Белый омут

1

Вовку С. в ЛТП отправляют. Допрыгался. Уже и комиссию прошел, и документы участковый забрал. Всё. Страшно стало Вовке. Нервы не выдержали. Перебрался он через шоссе в дачный поселок на старую дачу двоюродного дядьки по материнской линии. Без разрешения, конечно. Сковырнул замочек — и живет. Ноябрь, на даче колотун. Но Вовка с утра закоулками-переулками, чтобы Панков-участковый не засек, в магазин проберется, быстренько отоварится и — юрк опять к себе на дачу. В тряпье завернется и винцо попивает. Кое-что из вещей, которые дядя в город не захватил, Вовка уже загнал. Кое-что еще загнать можно. Хорошо Вовке на даче! А вчера у магазина повстречал он Борьку Киселева, которого все зовут Киселем, — тоже с утра у магазина ошивается. Кисель в последнее время крестиками промышляет. Где-то научился изготовлять их из проволоки-нержавейки, да так здорово — по три рубля за штуку с руками оторвут! Тем и живет, еще и на винишко перепадает. Вот Кисель и сообщил, что уже и на даче Вовку выследили, завтра часиков в девять брать будут. Что делать? Взял Вовка три «бомбы» азербайджанского по ноль семь, две вчера принял, одну на утро оставил. Вот и пьет утром в тоске и одиночестве. Страшно Вовке, скоро девять, трясет его, мысли путаются, а как допил, вдруг отпустило, хоть и знает он, что ненадолго, но повеселел, вздохнул полной грудью, распрямился даже. И пришла в голову мысль — как же все-таки всех перехитрить. Мысль до того понравилась Вовке, что он тут же, превозмогая себя, поднялся и, за стенки держась, вышел в сени, окинул взглядом довольно высокую и крутую лестницу на чердак, чертыхнулся в адрес дядьки, который выстроил такую лестницу высокую, крутую, и, не раздумывая, на первую ступенечку поднялся. Присел, отдышался и, уже на четвереньках, так понадежнее, на вторую перебрался. Ступенечки широкие, влажные, потемневшие, кое-где по углам пыль скопилась за много лет, а кое-где, наоборот — с крыши капало, — подгнили, в общем, ненадежные. Запросто загреметь можно…

— Ну, отдохнули, — бормочет он, — пойдем дальше… вот так… вот так… Владимир Константинович… потихоньку, полегоньку… на бок… на бочок… теперь на колено… ручками упремся… еще немного… еще чуть-чуть… уф!.. н-ну… у-уф! Сердце обрывается, весь по́том так и покроешься, нет здоровья. Да и откуда ему взяться, здоровью-то? Сегодня утром я посчитал — выходит, пью уже семнадцать дней. Или девятнадцать все же? Ну, не важно. Если среда — то семнадцать, а если пятница, тогда девятнадцать. Да. Надо как-то выбираться. А тяжело! Если б кто знал, как тяжело. Очень. А было время, когда я не понимал, как это можно страдать с похмелья. Неужели было?! Конечно. Думал, что притворяются люди, придумывают повод для продолжения пьянки. За компанию лишь и присоединялся к похмеляющимся. Ради бравады юношеской — тоже хотелось мужчиной казаться. И еще — чтобы других не обидеть. Матушка, помнится, говаривала частенько: «Вовка наш жалостлив, рубаху с себя снимет да отдаст!»

А еще я думаю — мне всегда нравилось посидеть в компании, поговорить, я — общительный человек, одиночества не любил. Вот что тогда было важным. В общем-то, если откровенно, пока сам с похмелья не стал страдать, в водке я не видел ничего приятного. Притворялся, что приятно пить, — это правда, а на самом деле воротило с нее. В техникуме я спортом занимался. Хе-хе-хе… Спортсмен! Мастер… по бутыльболу… Ну, что? Еще на одну ступенечку переберемся? Торопиться не будем, время есть, раньше десяти, я думаю, они сюда не заявятся, я все рассчитал. Сейчас на чердаке хорошо, солнце, свежий ветер, голуби, поди, воркуют… Что-то такое похожее было, когда попал после техникума по распределению на Дальний Восток. Да, много света, солнца, проветренности во всем мире и… парочки по скамейкам воркуют, завидовал. Назначили меня прорабом участка. Неожиданно после голодноватого студенчества появилось сразу много денег. Рабочие на «вы» называют. А главное — самостоятельность, масштаб, объекты на сотни тысяч. Работа нравилась, даже увлекала. Помнится, я даже стыдился этого увлечения работою, все казалось мне, что я своим увлечением как-то оскорбляю более старших товарищей. В них же я подмечал некоторое пренебрежение к делу. И старался хотя бы внешне походить на них. Поэтому только и от выпивок не отказывался, когда звали. Хотя и шел на них с тяжелым чувством.

А пьянки следовали одна за другой! В первое время меня поражало: работать-то когда?! С аванса, с получки, с премии, со сдачи объекта, по случаю дня рождения, праздников, с выговора, с награды ли, в субботу обязательно, в понедельник — тоже. Месяца через два-три обнаружил я, что если не каждый день, то через день — пьян! Отказаться как-то неудобно, скажут: «Молодой, загордился, выделиться хочет перед начальством!» Ну и идешь к столу, даже руки потираешь, как опытный пьяница. Идешь и думаешь: «Рюмку-другую, чтоб только не обидеть хороших людей — и в общежитие, почитать что-нибудь». В техникуме я очень любил читать. Всего Диккенса прочел и этого… как его, ну… Флобера. И наших, помнится, читал, Грина, например, или Чехова, Бабеля тоже любил. До сих пор из Конармии помнится… «Крошили мы шляхту по-за Белой Церковью. Крошили вдосталь, аж деревья гнулись…» Все читать меня тогда тянуло… Ан нет — одну, другую рюмку выпьешь, третью примешь, ну и пошло-поехало! У кого-то обязательно деньги найдутся, кто-то куда-то смотается на машине, и вот уж и привезли — гуляй до утра! А утром на работу. Сидишь на разнарядке, носом клюешь. С похмелья не страдал, а вот спать хотелось.

Ну вот, с год-то так я еще держался, справлялся на два фронта. Денег, правда, уже не хватало. Да и каких тут денег хватит?! Вот и бегаешь в бухгалтерию за авансом, выдумываешь разные предлоги. Помню, шапку спрячешь за пазуху, а мороз! Зайдешь, так, мол, и так — холодно, шапку не мешало бы приобрести, дайте полсотенки на шапку. Ну, посмеются в бухгалтерии, там в основном женщины были, да и дадут, выпишут. А Мишка-нормировщик уже шепчет: «Я сейчас, занимай столик». Тот Мишка приехал к нам откуда-то в командировку и все собирался назад уехать, стул даже не брал, сидел на чемодане, спился совсем, сипеть стал и всем говорил, что он вот-вот уезжает, сколько ж можно на чемодане сидеть!

Ну что ж, дальше — больше, и стал я уже фиктивные наряды подписывать: денег-то никак не хватало. Мастер у меня оказался пройдохой. Любой дефицит достанет, дай только наличными. Вот и пошли наряды, теперь деньги у нас всегда были. Что-то доставали, что то обмывали. Так с год тянулось. Прогулы, естественно, пошли, выговоры — простые, строгие и с последним предупреждением. Один объект комиссия вообще не приняла. Ну потом, конечно, был вытрезвитель, товарищеский суд — перевели на три месяца в подсобники… Давай-ка, Владимир Константинович, еще на одну ступенечку передвинемся повыше… вот так… вот так… сзади себя локотком обопремся и… фу-ты, пылища-то какая! Десять лет, поди, не мыли здесь… во-о… хо-ро… Уф!.. У-у-уф! Да-а-а… а на чердаке сейчас благодать, солнце бьет через все щели, опилки под ногами — солнце их нагрело — пахнут вкусно! И голуби у слухового окна чистят перышки… А сердце как колотится. Да-а… никуда ты теперь не годишься, Владимир Константинович, теперь с неделю надо в себя приходить, вот так-то сразу теперь не остановишься, тормоза спускать теперь надо постепенно. Если бы возможности позволяли, по-хорошему-то дня два надо сухое вино пить, потом два дня — пиво, потом уж день — рассол, а потом уж — банька и чай. Вот как надо, если б все путем, как у людей! Но где там — в десять придут. Правда, до десяти еще есть время — вполне достаточно.

