыбок» и тот самый юрист. Папа Пети кивнул их столу и повернулся к нему спиной, а к микроволновке — лицом. Блинчики сами себя не разогреют.

Но и спиной Петренко чувствовал колючие взгляды девушки и парня. А потом даже услышал пару сдавленных смешков и не простудный кашель. Петренко мог биться об заклад и о дверку микроволновки, что смеялись они над ним. Хм…

Блинчики, прекратив кружиться в металлической коробке, окутали тёплым мясным ароматом нос и лицо голодного папы Пети, и в этом пару, словно в маске, он пошёл к столу. Высокому барному столу, за которым — хочешь не хочешь — придётся смотреть на сидящего напротив и жующего коллегу.

Петренко ждал от «рыбок» подвоха и выбрал тактику «нападения».

— Я уже пожелал вам приятного аппетита? — хитро спросил он.

— Нет. Спасибо, — отозвался юрист и направился с пустой тарелкой к раковине.

Девушка-рыбка ещё ковыряла свой салат и с набитым ртом благодарно кивнула.

— Шпалат. Это прекрафшно, — прогудела она сквозь листья руколы и китайской капусты.

— Да, я тоже люблю салаты, — кивнул папа Пети и начал нарезать блинчики тонкими колечками.

— И я люблю салаты, — выдержав паузу и проглотив еду, отозвалась «рыбка». — Но я говорю о шпагате. И, кстати, есть студии стретчинга, где на шпагаты садятся, «не зная боли, не зная слёз»[4].

«Рыбка» вовсе не язвила, а наоборот, с пониманием улыбалась папе Пети, но тот не поднял головы. Девушка, пританцовывая, направилась к раковине с опустевшей тарелкой. А Петренко-старший замер с ножом и вилкой над блинами в полной тишине. И крутил в голове пункты из своего плана на год.

«Шпагат».

«Крыша туалета».

«Фильмы «Ешь, молись, люби» и «Дневник памяти»«.

И что-то о шипах «этих роз»[5].

Треклятая Баба-яга!