Баба-Яга на Новый год

Сладкий подарок

Конечно, папа Пети тут же забыл и о плане купить и украсить ёлку вечером, и о Петиной тренировке по хоккею, и о том, что хотел заказать билеты в театр для жены и подстричься. Ярость вытолкала из его головы все спокойные и созидательные мысли.

Он вернулся за рабочий стол, оставив на кухне недоеденный блин с ветчиной, и нашёл в отправленных письмах свой личный «годовой план». Письмо улетело всем сотрудникам компании: в адресной строке значилось душераздирающее, вызывающее холодный пот — all[6].

«Объясни мне, — разговаривал Петренко сам с собой. — Как это могло с тобой случиться? Почему какая-то карга вмешалась в твою жизнь, слопала твои любимые ёлочные игрушки, устроилась на твоём диване и сейчас рушит твою карьеру и жизнь? Почему ты не можешь ничего с этим сделать?»

Накрутив себя, Андрей Петренко вышел из кабинета и большими шагами направился в сторону туалета. Тут его остановила секретарь — пухлая, даже немного пушистая (со взбитыми волосами и бесконечными рюшами на блузке) улыбчивая Алла Валерьевна. Она работала в компании много лет и относилась ко всем сотрудникам, даже к самым серьёзным и хмурым руководителям, как мама.

— Андрюша, — шагнула она навстречу. — Четыре часа. Вы обещали подарки для детишек раздать.

Петренко-старший не сразу понял, чего от него хотят, мотнул головой, а после треснул себя по лбу и что-то замычал: да, обещал.

Алла Валерьевна поспешила за ним в подсобку и помогла вынести шуршащие фольгой и радостью пакеты с шоколадными конфетами. В какой-то момент она собралась с духом, набралась смелости и наконец спросила:

— А вы правда не смотрели «Ешь, молись, люби»?

Петренко молча смерил секретаря взглядом и поставил огромную коробку на стойку ресепшен.

— Алла Валерьевна, будьте так добры, раздайте подарки сами. Мне нужно уехать. Срочно.

Больше всего Петренко-старший в этот момент хотел вытряхнуть подарки из коробки и надеть её на голову, чтобы не видеть бухгалтеров, пресс-секретарей, менеджеров отдела закупок и бесконечных «рыбок» — которые уже проступали, будто грибы после дождя, в стеклянных дверях кабинетов и коридорах. И улыбались.

Но Алла Валерьевна нежно взяла папу Пети за руку и заглянула в серое, как грязный снег, лицо.

— Не переживайте вы так. Крышу туалета и мой муж сделать не может второй год. Вы нам это отправили… чтобы поддержать нас? Сопроводительное письмо просто забыли написать?

Письмо… Этого ни сердце, ни мозг Петренко-старшего выдержать не могли: он взвыл и убежал за пальто и ноутбуком, оставив Аллу Валерьевну одну с любимым фильмом и туалетом без крыши. А тирада из упрёков и угроз, словно панельный дом, сама собиралась в его голове. Петренко пролетел через толпу коллег, выстроившихся в очередь за подарками, и — конечно — даже не подумал взять подарок для Пети.

Битва

Петя никогда папу таким не видел. Даже когда на первой тренировке ему выбили шайбой передний, уже не молочный зуб и когда мама случайно въехала в соседскую, очень дорогую машину — даже тогда глаза папы не наливались густым томатным соком, руки не тряслись, как после двадцати отжиманий, и подбородок не скакал, словно танцевал чечётку на школьном утреннике. С папой они собирались ехать на тренировку по хоккею, заглянув за формой домой. Петя ещё не знал, что случилось с рабочей почтой (примерно то же, что и с его стихами), но подозревал. Поэтому вжался в сиденье машины и почти не дышал.

Сплюнув в открытое окно, Петренко-старший припарковался в заснеженном дворе, хлопнул дверью и побежал к подъезду. Петя за ним не успевал.

— Где вы? — с порога крикнул папа в темноту.