Ну-с… перевели, значит, меня в рабочие, а я, представьте себе, даже обрадовался. Меня уж самого тяготила такая жизнь. Да и стыдно было, когда разбирали на товарищеском суде. Человек триста в зале, и все на тебя одного смотрят! Работал я в бригаде каменщиков, мне там нравилось. Во-первых, не надо было ни о чем думать, во-вторых, клади себе кирпич потихоньку да клади. Первое время я, конечно, медленно работал, выложу ряда два-три и скорее отвесом проверяю — ровно ли. Ну, а потом освоился, и дело пошло. Через два месяца разряд повысили, да я и сам видел — действительно неплохо получалось. Срок кончился, начальник вызвал, спрашивает:

«Ну, как? Будем дальше работать или нет?»

«А как же, — отвечаю, — будем, конечно».

«Пить будешь?»

«Нет, — говорю, — завязал».

А какое «нет»! Друзья уже ждут за воротами — отметить такое дело. Так и дальше пошло. Поосторожнее просто стал, на глаза старался пьяным не попадаться. Но уже мнение обо мне было неважное. На другие участки переводили. Начальник часто вызывал. «Если бы, — говорил мне, — ты не был молодым специалистом, давно бы выгнал тебя!»

Два с половиной года я как-то кое-как дотянул и поехал сразу на шесть месяцев в отпуск к матушке в деревню. Матушка очень обрадовалась, дня три гуляли по случаю моего появления. Потом уж и кончать вроде бы надо, а я остановиться никак не могу. Неделю пью, вторую, друзья уже появились. Да не друзья — собутыльники, конечно. Деревня — сало, самогон чуть ли не в каждом доме. Каждый вечер я в стельку. Посмотрела матушка на меня, посмотрела и говорит: «Женить тебя надо, Вовка, обязательно! Вот в чем дело. По твоей жизни, по твоим заработкам тебя женить обязательно надо!» — «А что, — отвечаю, — я не прочь, да на ком?» — «А вот у Юзека, у свата, аж четыре дочки — выбирай любую!»

Встал я утром. А что, думаю, дай-ка схожу к Юзеку, он мужик ничего. Взял бутылку, пошел… Короче, через неделю сыграли свадьбу со средней Юзековой дочкой, Валей. Она хозяйственная такая, молодая, симпатичная и очень трудолюбивая. Да у них, у Юзеков, все в семье трудолюбивые. И решил я на Дальний Восток не возвращаться. Начать новую жизнь. Послал запрос в отдел кадров, документы мне прислали, и подались мы с Валей в Казахстан, в Караганду. Там у Юзека был какой-то дальний родственник в шахтстрое. Устроились неплохо. Сначала комнату снимали у одного казаха, гостеприимные люди эти казахи! Даже жаль было от них уезжать, когда квартиру дали. Так вот… Ну, что — еще одну ступенечку одолеем? Или отдохнем? Да нет, потихоньку будем наверх все же выбираться, а то тут пыльно, полумрак, отсырелость какая-то, кошками воняет. Давай, Владимир Константинович, давай, дорогой. Вот так, вот так — чем выше, гляжу я, тем ты царапаешься лучше, вон уже и солнечное пятно видать…

Сперва-то мы с Валей ладно жили. Я пил вначале немного, гораздо меньше, чем когда жил один. Ну, под воскресенье там бутылочку возьмешь или с получки, ну, из баньки там идешь, всегда ж прихватишь что-то. Но ведь не на улице, не под забором, а вместе с Валей сядем вечерком, телевизор включим, сидим-попиваем… А вернее, я ее за вечер сам и уговорю, потому что Валя могла выпить рюмку — не больше. В воскресенье пивца возьмешь, так и протянешь, бывало, выходные-то. А вот в другие вечера скучновато, поговорить-то нам почему-то вдруг не о чем стало. Ей о моих делах скучно было слушать, а мне — о ее. О том, что купить она собирается в квартиру да как обставить ее, где детскую кроватку поставим, как ребенка назовем. Мне-то, помнится, было все равно, как назвать, а вот фигура у нее тогда сильно изменилась. К худшему, естественно. Пятна по лицу пошли… вообще всяческие неудобства начались. Да это все, конечно, ничего, а вот поговорить по вечерам действительно не о чем стало. И тянулись, тянулись те вечера. Слушаю, слушаю ее о том, что купим, да куда поставим, да какие, обои нынче в моде… слушаю, слушаю, да и скажу: «А пройдусь-ка я, Валюха, перед сном, воздухом подышу. Не возражаешь?» Спокойно так скажу, как бы даже и в раздумье. А сам — на вокзал, дом-то наш как раз рядом был, а там буфет в ресторане, стаканчик пропустишь — и домой, на боковую. Короче, опять друзья появились. Собутыльники, разумеется. Стали в гости приходить, с бутылкой конечно. Курили, правда, не на кухне, в коридор выходили. Вале ведь вреден был дым. Но вообще-то она всегда гостям была рада, она у меня гостеприимная, что есть — все на стол. Да у них, у Юзеков, вся семья гостеприимная, н-да…

Н-да… Что же там дальше-то было?.. Да, я видел, что она им нравится, я же говорил, что она симпатичная. Особенно, я увидел, что Круглову она нравится. Дружок у меня там появился такой, Круглов. Ну так вот, я, когда их вдвоем оставлял, а сам в магазин за бутылкой бегал, боялся чего-то. Все время бегом поэтому и бегал, чтоб побыстрее вернуться. А возвращаясь назад, обязательно в окно загляну (у нас первый этаж был) — как у них там, все ли в порядке? Потому что Круглов тот был не женат и бабник большой. Ну, что ж потом было? Да, стал все больше времени с этим Кругловым проводить. Но и с другими, разумеется, тоже. Добирался домой в час, а то и в два ночи. Но все это пока не очень отражалось на нашей жизни. Утром все вычищено, выглажено было у меня. Завтрак готов. Хоть тяжело — иду на работу. Как-нибудь до обеда перебьешься, а в обед можно пива кружки две-три выпить и до вечера дотянуть. А вечером, когда деньги есть, в ресторане мы с Кругловым сидим. А если нет денег, то так — возьмем с Кругловым пару бутылок, едем к нему в общежитие. Летом одно время повадились, посидев пару часиков в кафе и выпив при этом, разумеется, изрядно, уходить не расплатившись. И ведь каким-то образом сходило, не попались ни разу. А тут и Вале срок подошел в декрет идти, поехала рожать к себе в село, вернее, самолетом полетела. А телеграммы о том, что благополучно долетела, дня два-три почему-то все не было. Мы с Кругловым ее отлет отметили, и тут меня, в пьяном настроении естественно, охватила дикая мысль, что не долетела она — оттого и телеграммы нет. И она, думаю, разбилась, и не родившийся еще ребенок.