Баба-яга, отложив игры в сторону и оставив на голове наушники, сидела на диване в позе лотоса и медитировала. Она как будто не слышала крика и шума в квартире. Папа Пети хлопнул дверью, бросил ботинки в тумбочку (громко!), протопал в гостиную и вырубил приставку из сети. Яга не открыла глаза. Петя потянул к выходу клюшку и сумку с хоккейной формой, но понял, что у папы другие планы на этот вечер. Тот кружил по гостиной, скручивая платки и фонарь и пытаясь убрать их в яговий багаж. Выглядел он очень сердитым и решительным.

Пете хотелось спросить папу: а как же хоккей, подарки и вообще? Но совсем не хотелось попасть под горячую руку. Поэтому прямо в пуховике и шапке мальчик уселся на диван и стал ждать. Его стихи, «улетевшие» в рассылке всему классу, почему-то уже не казались большой бедой. Папина беда, видимо, была намного страшнее. Да и в глубине души Петя начал думать, что скоро станет знаменитым поэтом и таков его путь к славе.

Тут, сделав глубокий, «освежающий» вдох, Баба-яга открыла глаза. Её взгляд был ясным и спокойным, будто она только что посмотрела фильм об африканской саванне, пищевых цепочках у хищников, законах природы и скандалах в семье львов. Львам Петренко-старший пока ещё уступал в ярости и озверении.

— Малахольные… — сладко пропела яга. — Вернулись?

— Вернулись?! — возмутился папа. Он расстегнул чемодан и смахнул со лба каплю то ли пота, то ли растаявшего снега. — Мы вернулись. А вы прямо сейчас уедете!

Петренко-старший бесцеремонно схватил угол матраса и дёрнул его на себя. Яга не двинулась с места. Папа дёрнул матрас сильнее, но тот будто пригвоздили к дивану.

— Вставайте! Я собираю ваши вещи! — скомандовал папа.

Яга, подобрав платки, грациозно вспорхнула с дивана и выставила вперёд сухие ладони и узловатые пальцы.

— Пожалуйста-пожалуйста, — колокольчиком прозвенела она. Старушка не помешала папе скрутить в «колбаску» матрас и лишь аккуратно положила наушники на стол. Возле письма от Деда Мороза.

Застегнув чемодан, папа выкатил его в коридор. Он бормотал под нос что-то насчёт «по-хорошему», «дипломатии», «терпения» и «пустых разговоров». Вручил гостье тарелку с начавшей черстветь запеканкой и открыл входную дверь.

— На выход. С вещами, — скомандовал Петренко-старший и мотнул головой, как бык на корриде. Но дыхание его чуть подвело, поэтому голос взлетел и сорвался на фальцет.

— Не пойду. Не могу, — спокойно сказала яга и поставила запеканку на стол. Рядом с наушниками и письмом.

— Не можете? Можете! И пойдёте. Как миленькая! — рявкнул папа, выставил чемодан Бабы-яги из квартиры на лестничную площадку, обошёл старушку сзади и начал толкать её в спину, словно бульдозер. Яга послушно засеменила ногами, но ровно на пороге — в просвете открытой двери — остановилась как вкопанная. И папа не мог сдвинуть её с места.

— Петя, — вжимаясь в спину яги со всей силы, прокряхтел Петренко-старший. — Ну-ка помогай.

Петя подошёл и увидел, что нос Бабы-яги, её щёки и платочки будто размазались по невидимому стеклу — волшебной преграде, выросшей на месте двери. Яга подмигнула Пете и сделала успокоительный выдох, ещё сильнее вжавшись в невидимую стену. Петя подумал о чём-то трудном и не помещавшемся у него в голове, но послушно встал рядом с папой и начал толкать. Яга тяжело дышала и трещала костями, но терпела экзекуцию. Наконец она хрустнула каким-то шейным позвонком, почесала — не без труда — кончик носа и сделала небольшой шаг в сторону, буквально проскользив по невидимому стеклу. Папа и Петя кубарем полетели вперёд и прочь из квартиры, а яга, упёршись руками в бока, распрямилась и снова глубоко вздохнула.

— То есть, малахольные, вас пугает то, что я живу в вашем доме. Что ем вашу еду, мочу гаргулий в игре. А то, что я буду гулять по городу как ни в чём не бывало, — вас не пугает?

Папа перевернулся, сел на полу и опустил голову.