Вот так и сидел я и жаловался на судьбу Круглову, а Круглов как мог успокаивал. «Может, — говорил он, — еще и не совсем разбились, может, как-нибудь все же долетели и телеграмма вскорости все объяснит, а?» А я ему на это говорил, что, мол, нет — чего уж там, и так все ясно: если б долетела, давно бы телеграмма была, третий день уже. И запили мы по-настоящему, так мне Валю было жаль, да и Круглову жаль ее тоже было, я сам слезы у него на глазах видел. И так, помнится, нам хорошо было горевать, что потом, когда пришла телеграмма о том, что Валя долетела благополучно, я вроде бы не очень и обрадовался, то есть остановиться было уже трудно. Так как-то весь закручинился-затуманился, запил и уже не понимал, кого мне больше и жаль: себя ли, Валю ли…

В общем, с размахом стали пить после ее отъезда. Да и скучно мне было после ее отъезда, я уже привык к ней как-то. И если теперь выпадал какой-то вечерок без выпивки, сразу так пусто, одиноко становилось, ни к чему душа не лежит. Слоняешься из угла в угол, ну а выпьешь, вроде и разойдешься, и опять все прекрасно. Тут меня обратно перевели в рабочие. Списал я, значит, материалов больше, чем надо, вот и перевели. Почти каждый месяц это делал, и ничего. На что-то пить каждый день надо. То ресторан, то кафе, то домой ко мне едем — почти каждый божий день… что-нибудь да сорганизуем. Как говорится, бьешься-бьешься, а к вечеру напьешься! Ну, а тут влип.

Бросили на низовку. Каменщиком я могу, теперь плитку научился класть. И начали мы потихоньку с Кругловым ходить халтурить, он в сантехнике немного соображал. Хотя у него профессия горного техника была. Пока не спился. И получалось: у нас каждый день калым — то десятка, то двадцатка. Я, например, так научился класть плитку на казеиновом клее — пальчики оближешь! Наперебой ведь приглашали. Да вообще-то и правда — чисто у меня получалось. Какой-нибудь хозяйке кухню выложишь, самому уходить неохота. А если уж честно, мне своими руками что-то делать нравилось больше, чем распоряжения другим отдавать. Я, наверное, не честолюбивый человек. Я люблю перед работой сесть, посидеть, сигарету выкурить, прикинуть все, что и как, насчет предстоящей работы: какая такая будет стенка, откуда плитку я начну класть, бордюрчик как пройдет, чтоб все, значит, красиво получалось. Чтобы мне самому нравилось — это для меня главное. Что там потом заплатят, угостят, накормят — это само собой, а главное, чтоб самому работа нравилась. Как приятно потом после хорошей работы помыть руки, вытереть чистым полотенцем, которое сама хозяйка тебе подаст, и не спеша пройти к столу. А там, скажем, борщец со сметаною дымится-курится, я без первого, например, не могу. Ну, и к борщу стоит все, что полагается. Хорошо это с полстаканчика вплеснуть в себя с устатку, и хлебать борщ со свежим хлебом, и чуять, как разливается тепло и сытость по всем телу, — хорошо поработал!

Но обычно на этом все не кончается. Идешь, а в кармане у тебя десятка, а то и двадцатка. Настроение хорошее, сейчас бы в самый раз отдохнуть, да ведь деньги в кармане. Жгут! И ведь что самое интересное: обязательно кого-нибудь да встретишь! А если на улице не встретишь, зайди в шашлычную, там уж обязательно встретишь. Бутылка, другая… Ну, и как домой добрался, утром, само собой, не помнишь, голова трещит, тошно, а на работу надо. Тут основное — до работы добраться, встать, значит. А там-то на свежем воздухе, конечно, разойдешься, кладешь стенку, кирпич мастерком подправляешь, раствор лишний убираешь. В общем, когда работа есть, незаметно и до обеда дотянешь, хуже, когда раствор не завезут или еще что. Тут и покуришь, и потреплешься: кто там вчера чего, кто там как вчера добирался, кого жена привела, кто сам «на бровях» дошел. А время без работы все равно медленно идет, куришь-куришь, а все еще полдесятого только. Попробуй тут дотяни до обеда. Ну и начинаешь, конечно, соображать: «По рваному, что ли?» А желающие всегда найдутся. И уже кто-то в магазин побежал. Вот так…

В общем, в марте Валя родила Олю, Мы с ней заранее договорились, если дочь, назвать в честь Валиной мамы — Ольги Матвеевны — тоже Олей. Пришла телеграмма, а у меня, как назло, ни копейки! Чтоб хоть какой-то подарочек послать. Я ведь, если честно, за все декретные месяцы и послал-то ей рублей сорок всего. Да и то с квартальной премии. Как подумаю, бывало, так себя сволочью и обзову. Мы с Валей решили, пусть до осени они побудут в деревне, пусть дочь немного окрепнет. Ну, так и жили: они — там, я — тут, в Караганде. Я уже решил, как они приедут — всё, завязываю!

Так, значит… Лето пришло, они еще не приехали — фрукты самые, овощи пошли, жаль было, действительно, из деревни в такое время уезжать. Написали, что побудут до осени. Я-то, конечно, скучал, но согласился, что так для всех будет лучше. В общем, почти год без жены прожил. Было нелегко год прожить. Но из трехсот шестидесяти пяти дней триста я уж точно засыпал отключившись — по причине принятия полной нормы. А норма в то время не то что сейчас была у меня — тысяча двести граммов водки. Я то есть что хочу сказать, что, по существу-то, за этот год не так уж и много было вечеров, когда я уж слишком-то тосковал по ней. В общем, жил неплохо. И работа шла помаленьку, ни шатко ни валко, но шла все же, и без ЧП. Начальство даже предлагало опять вернуться в мастера. Но мне, по правде, уже не очень и хотелось.

Осень незаметно подошла. Можно бы им и приехать уже ко мне. Но у меня в ноябре отпуск. И я решил, что поеду к ним на Октябрьские праздники в отпуск. Она мне еще писала, чтобы я хотя бы в селе появился трезвый, потом, мол, пей сколько хочешь, но «только трезвый приедь!». Но мне и самому хотелось доехать трезвым, появиться перед ними в человеческом виде. Тем более что в дальнейшем я твердо решил, что если совсем сразу и не брошу, то, по крайней мере, выпивать буду лишь по праздникам и по дням рождения. Хотя, конечно, лучше б совсем бросить. Получил я отпускные за два года, премию, зарплату — что-то около тысячи набралось. Купил всем подарки. Матери — отрез на платье. Теще — кофту вязаную, тестю — кожаную кепку, а Вале — платок настоящий оренбургский. Дочке — игрушек разных. И бегом, чтоб ни с кем не встретиться, прямо на вокзал. Бутылку я с собой взял. Сяду, думаю, в поезд, вся суматоха позади, и тут поем и выпью с устатку, стакан, не больше, — и на боковую. А утром опять поем и выпью — стакан. Так и доеду. Ан нет! Свинья, как говорится, всегда грязь найдет. Стакан я выпил — это правда. А потом думаю: «Что же дальше делать?» Попутчики какие-то неинтересные, все больше бабки с мешками. На полку вроде рановато. В окно глядеть? Чего она будет стоять до утра? Взял и допил. А как допил, в вагон-ресторан, само собой, направился. Ну а уж дальше что было — четко и не помню. Проводников поил всю дорогу, официанток. Подарки раздарил… Короче, когда поезд остановился на нашей станции, проводники, спасибо им, вынесли меня на перрон и положили и чемодан рядом поставили. Спасибо им. Поезд у нас на минуту всего-то и останавливается, свистнул, ушел, а я лежу на перроне, встать не могу, но все вижу, все понимаю. Юзек-старший стоит — вижу, Ольга Матвеевна, матушка — ну, одним словом, все родичи, а впереди Валя с дочкой на руках. Все смотрят, а у Вали на глазах слезы выступили. Тут я себе самое страшное слово дал: «Больше в рот — ни капли!» Ну, слово давать, сами понимаете, легче, чем выполнять. После отпуска вернулись мы в Караганду, и все пошло по-старому. Дочь мы, правда, не взяли. Ольга Матвеевна уговаривала нас ее оставить. Сказала, воздух у нас в Караганде плохой. А дочь немного прихварывала. А может, возьми мы дочь, все по-другому бы у нас сложилось? Кто знает, кто знает…

А так приехали мы одни, и скоро мне опять по вечерам скучновато с Валей стало. О чем говорить? О тряпках, обоях, картошке на зиму — сколько ж можно?! И я говорил, берясь за шапку: «Пройтись, что ли, перед сном?» А Валя уже кричала надрывным криком: «Опять припрешься на карачках! — И еще кричала: — Смотри, не пущу, так и знай!»