— Где… где же ваша гражданская позиция? Социальный долг и ответственность? Патриотизм? Тяга к подвигу? А? Избавиться от ведьмы — и весь город обречь на неприятности? — хихикая и отдуваясь, с нескрываемым довольством распекала яга обоих Петренко.

Она вернулась в гостиную, уселась на диван и продолжила:

— А если серьёзно — дверь заколдована. Так мне из вашего дома не выйти. И не смотрите на окно — оно тоже. Читайте письмо. — И добавила: — Ну, закрывайте уже — дует. И чего вы мою запеканку не едите?

Ёлка

За соседской дверью кто-то угрожающе застучал ботинками. Сцена с соседями могла бы выйти странная, но папу Пети неловкостями на лестничной площадке было не напугать. И холодным кафелем не остановить и не успокоить.

Петренко-старший встал с пола, закинул в квартиру чемодан и закрыл дверь — впустив прежде Петю, конечно.

— В ванную, — скомандовал он яге. Вытянутая рука его походила на указатель развилки в парке.

Баба-яга, не двинувшись с дивана, протянула хозяину дома письмо, но тот ничего не хотел слушать.

— В ванную, — повторил он и ткнул пальцем в темноту коридора. Яга вздохнула и вдруг смяла письмо. Буквально в бумажный снежок. Затем метнула его в кресло и поплелась в свою «камеру».

Петренко-старший закрыл за ней дверь, подняв ручку в положение блокировки. Петя так и стоял в коридоре — в растерянности и пыли подъезда.

— Отряхнись. Мы едем за ёлкой. Сейчас, — пробурчал, всё ещё с трудом сдерживая поток ругательств, папа. И повернулся к зеркалу спиной, осматривая себя. Его бок и часть брюк были «напудрены» и увешаны комками пыли и клоками волос. Фыркнув, папа пошёл переодеваться. Но мимоходом в зеркале заметил, что его ноздри раздулись и стали похожи… на что-то звериное. А Петя уже натягивал ботинки.

Петренко-старший мотнул головой, будто отогнал дурные мысли, и громко сказал в дверную щель ванной:

— Сидите тихо.

— С гостями так не поступают, — отозвалась яга.

— Гости не пакостят своим… Гости не пакостят тем, у кого живут, — крикнул папа и скрылся в комнате.

Снова вернувшись в прихожую, уже с ложкой для обуви в руках, он хотел заглянуть в телефон — то ли проверить пробки на дорогах, то ли по привычке. И вдруг шарахнулся от зеркала. Теперь у его отражения волосы встали дыбом, будто рога, а глаза совсем потемнели. А ведь прямо сейчас он мог бы ехать к парикмахеру, отвезя сына на тренировку. И эти волосы так не торчали бы… «Скоро Новый год», — с удивлением подумал он. Пригладив непослушные пряди и натянув шапку, Петренко-старший осмотрел своё отражение ещё раз, внимательнее и спокойнее, провёл пальцами по скуле и вздохнул. Нет, это торчали не рога, а жёсткие кудри. Ему просто показалось. Чего в доме с Бабой-ягой не покажется?

Петя крутился у папы под ногами и заглядывал ему в лицо. Глаза у него горели, словно лампочки на ёлке, и он совсем забыл о хоккее.

— Так. Сейчас купим ёлку. И украсим её, — настраивал Петренко на нужный лад то ли сына, то ли себя. И заблокировал телефон, не решившись открыть приложение с рабочей почтой.

Их машина полчаса кружилась вокруг ёлочного базара: папа искал парковку, немного ослепнув от фар других машин, огоньков, висящих на заборе базарчика, и неонового сияния предновогоднего города. Ярость и гнев постепенно превратились в растерянность и оцепенение: внутри папу будто «подмели» сухой метлой, оставив лишь пустоту. Он проезжал мимо свободных парковочных мест, и их тут же занимали автомобили с весёлыми и радостными водителями.

— Пап, — Петя подал голос с заднего сиденья. — Пап, слева — вон свободно. — Руль послушно крутанулся, и машина тут же, словно кубик в пазы, вклинилась в автомобильный ряд. Перебивая стихающий мотор, Петя продолжил: — Пап… Я взял с собой письмо от Деда Мороза. И тут написано…

— Письмо от Деда Мороза, — протянул слова, словно заклинание, папа Пети и посмотрел на сына через зеркало заднего вида. — Письмо… Спрячь, чтобы не потерять. — Говорить о волшебнике ему совсем не хотелось. Ведь если бы не он, всех этих напастей с ним не приключилось бы.