В общем, и еще года два так жили. То ругались, когда добирался я до дому или не добирался — ночевал у Круглова в общежитии. То мирились, и она меня отмывала, отчищала, утром к завтраку будила. Я ведь ее жалел всегда, всегда из ресторана что-нибудь да везу ей — то цыпленка табака, то антрекот какой-нибудь заверну в газету. Шляпу, бывало, потеряю, руки все в кровь собью, а цыпленка табака довезу. Раздумаешься о ней в ресторане, и так, бывало, жаль ее, бедную, — ну, до слез. Ну и возьмешь ей что-нибудь, в салфетку завернешь. Это ее всегда трогало, вернее, она от этого быстрее отходила, переставала ругаться и начинала меня приводить в порядок… воды там ночью подаст или еще что.

Но потом мне все тяжелее было отходить от пьянок. Возраст уже к тридцати приближался, давал знать. И вот однажды мы с Кругловым (опохмелиться было не на что) взяли зимнее мое пальто и поехали на толкучку. Пальто было совсем новое, в магазине стоило сто восемьдесят рублей. Воротник — серый каракуль. Нравилось мне пальто. И Вале нравилось. Мне еще и потому не хотелось его продавать, что оно ей нравилось. Но делать было нечего, трясло нас с похмелья так сильно, что мы поехали. Завернули пальто в газету и поехали. На толкучке Круглов, накинув пальто на себя поверх плаща, так как дело было весной, пошел, а я остался в сторонке стоять. Решили за него рублей сто взять, все ж оно сто восемьдесят стоило. Но никто за него почему-то больше двадцати пяти рублей не давал. Потом один мужик хотел дать сорок, но мы ему чем-то показались подозрительными, потребовал паспорт показать. Не ехать же обратно за паспортом через весь город, да и выпить хотелось поскорее, во рту все пересохло! Так за двадцать пять и отдали да в тот же вечер и пропили. Потом костюм таким точно способом ушел. Меня уж к тому времени выгнали из шахтстроя, так что денег не было. В общем, когда однажды Валя заглянула в шкаф, она так и ахнула. Я уже и за ее вещички принялся, Конечно же был большой скандал, конечно же отныне Круглова и на порог ни ногой! А мне завязать — раз и навсегда. Вот на каких условиях мы помирились. Заперла она меня и с моими документами поехала куда-то меня на работу устраивать. И устроила! Вот жена! Работа была разъездная. И сначала мне даже нравилась. Я по месяцу не бывал в Караганде, дружков прежних по месяцу не видел. И в командировках первое время не пил вовсе. Как-то люди все новые вокруг, да и на колесах — мы с холодильниками разъезжали по всей стране. А потом как-то освоился, что-то раз обмыли, другой… еще какая-то выгода подфартила, ну и пошло. И пошло, пошло… да еще как пошло-то! На колесах оно еще лучше. Там, в этих холодильниках, такие комбинаторы оказались — всему научили: где что взять подешевле, где продать подороже — в общем, живые деньги всегда были. И ведь что главное: все равно не хватало! Я, помню, заявление написал, чтобы зарплату жене переводили, а мне бы одни командировочные давали, так ведь все равно не помогло — пил в долг, а когда возвращался, все равно приходилось отдавать. Еще год так прошел, и Валя ушла от меня. К другому.

В общем-то, наверное, правильно сделала, что же жизнь свою калечить, она же еще молодая. И все-таки трудно мне было это перенести. Я ее любил. Я как раз ехал из Петрозаводска. Недели три ее не видел, соскучился, даже букет на вокзале подвернулся — купил. Взбежал одним махом на три ступенечки — у нас же первый этаж — и я в квартире, а там записка: так, мол, и так — нам надо расстаться, я так больше не могу, уезжаю с одним хорошим человеком в город Пермь. Если будешь высылать на воспитание дочки — хорошо, а если нет — то и так не пропадем, обойдемся. Меня это все так ошеломило. До этого у нас и разговора не было о том, чтобы разойтись из-за моих пьянок. И вот на тебе! Я даже думаю, поставь она вопрос ребром, я бы, может быть, действительно бросил пить. Потому что, повторяю, любил ее очень. А слово «Пермь» потом с год не мог слышать. Как услышу, так все во мне и оборвется. Хотя она в Перми не много нажила. Через некоторое время, узнал я, вернулась к матери в деревню одна. Даже письмо потом присылала: давай, мол, опять сойдемся, чего меж своими не бывает, дочь ведь у нас как-никак. Но только я к этому времени уже перегорел. Напиши она мне такое письмо не через год, а через месяц, я бы ей все простил. А через год — не-е, не смог. Я ее любил. Я даже целый год в кино не ходил, чтобы случайно не увидеть там историю, похожую на нашу. Вот до чего уж дошло. До того я это все ярко себе представлять начал, как у нее, у моей жены, значит, теперь все с этим, другим, происходит, что говорят они друг другу при этом, ну, в общем, все как представишь, как схватишься за голову — ой-ё-ёй! — как огнем охваченная голова становится. И если срочно не выпить, а вернее, не напиться до бессознательности, не знаю, что б и было тогда. Вот тут-то я уж стал пить по-настоящему, до этого цветочки были, а теперь ягодки. Квартиру сменил, не мог в той. В другой дом перебрался, на пятый этаж. Друзья у меня теперь завелись самые разнообразные, но, конечно, все — «выпить не любят». И пропил я с ними все, что мог. В квартире один спальный мешок остался да раскладушка. Да на балконе вместо цветов лук рос, так что закусить всегда было чем.

Ключ от квартиры всегда перед дверью под ковриком лежал. Чтобы всегда ко мне прийти можно было. Ну и шли, конечно. И Круглов, и другие, и те, кого вообще первый раз в жизни видел. Проснешься, а в комнате неизвестные люди, черт знает откуда, как, чего. А-а-а, думаешь, ладно, главное ведь выпить, а уж потом разберемся, что к чему. Некоторые с женщинами приходили, кто на час, кто на ночь. Иногда приду, а у меня изнутри закрыто, стучусь — не пускают. В собственную квартиру! Так я как в таких случаях приспособился — вылезу на крышу, повисну на карнизе и прыгаю к себе на балкон. Карниз — беда — далеко выступал, можно было запросто промахнуться. Ну, пьяный, пьяный, а соображаешь и начнешь раскачиваться туда-сюда — и гоп-ля-ля, да и угадаешь к себе на балкон. Соседи меня парашютистом прозвали. А в общем-то, я ни разу не промахнулся. А на балконе у меня спальник был, заберешься в него, даже в комнату не входя, и гуд бай… Вот так… да… ну, что ж… Да, а меня уже выгнали из ремконторы, я после холодильников туда устроился, но проработал немного, месяца полтора-два. Запил по-черному, когда Валя меня покинула. Уже стал и одсколончик пробовать, но по-настоящему еще не втянулся. Все же я не совсем еще опустился, подрабатывал изредка на разгрузке вагонов, станция-то рядом. Иногда я запирался и никого к себе не пускал. Когда были деньги, покупал несколько бутылок водки и запирался.