Блуждая между рядами с ёлками, елями, еловыми лапами, Петренко искали подходящее новогоднее дерево: высокое, «чтобы выше папы», с голубоватобирюзовыми иголками, «как море и как любит мама», чтобы пахло и не осыпалось через неделю.

Иголочки засыпали все дорожки между «шалашами» и «заборами» из хвойных деревьев. Папы тащили большие ели, мамы несли мягкие еловые лапы, кто-то дергал за хвост хлопушки, кто-то смеялся, потягивая из стакана горячий дымящийся чай или пунш. А подходящее для Петренко дерево всё не находилось. Вечер — вместе со снегопадом, голодом и усталостью — наползал на старшего и младшего, словно одеяло перед сном. Петя, из последних сил сопротивляясь, достал из кармана письмо. Аккуратно разгладив бумажный комочек, он прочитал вслух:

Дорогие Андрей и Пётр!

Этот тяжёлый день вот-вот подойдёт к концу, и я позволю дать вам несколько советов, чтобы сделать его чуть приятнее.

Возьмите дерево в кадке, чтобы оно и через год продолжило свою новогоднюю службу.

Поезжайте домой, по дороге заказав горячую пиццу.

Попробуйте увидеть что-то хорошее и важное в случившемся с вами. То, что может изменить вашу жизнь.

И выпустите Бабу-ягу из ванной: она, конечно, любит воду, но и правда — негоже гостей закрывать в такой маленькой комнатке.

Что касается шалостей бабушки — я прошу за неё прощения и обещаю с вашими бедами помочь.

Ваш Дед Мороз

Р.5.: Я слышал, что яга любит пиццу с горгонзолой и трюфелем, но это не точно.

Папа Пети глянул в письмо, усмехнулся и скривился, будто от боли:

— А новую квартиру с большой ванной нам не купить? В подарок на Новый год — Бабе-яге. Ха!

Но Петя смотрел на него так жалобно и внимательно, что Петренко-старший, подумав о чём-то, взглянул на часы, окинул ёлочный базар взглядом и… решил сдаться. Вернее, не сдаться, но хотя бы взять в руки письмо. Аккуратно, как и Петя, он разглаживал уголки листка и читал. В его планы, конечно, не входило следовать советам Деда Мороза. Но, в конце концов, он хотел домой, к тому же сам очень любил пиццу с горгонзолой и трюфелем.

— Ладно… — согласился Петренко-старший. — Купим, выпустим, закажем.

Петя выбирал в папином телефоне пиццу, когда за очередным киоском с пончиками и чаем нашлась голубая ель. В кадке. Закрытая у основания красивой блестящей фольгой, чтобы грунт не рассыпался. Высокая — как раз чуть выше папы. И с густыми ветками. Как заверил Петю и папу продавец, осыпаться и желтеть она вовсе не собиралась. Ель идеально поместилась в машину, протянув сжатый сеткой корпус через весь салон, от багажника, мимо Пети и почти до лобового стекла. За каких-то пять минут она появилась, купилась, залезла в автомобиль и теперь пахла Новым годом!

— А вам на работе уже выдали конфеты? — спросил Петя, когда они отъезжали от ёлочного базара. Он очень любил шоколадное пралине и мармеладки и ждал сладкий подарок с начала декабря.

— Да… Нет! Завтра выдадут! Возьми, пожалуйста, на заднем сиденье коробку с «червячками», их коллега привезла. Только не ешь пока — после ужина.

Петя послушно кивнул, нащупал под ёлкой гостинец и прижал его к себе, чтобы не забыть.

— Как думаешь — дома нас ждёт потоп? — чуть повеселев, спросил папа, заглядывая к сыну в «хвойный лес» через зеркало заднего вида. С ёлкой он стал вдруг готов… почти ко всему.

— Надеюсь, дома нас будет ждать пицца! — просиял Петя.

Он — как вы уже поняли — был ужасно рад. И ёлке, и мармеладкам, и тому, что Дед Мороз существует и готов им помочь.

Дружба

Ёлка опустилась на лестничную площадку с шелестом фольги и стуком кадки о кафель. Петя наблюдал за тем, как папа долго искал ключи: с ёлкой Петренко-старший стал совсем «нормальным» и не сдерживал гастрономических фантазий. Всю дорогу домой он вспоминал, что давно не ел ничего с горгонзолой и трюфелем…

По пути он рассказал Пете о «стыдной рассылке» планов на год, которая уже не казалась такой страшной. А по радио как раз начали обсуждать всякие техники подведения итогов. Петя не разделил восторга ведущего по поводу дневников — для него слово «дневник» было тугим канатом связано со словами «домашнее задание», «контрольная», «четвёрка» и «родительское собрание». Папа объяснил Пете, что чек-листы делают в виде списка с пустыми квадратами для галочек или плюсиков. Правда, на описании дневников снов, рассказах о рисовании за обедом и об эссе в свободной форме у Пети отключился мозг. Он вернулся на минуту в рабочее состояние — ради альбомов с картинками. Петя клеил такие на уроке изо с Евой Георгиевной, а ещё их, оказывается, собирали успешные учёные и бизнесмены. Почему-то ведущий ни слова не сказал о письмах Деду Морозу… И только папа и сын принялись живо обсуждать эту несправедливость, как из-за угла выскочил их двор. Он поймал машину Петренко в свои тёплые снежные объятия, и они сразу почувствовали себя дома…

Вода из-за открывшейся двери квартиры не хлынула, но в ванной шумели трубы и булькала жидкость, в которой, возможно, уже растворилась Баба-яга… Не сняв ботинок, Петя и папа подступили к двери в санузел. Замерев в темноте, они прислушались: оттуда доносился голос. Баба-яга с кем-то разговаривала.

— И вот послушай: иду я по дёрну, а тут из болота на меня три русалки как выпрыгнут, и давай щекотать. Я так и подавился шишкой! — забулькал кто-то незнакомый Пете и папе.

— Совсем от рук отбились без тебя, — загудел другой голос и будто прихрюкнул.

Вода из крана согласно капала. Папа осторожно потянул на себя дверь. Перед ним и Петей открылась удивительная картина: без платка, совсем лысая, на краешке ванны сидела яга. А в зеркале, прямо перед ней, светили глазами и носами Водяной, огромный серый Ворон и Вепрь. Внизу из-под подбородка Вепря выглядывал рогатый, бородатый человечек, похожий то ли на гнома, то ли на сатира. На полу диким котом свернулся яговий парик.

— Ох, родненькие… скучаю, — тяжело вздохнула Баба-яга. — Все уровни «Геншин» прошла, ёлочные игрушки съела, почту старшего ихнего взломала… Что делать — не пойму?

— А что надо с ними делать? — спросил носатый и в бородавках Вепрь. И по-профессорски почесал переносицу копытцем.

— А мне с ними делать ничего и не надо… Это им надо поверить, что Новый год — праздник, а не просто день в году. Даже с Бабой-ягой в гостях, — вздохнула старушка и смахнула с носа каплю воды, брызнувшей ей в лицо.

— Ты, яга, лука-а-авишь… — то ли зарычал, то ли заурчал кокетливо Вепрь.

— А я… — Тут яга принюхалась и, повернув голову, увидела торчащие из темноты коридора головы Пети и папы.

— Ай! — булькнули Леший, Вепрь и человечек.

Старушка подскочила на бортике ванны, но поскользнулась на своём же парике и упала в воду вверх ногами. Вода чуть выплеснулась на пол и обняла ягу крепкокрепко. А морды и лица в зеркале пропали.

Волшебный шар

Во-первых, оказалось, что Баба-яга носит парик. Во-вторых, в её чемодане, как выяснилось, умещалось много всего, а не только матрас, волшебный фонарь и десятки платков. Там нашлись три косы, один клоунский нос, бусы, банки с чем-то тёмным, странным и сыпучим, книги, халаты, магический шар, лак для волос, роликовые коньки и даже массажёр для лица. Петя попросил показать ему коньки — восемь колёсиков под ботинками со шнуровкой, то ли сделанные в ретростиле, то ли просто старые. А папу заинтересовал массажёр для лица. Он усмехнулся и тоже попросил посмотреть его поближе.