Я одну бутылку обязательно привязывал на веревку и спускал со своего балкона на соседний, подо мной. Когда водка кончалась, я всегда мог вытянуть свой НЗ за веревочку и с удовольствием выпить. Там подо мной жила одна молодая женщина, так что я был спокоен — бутылка будет в сохранности. Звали ее Тамара Гезий. Были у нее правильные черты лица и большие зеленые глаза. Был у нее всегда очень острый гастрит — она только молоко пила. И к ней ходил очень хороший непьющий парень — Сережа Кондаков. Они должны были вот-вот пожениться. Так что за свою бутылку я был вдвойне спокоен. Да, а еще эта Гезий любила классическую музыку. И вот они ее часами слушали с Сережей Кондаковым. А я пьяный лежу обычно на балконе, на звезды гляжу и слушаю тоже. У меня с Гезий этой что-то вроде дружбы со временем образовалось, уж очень мы были разными людьми. Сережа Кондаков ничего не имел против, он вообще был очень положительный парень, я прямо-таки радовался за них. Не курил он, не пил, всегда рубль одолжит, если пропадаешь. Ну, так вот я даже разработал целую систему сигнализации стуков по батарее парового отопления. «Здравствуй!», «Как дела?», «Хлеб есть?» и так далее. «Спокойной ночи» было. В общем, целый разговор можно было вести. Наши перестукивания всегда удивляли моих собутыльников. Они прямо-таки приходили в изумление, тем более их поражала сама Гезий, когда я придумывал какой-нибудь повод, чтоб показалась она сама…

Э-э-э… чего-то засиделся ты, Владимир Константинович, пора, брат, пора на следующую ступенечку, да и знобко здесь, в полумраке. Давай, давай… вот так… за перильце, за перильце… не совсем еще сгнило?.. Вот… в-вот… гвоздь… вот так… хорошо… фу-у-у… хорошо… Теперь уж недалеко, уже побольше солнечного чердака я вижу над головой, а отсюда вид как из колодца, темно, холодно, а там сейчас хорошо, крыша уже, наверное, нагрелась…

Да-а-а… так что же дальше-то? А дальше стал я допиваться до чертиков. Уже стала мерещиться по углам всякая чертовщинка. С криком вскакивал и закрыть глаза боялся. Только закроешь, начинает вылезать из углов всякая нечисть, всего тебя опутывает волосатая какая-то мерзость, ну — не приведи господи! Стал тогда я так рассчитывать, чтоб напиваться до отключения, да чтоб еще и на утро граммов сто пятьдесят осталось. То есть две бутылки запасал на вечер, теперь уж меня граммов восемьсот мертвым укладывало, уже здоровье не то было.

На разгрузке вагонов я познакомился с Виктором, он лет на пять был меня постарше и работал слесарем-инструментальщиком, пока не спился окончательно. Жил он на квартире у одной пьяницы-старухи. Вернее, она не то чтобы уж совсем была старуха, а лет сорока, может, с небольшим. Но стра-ашная на вид от постоянного пьянства. И Виктор этот был тоже какой-то весь несвежий, что ли, затхлый. И развалюха, в которой они жили с хозяйкой, была такая же темная, заплесневелая, дыры заткнуты тряпьем, ящиками, картонками какими-то… От всего там исходил дух такой несвежий, что полчаса побудешь там и полуотравленный выходишь. И вот потихоньку стал я в себе обнаруживать такой же дух. И стало нравиться мне у Виктора, уютно даже у них показалось. Место, которое мне отвели за печкой на трех или четырех ящиках, прикрытых замусоленной телогрейкой, со временем стало мне тоже нравиться. Хорошо было зимой забираться туда пьяному. От порывов ветра, снега вся развалюха ходуном ходит, скрипит и стонет, а мне так хорошо за печкою, тепло, уютно — никто никогда меня здесь не найдет. Да и кому искать-то меня? Я даже писем ни от кого не получал. Ту зиму я совсем не работал. В свою квартиру на пятый этаж боялся и возвращаться, так как за несколько месяцев ничего не платил. Воровали мы с Виктором уголь на товарной станции, тем и топились, и кормились, а главное — поились. Потом однажды Виктор сказал, что приходил участковый, забрал документы, кончилась их вольная жизнь — в ЛТП оформляют обоих.

И пришлось мне их покинуть. С сожалением покидал. Какие бывали там уютные вечера! Как выползали из всех щелей такие же замшелые, как и мы. И садились все играть в лото на три карты. По пятачку с карты. Тесно так сидим друг к другу, ходики тикают, свет слабый, глаза у всех слезятся, голоса сиплые, а между тем всем нам очень хорошо — за стеной ветер, темень, снег…

Ну, так вот — ушел, а куда идти, не знаю. Забрел в парк. Там зимой пусто, хорошо. Только гляжу, в озере, в проруби, люди шевелятся — «моржи». Тут и меня как молнией пронзило: или — или. Или я стану «моржом» и начну новую жизнь, или все — конец мне. Когда они ушли, я подошел, разделся и полез в черную свинцовую воду. Обожгло, и сердце чуть не выскочило, было такое ощущение, что руки-ноги у меня отнялись. Но я кое-как вылез, надел что попало на мокрое тело и бегом побежал в свою квартиру. Там залез поскорее в ванну, нашел мочалку, кусок мыла и давай оттираться, отдраиваться! На другой день я был у проруби уже с полотенцем, как настоящий «морж». А через три дня работал уже подсобником на стройке, потом каменщиком, потом мастером с двухнедельным испытательным сроком. Купался каждый день, вернее — окунался. Я уже не боялся настоящих «моржей», которые сидели в проруби по пять, по десять минут. Они же, узнав, что я до этого вообще не купался, а сразу начал безо всякой подготовки, очень удивились. Оказывается, для этого существует целая система подготовки. Я не пил, пить нельзя, так как я — «морж». Это объяснил врач, который вел за нами наблюдение, даже писал кандидатскую диссертацию. Человек, оказывается, в состоянии опьянения переоценивает свои силы и может в проруби находиться гораздо дольше, чем разрешает его здоровье, отсюда простуды, отсюда болезни. У меня было теперь оправдание — не пить, я был несказанно доволен. Так я теперь и говорил всем, рад бы, да нельзя, «моржам» ведь действительно нельзя. И лыжи я достал из кладовки. Теперь до работы часиков в шесть сбегаешь на лыжах до проруби, окунешься, разотрешься — и домой, готовишь завтрак: мясо там жареное, яйца, кофе. И на работу. Весной перевели в прорабы. Друзья — прежние друзья! — не узнавали меня. Я сам не узнавал себя. Пришли как-то Виктор с хозяйкой, оформление в ЛТП затягивалось, они все еще проживали в своей развалюхе, ждали, говорили: уж скорее бы забирали их, что ли! Так надоело им все. Принесли, конечно, бутылку. Я же их встретил хорошо. Нажарил мяса, глазунью сделал, свежим луком посыпал. Они все ходили по квартире, и им, я видел, было как-то неуютно от чистоты, свежести, солнечности. У меня была солнечная сторона. На хозяйке была вытертая до кожи шубейка и муфта, изъеденная молью, она все куталась в шубейку, так неуютно ей было у меня. Глаза слезились, моргает от большого света, она вытирала их и все ахала оттого, что у меня такая хорошая квартира. А на Викторе была пожелтевшая в сундуке рубаха с потеками. Больше они у меня не были. Стали у меня денежки водиться, стал я кое-что покупать. Книги, магнитофон «Астра-2». Соседи приходили, просили иногда магнитофон на вечер по случаю каких-нибудь празднеств.

Компании исчезли. Вернее, они еще наезжали по инерции изредка, я встречал хлебом-солью, только сам не мог — «морж»! И так мне моя новая жизнь нравилась! Я и Гезий уговаривал купаться, она обещала подумать. Сережа Кондаков к ней по-прежнему ходил, они все еще не поженились. А она красивая была, глаза удлиненные, зеленые, но с какой-то сумрачностью, с какой-то злостью — гастрит ей не давал покоя, все время обострения были. Наверное, поэтому. Хотя в разговоре я ни разу не видел, чтоб она раздражалась.

Так вот, возвращаюсь однажды с лыжной прогулки вечером, а в подъезде знакомый парень из соседнего подъезда, как звать, позабыл, а вот жену его, армянку, помню, фамилия Марказьян, двое детей у них было, но все это не важно, а рядом стоит невысокая девушка в богатой норковой шубе. И вся искрится — шуба, черные волосы, глаза, снег летит, глаза сияют. В общем, они меня поджидают, чтоб попросить магнитофон, у них какое-то застолье организуется. Ну, поднялись ко мне, он меня познакомил с этой самой Галочкой. Она работала заведующей детским садом. Она в этой шубке, под падающим искрящимся снегом показалась мне довольно симпатичной. Лицо смуглое, волосы черные как смоль, а глаза ярко-синие. Правда, маленькие такие глаза, зато нос прямой, настоящий греческий. Отец ее и правда был грек, как я потом узнал, а мать русская. Ну, взяли они магнитофон, меня приглашают посидеть у них, все ведь знали, что я не пью, но просто посидеть обычно звали. И Галочка эта приглашала, голос у нее оказался со струной, так красиво вибрировал. Я взял и пошел. Они пили, пели, веселились, меня угощали свежими огурчиками. Это Галочка, оказывается, их где-то достала у себя в детском саду. Так вот мы с ней и познакомились и начался совершенно новый период в моей жизни.

В тот же вечер я поехал ее провожать. Она жила на другом конце города. В такси был полумрак, ночной город в огнях, от ее шубки веяло свежестью и теплотой. В общем, стали мы с ней ходить в кино и на концерты. А если не было ни кино, ни концертов, просто сидели у меня дома часов до одиннадцати, а потом я на такси вез ее на другой конец города. Она жила у старшей сестры, а вообще-то сама была из Краснодара — там у нее отец и мать. Так-то она была ничего, только уж больно нервная. Работа такая — с детьми. Тем более дети у нее были ослабленные какие-то, за это ей дополнительно доплачивали десятку, что ли. Она мне про это не раз говорила, про десятку-то. Ей было двадцать шесть лет, мне тридцать один уже. Она окончила педучилище, хотела даже в институт поступать, да не поступила. Привозила по вечерам иногда свежих огурчиков, иногда помидоров. Ну, чай согреем, попьем. Я частенько на кухне гантелями занимаюсь, она обычно сидит в это время на раскладушке, шапку меховую разглаживает, после снега приводит в порядок, у нее такая привычка была. Она вообще аккуратная была очень. Ну, сидим так да сидим, я взял однажды и сказал: «Давай поженимся». А она вдруг заплакала, к окну отошла и стала глядеть на железную дорогу. Я еще подумал: «Чего это она?» Тут она и говорит, что жених у нее был, летчик-испытатель, да разбился. Ну, я, конечно, говорю, что жаль, но что ж теперь-то делать. Теперь я буду, если она не возражает, разумеется.

Сели мы тут рядышком и стали обсуждать. Вернее, она уже все, оказывается, продумала. Во-первых, я подаю на развод, я ведь до сих пор еще не подавал. За зиму нас разведут, и весной мы с Галей распишемся. Во-вторых, высылать на ребенка мне лучше не как попало, а четко — одну четверть зарплаты. А то ведь я то месяцами не посылал, то, наоборот, отсылал все деньги, какие были. То есть у нас с женою была в силе как бы первая договоренность — могу высылать сколько совесть позволяет. Но тут я решил, что Галочка права, лучше высылать норму. Потом она сказала, что, если я ей позволю, она займется моим гардеробом, так как свой к свадьбе она давно приготовила. А для меня она уже прикинула на первых порах два костюма: один ежедневный, другой черный — к свадьбе, два пуловера: один китайский, другой еще какой-то, сестра ей обещала достать. Да, хозяйкой она оказалась расторопной очень, с такой не пропадешь. И стал я ей все деньги отдавать. И что ж вы думаете?! Через месяц костюм появился, через два — пальто, рубахи какие-то английские пошли, лакированные туфли. Друзей прежних, когда они однажды заявились, она вышвырнула из квартиры! Так что их и след простыл. Вот так Галочка! Я ею прямо-таки восхищался. И в то же время чего-то страшновато мне порою становилось, а чего страшновато — шут его знает.

В апреле у Галочки был день рождения. Поехали отмечать в ресторане. Она разрешила пригласить всех моих бывших друзей из общежития. Ну и гуляли так часов до одиннадцати. А на одиннадцать тридцать я такси вызвал, чтоб Галочку домой отвезти. Я не пил, конечно. Вернее, пил один боржом. Скучно мне было. Вокруг все пьяные, и Галочка выпила рюмки три-четыре по случаю дня рождения. Ну, ждем такси, уже расплатились за все. Скучновато, мои друзья допивают, доедают, а я пошел по телефону еще раз насчет такси позвонить. Тут подошла официантка знакомая, Светка. «Что-то, Вовочка, тебя давно не видно? — говорит. — Женился, что ли? Круглов рассказывал…» — «Может быть, — говорю, — тебе-то какая беда?» — «А ты посмотри, — говорит, — в каких я чулках хожу, — приподнимает юбку, смотрю — действительно, дырка на чулке, — и не стыдно тебе?» Я еще подумал про себя: «Мне-то чего стыдиться, я ведь с тобой не спал, иди к Круглову», — но взял и дал ей десять рублей, скучно мне было. Да и она пьяная была. Но нас обслуживала хорошо.

Ну, иду, значит, обратно к столу, а там за мое отсутствие друзья к Галочке пристают, просят, чтоб она мне разрешила по случаю такой даты, Галочкиного дня рождения, выпить за ее здоровье. Пить мне не хотелось, я очень устал от такого скучного вечера, посиди-ка трезвый в пьяной компании шесть часов кряду. Но вмешиваться не стал. Галочка тоже была выпимши и с улыбкою какого-то уже права на меня решала — выпить мне или нет. Хотя за все я ведь, разумеется, платил, да не в этом было дело, все же мы были еще не муж с женою. Но я не вмешивался. Трезво все это так оценил, и стало мне совсем скучно ото всей этой пустоты. Галочка решила жребий бросить — пить мне или не пить. А когда подбросили монетку, выпало пить. И тут я решил: ах так! Глянул на часы — одиннадцать пятнадцать, до закрытия пятнадцать минут. «Светка!» Она тут как тут. Это была очень расторопная официантка. За два года в ресторане купила себе кооперативную квартиру. «Две водки, два пива, и с собой столько же заверни, себе шоколадку!» Повторять ей не надо было. И через минуту я уже пил. За столом пошло веселье по новой. До закрытия я успел выпить и водку, и пиво, а в такси даже пытался Галочку обнять, но только обнять ее рук не хватало. Да еще и в шубе она была, да толкалась, говорила, что пьяный я. В общем, обиделся я, довез ее, развернулся — и в общежитие. И загулял! Там меня как родного встретили. Так мы и гуляли между общежитием и моей квартирой. А в квартире я находил записочки от Галочки, она бывала там по вечерам, но нас по вечерам там не было. А потом и у меня развернулись вовсю. Магнитофон хрипит, вино рекою льется, все мы пляшем и поем. У нас один сантехник был, цыган, так он цыганочку так плясал! Я думаю, у Гезий потолок обсыпался. Сунулась было Галочка к нам, но меня в туалет спрятали, а ее вежливенько выставили за дверь. К тому времени дверь уже сорвали с петель, так она приставленная просто к косяку стояла, но все равно. Мы гуляли вовсю. Я, помню, с балкона перегнулся, вернее, повис, зацепившись ногами, что-то Гезий все объяснял, почему у меня душа не лежит к Галочке, хотя она и хорошая. А Гезий со своего балкона глядит вверх на меня и улыбается и еще с шумом носом вдыхает воздух и быстро-быстро поводит пальчиком под своим носом: туда-сюда, туда-сюда. Мое раскачивающееся лицо висело совсем рядом с ее. С каким-то странным возбуждением глядела она и молча улыбалась. Может, ждала, не сорвусь ли я с пятого этажа… С Сережей Кондаковым она в то время еще не расписалась. А какой был парень хороший!