— А что? Я что — не женщина? — возмутилась яга, выдернула у папы из рук массажёр и, щёлкнув пальцами, переоделась в халат и другие платки. Щёлк — и на ней оказалась сухая одежда. Петя ахнул и сказал, что хотел бы так же переодеваться после тренировки по хоккею. Яга в ответ подмигнула ему и достала из чемодана сухой парик — совсем свалявшийся и седой. Тут в дверь позвонили — привезли пиццу.

Папа попросил ягу остаться в гостиной, но та всё равно выглянула в коридор, поправляя «причёску», и сквозь темноту прихожей увидела курьера.

— Что вас так впечатлило? — закрывая за доставщиком дверь, поинтересовался папа, заметив весьма заинтересованный вид старушки. В голосе его чувствовалась теплота бортиков коробки пиццы, в руках дымились три яруса еды. Пицца призывно пахла сыром и горячим тестом. Яга потянула носом воздух и расплылась в теплейшей улыбке.

— В лесу еда сама себя не приносит. Я только от Водяного слышала об этих ваших курьерах. Ишь какая у него курточка — жёлтая. Сам — как ломтик сыра.

На кухне куски пиццы, словно лучи снежинок, начали таять буквально на глазах: на всех напал зверский, нечеловеческий аппетит. Проглотив третий подряд уголок с горгонзолой, Яга вдруг забубнила что-то с набитым ртом.

— Па-а-ап, — отвалился на стуле слишком сытый Петя. Ему было тяжело дышать. — Бабушка яга, кажется, острое масло просит.

— Острое масло? — оживился папа. — Вы любите? А я о нём забыл… Сейчас достану.

На столе появились флакон с плавающим в оливковом масле перцем, а ещё — перечница и солонка. Словно игроки одной команды, Петренко-старший и яга открыли коробку с последней пиццей, полили её из флакончика, поперчили и, хрустнув пальцами, принялись за дело. Петя наблюдал за тем, как, пыхтя, надувая щёки и приговаривая что-то под нос, папа и гостья уничтожали еду. Их глаза слезились то ли от острого перца, то ли от удовольствия. Яга пришла в такой восторг, что вдруг заговорила по-итальянски. Сжав сухие пальцы, будто поймав воздух в щепотку, старушка восхищалась ужином:

— Bellissimo! Tutto Bellissimo! Brillantissimo! La vita è bella con la pizza sotto il cielo![7]

— A вы ещё и поэт, — засмеялся папа и ответил яге — тоже по-итальянски: — Baci di bocca spesso cuor non tocca[8].

— Лёд, миленький, это потому что зима. Зима-а-а… И Новый год.

Яга наклонила голову и кокетливо посмотрела на Петренко-старшего. Она, кажется, даже покраснела — румянец выступил на её сухих впалых щеках. Папа смущённо кивнул ей, о чём-то задумался и вдруг хлопнул руками по коленям:

— Так-с, едите вы лучше, чем… готовите! — С края стола на него возмущённо глянула горе-запеканка. — Но хватит болтать — ёлка сама себя не украсит. — И Петренко-старший решительно зашагал в гостиную.

Яга закинула ногу на ногу, пропустив мимо себя очнувшегося от сырного сна Петю, и заскрипела у Петренко за спиной:

— И то правда, есть — не готовить… А вот ёлка…

Ёлка всё ещё стояла в темноте коридора. Но, подойдя к ней поближе и включив свет, папа и Петя увидели, что по веткам новогоднего дерева уже были развешаны игрушки. Прямо под сеткой! И даже гирлянды. И «дождик». Только вилку новогодних «огоньков» оставалось воткнуть в розетку.

— Это — как? — сам себя спросил папа. Он всё ещё с трудом принимал волшебство в доме и без устали удивлялся всему новому.

— А вот так! — появилась в коридоре яга и протянула Петренко-старшему последний, самый старый и любимый голубой шар. Лёгкий, сияющий, с искусственным снегом внутри. Пете она вручила ту самую красную звезду-верхушку, которая годами хранилась в коробке с игрушками, с самого маминого детства. И скрылась в гостиной.