Все меня опять любят, уважают, все ужасно рады, что я к ним вернулся. Ну и разгулялись вовсю, магнитофон гремит. Иногда до утра не выключается. Особенно почему-то полюбилась эта — «Ах, люблю цыганочку, а она замуж вышла!». И тут, бывало, мне всегда вспомнится, что Галочка-то замуж не вышла и уж теперь наверняка за меня не выйдет. И ее было так жаль, и себя, и жениха ее разбившегося, и все вместе со мной ее жалели, бедную. «А ну поехали к ней в детский сад! — кто-то крикнул. — Извинимся. Она человек хороший». «Извинимся, извинимся!» — все загалдели, загремели, за мной покатились по лестнице. Цыган с гармошкой, Круглов с мандолиной, я с бутылкой. Схватили два такси, набились все туда, человек десять, покатили. Приезжаем. Вывалились, в вестибюль зашли. «Галочку нам! — кричим. — Извиняться будем!» А сами запели, заиграли, цыган вприсядочку пошел. Гляжу, на лестнице показались воспитатели в белых халатах, тихий час там был как раз, детки выскакивать начали. Галочка тоже появилась. Я разглядел ее. Она — меня. И тут с ней плохо стало, она просто упала на ступеньки. Я сразу же закричал: «Все назад, в такси!» И мы умчались опять — допивать, догуливать.

Всё. После этого с Галочкой было покончено. Я лихорадочно заторопился покидать Караганду. Я боялся, что она вернется и все мне простит. Тогда уж мне было бы деваться некуда. Я через Круглова передал ей магнитофон и купил билет до Хабаровска. Только впопыхах потерял документы.

И остался я без денег, без друзей, без документов. На первых порах было трудно. Пить забыл. Есть было нечего. Я, правда, устроился на квартиру к какой-то женщине. Но работы не было, пока все не наладилось с документами. Как я там голодал! А рассказать о своем положении гордость не позволяла. Я так голодал, что почти ничего не соображал. Поэтому многие дни этого периода полностью вылетели из памяти. Хорошо лишь помню, как спускался в погреб, когда хозяйка уходила на ночное дежурство. Там у нее стояли горшочки с нутряным салом. Чтоб ложку сала набрать, мне приходилось соскребать его во многих горшках, чтоб незаметно было. Потом я набирал из мешочков в шкафу крупы. Отсыпал с полстакана и, чтоб было незаметно, встряхивал мешочки, взбивал их наподобие подушки, чтобы выглядели полными. Потом на керогазе варил я кашу и съедал ее, иногда полувареную, моментально. Так я немного заглушал голод и мог уснуть.

Дальше я не очень помню свою жизнь в течение лета, Какие-то подвалы, чердаки, распивание с подозрительными личностями в вокзальном туалете тройного одеколона. Совсем выпало из памяти, как удалось опять устроиться на стройку разнорабочим, как-то взяли без документов. Сначала раствор мешал, потом каменщиком перевели, койку дали в общежитии, адрес появился, письмишко от матушки пришло. Валя опять вышла замуж, на этот раз за какого-то из Баку, туда они и уехали. Дочку оставили у Ольги Матвеевны, осенью в школу пойдет. Я так и ахнул: «В школу уже!»

Я уже в одиночку полюбил пить. Возьму бутылку, выйду в тайгу, сяду на пенек и пью из горлышка. Сижу, пью, вздыхаю, а чего вздыхаю — и сам не знаю. С работы приду, ничего мне не хочется, даже помыться или переодеться. Только и думаю, где бы выпить. И ведь обязательно найдешь! Как ни бьешься, а к вечеру напьешься! Теперь у меня была постоянно какая-то внутренняя дрожь. Только, если выпьешь, и отпускало. Я было сунулся, как в Караганде, однажды в прорубь, но только до половины и долез.

Раз с похмелья сидел я на профсоюзном собрании и вдруг словно отключился и кто-то словно бы спрашивает меня, строго так спрашивает: «А ну, Владимир, отвечай! Второй закон Ньютона знаешь?!» Я, конечно, вскочил, кричу: эф равно эм на а! И тут же слышу хохот вокруг. Собрание же, на собрании же я, а не на экзамене. Испугался — такое впервые со мною было, да и неудобно. Ушел и тут же быстренько накатал заявление в бухгалтерию насчет пятидесяти рублей. В общем-то, мне десятка и была нужна, чтоб на пару бутылок, а пятьдесят дали — я верно рассчитал. Я так обрадовался! Скорей в магазин. В общем, через два дня в больнице оказался. Глюкозу кололи, витаминчики давали, внушали, что пить вредно и аморально. Точно я сам об этом не знаю! Ну, вернулся, устроили, конечно, товарищеский суд. «Позор для треста! Гнать таких!» До сих пор не могу привыкнуть, когда меня такими судами разбирают. Сто человек глядят на тебя во все глаза как на что-то… нечеловеческое. Потому что, несмотря ни на что, я думаю, во мне есть что-то и человеческое. Ну, после этого я совсем запил, и ночью мне в кровати уже что-то мерещиться начало. Словно кто-то сверху грозно говорит: «Вот он! Вот он — позор и несчастье нашего треста! — Я голову под подушку, а он: — Не прячься, не прячься, все равно вижу! — и наводит пистолет. — Позор! Таким не место! Таких к стенке!» Тут уж я не выдержал, сбросил подушку, одеяло и ворвался на третий этаж, там у нас все профсоюзные и комсомольские активисты проживали. Они меня в основном и чесали-чихвостили по очереди на собрании. Ну, распахнул дверь к ним в комнату, кричу: «Стреляйте! Нате!» — рубаху на груди рванул…

Так будто бы рассказывают. Сам я, конечно, ничего не помню, сам-то я думал, что все это мне снится в страшном сне. Ну, очнулся, естественно, уже в больнице, под капельницей. Под капельницей, между прочим, с похмелья очень быстро отходишь, дня через два я уже помогал врачам за больными ухаживать. Врачи меня полюбили и даже говорили, чтобы я отдохнул у них побольше. Процедурами особенно не мучили. Да я ведь и сам понимал, что все лечение в себе самом. Никто тебе бросить пить не поможет, если сам не поможешь. Я все думал, если б Валя тогда не ушла от меня, то я мог бы, пожалуй, бросить пить. Все же тогда я не пил по-настоящему. Баловался, кровь играла, весело пил, дурачился больше, из спортивного интереса. А теперь я уж остановиться не мог. Вышел из больницы, и опять, чтоб внутреннюю дрожь унять, надо было пить, пить, пить.

Уже водку почти что и не пил: одеколон, туалетную воду. Эх, хороша была вода туалетная — десять бутылок четыре рубля! Потом уже и на это денег не хватало. Политуру пил, зеленку, лак для окраски ногтей, жидкость от потливости ног — господи! — чего я только не пил! Все в ход шло, в чем хоть капля спиртного была. Паста, зубной порошок… Ведь не поверите, если скажу, что однажды кто-то брякнул, будто бы старая известка на спирту замешивается, так мы с Пашкой взяли ободрали штукатурку со стены, разболтали в воде и воду ту выпили. И смех, и грех!

Помню, раз под мостом спрятались с Пашкой от людей подальше и из ржавой банки пьем политуру и запиваем прямо из реки и ржавой же селедочкой заедаем. Над нами машины проносятся, люди туда-сюда ходят, а мы в полумраке сидим, от всех сокрытые, возле воды у засоренной речушки и пьем из ржавой банки и селедочкой вонючей закусываем.

Под этим мостом мы теперь частенько собирались с Пашкой. Он работал вначале главным инженером, но постепенно докатился до того, до чего и я. У нас уже там был стакан, мы его прятали за сваей на полочке. Ложка была, на всякий случай, если вдруг иногда у нас закуска объявится. Хорошо было нам сидеть в сумерках, а над головой машины проносятся, молчать и тихонько пьянеть. Пусть проносятся, сотрясая мост, над нашими головами машины, пускай бегут по своим делам люди, мы сидим, молчим, наливаем и наслаждаемся. Иногда спросит один:

— Ну как пошла?

— Ничего, — ответит другой, и опять сидим кейфуем.

Одним словом, вот так в Хабаровске и испортил желудок окончательно. Уже и до язвы дошло. Врачи посоветовали сменить район проживания. И вот я оказался здесь — в Московской области.

Тут мне сначала даже немного повезло. Послали строить для подсобного хозяйства комбината коровники, цементировать скотные дворы и прочее. Неделями не бывал я на объектах — и ничего, как-то все с рук сходило. А в прошлом году перевели на комбинат. Три раза уже разбирали на собраниях и судах товарищеских. Все нервы издергали! Такая тут шайка-лейка собралась в товарищеском суде во главе с Константой Спиридоновной, старой девой. Душа товарищеского суда! Так в стенгазете на Восьмое марта и написали — душа! Так вот они меня к принудлечению уже той зимой подводили. Пришлось слово дать, что сам стану в больницу ходить, всякую дрянь глотать. Но теперь все — не отвертеться мне!

А как у них руки чесались еще прошлой зимой меня упрятать на два года в ЛТП! И у Константы Спиридоновны, и у Марьи Ивановны — профорга нашего. И ведь что ты скажешь — тоже без семьи наш профорг, некуда девать, видно, силы. С какой яростью, с какой страстью меня спасать бросились! Дай волю — на два срока б меня упрятали. «Позор!.. Разложение!.. Деградация!..» О боже… да за что же мне такое наказание?! Я ведь и так еле живой! Я устал от всего! Я теперь, если не упьюсь вусмерть, не живу, а как будто все время еду по тряской дороге. Все время не ощущаю то одну, то другую часть тела. Только я не тело не ощущаю, а как бы не ощущаю больше целиком собственную натуру, душу свою, смысл свой.

Вот даже такой простой факт. Пока не давали мне места в общежитии, жил я в комнате мастера Колтунова, он уезжал на два месяца в отпуск к сестре в Ленинград и предложил пожить у него. Так вот однажды обнаруживаю себя сидящим в кресле и читающим чужие письма: жены Колтунова к нему. Я взял их в ящике стола и так спокойненько себе читаю. И тут я как будто включился — да ведь это же гадко чужие письма читать! Хотя помню прекрасно, за полчаса до этого, когда я их только обнаружил, у меня и мысли подобной не было, чего-то, какую-то часть своей души, где стыд, значит, я не ощущал, наоборот, помню, радовался. Я ведь сам-то писем от жены давно не получал… а мог бы, повернись все в жизни по-другому…

Очень часто в последнее время слышу матушкин голос: «Брось, Вова, опомнись, приезжай, сойдись с Валентиной, живите, дочь у вас». Все углы обсмотришь, откуда идет этот голос — страшно! Ивовых почек, ползающих по мне, я не боюсь. Я снимаю их с рук, с плеч, с груди горстями… как тараканов, и в помойное ведро спокойно выбрасываю. А вот голос! Эт-то да!.. Да ведь со всеми полузабытыми интонациями, со всеми матушкиными оттенками, особенностями — нет, такое не может просто показаться. Я месяца два тому назад очнулся в таком состоянии. Ну, думаю, все! Или я опохмелюсь, или помру! А ни ко-пей-ки! Еще вчера, пока пил, и друзья были, и деньги. Пока деньги есть, друзья будут. А вот когда нет ни копейки, поди займи попробуй хотя б на пиво. Все карманы перетряс — ничего! Осмотрел я свою комнату — все казенное, да и что загнать можно — простыни, полотенце? — так не война ведь! И чувствую: не выпью кружку пива — тяжелую, холодную, с белой пеной по краям — помру! И как представил только эту самую кружечку пива — тяжелую, холодную… как только представил, как погружаю в нее свои пересохшие губы, делаю огромный сладкий глоток, — так, верите ли, чуть не задохнулся! Наверное, о любовном поцелуе я так никогда не мечтал. Вытряхнул я все из своего походного рюкзака: носки, мятые рубахи… Гляжу — нож, хороший, охотничий, купил когда-то с рук с получки за десять рублей. Ну, схватил я его и к ларьку. Дворами, конечно, не дай бог — кто увидит! От любой машины шарахаешься — не начальство ли?! Кое-как до ларька добрался. Как раз мужики идут, губы вытирают, пива напились вволю. Я — ребята, нож возьмите, похмелиться надо. Один остановился — что просишь? Да хоть на кружку, говорю, пива. Ну, мужик на меня посмотрел только и взял мне три кружки. Я от счастья и слова не мог вымолвить. Ну, сейчас, думаю, смаковать буду! И что б вы думали, ставлю перед собой эти три кружечки, хватаю одну — залпом выпиваю. Хватаю вторую и чувствую — пить не могу! Вот она стоит, а я не могу. Ослаб сразу, по́том покрылся, ноги дрожат — не держат, но это все ерунда, а главное — пить не могу! Вот же она стоит передо мною — темная, холодненькая, с белой пеной по краям, край посолен, — а пить не могу! Что ты будешь делать! Так и поплелся я, братцы, восвояси, то есть обратно в общагу. Из второй кружки даже половину не отпил, а третья вообще осталась нетронутой. Как вспомню, до сих пор жалко. Не ножа, конечно, а этой полной кружки пива. Сюда бы ее сейчас… Впрочем, у меня сейчас дело посерьезнее. Давай-ка, брат, последнюю ступенечку преодолеем, вот так… и вот так… уже и голова на чердаке… уже скоро, скоро…

Ну, что ж, почти добрался. Да, с месяц, наверное, тому назад дали мне вагон продуктов, с которым я должен был выехать к бригаде в дальний район. Бригада уже там была. Да вот не выехал, не успел. Вышел из конторы в обед, еще и раздумывал, помню, — сегодня выехать или уж завтра с утра, с этим самым вагончиком продуктов. Подхожу к столовой, вижу, два парня считают мелочь, вижу — на бутылку не хватает. Поглядел, вроде неплохие парни. Ну и взял им бутылку — жалко, что ли… Короче, пили до ночи, а ночевать пошли ко мне в вагончик. Среди шпротов, бычков в томате и ящиков с яйцами. Утром обнаруживаю, что от аванса, от восьмидесяти рублей, копеек двадцать осталось. У парней тех, естественно, тоже ничего. Ну что же делать-то? Похмеляться-то надо! А вагон с продуктами на что? Ну и пошло, День пьем, другой пьем. Дней через восемь — десять стало в вагончике от продуктов посвободнее. Тут угрозу мы какую-то почувствовали — вернее, это я один почувствовал, так как ребята мои случайные исчезли, я даже и не заметил когда… А меня вот в ЛТП оформляют. Оформили уже. И тогда подался я сюда, к дядьке на дачу. Но и здесь уже разыскали: сегодня к девяти придут. Наверное, вместе с участковым и Вандышев будет — заместитель начальника. Вандышев всегда все похороны, все юбилеи устраивает. Это его хлебом не корми — дай только какое-нибудь мероприятие организовать. Ведь как строитель он нуль без палочки. И вот надо же! Есть такие люди, всю-то жизнь вместо дела занимаются общественными делами, а выгнать нельзя — не пьют они, не то что я.

И почему это хорошим людям так тяжело жить на белом свете?! Я не о себе, я тут вспомнил одного спившегося мастера из Львова. Где-то мы с ним в Сибири повстречались, и он мне всю ночь о баянах рассказывал. Как же он, братцы, понимал предмет этот! Непостижимо! Просто непостижимо! Он рассказывал, а я музыку его баянов слышал, ей-богу! И вот бросил все, что-то в Сибирь погнало, в бараки, в холод, в пьянство. Кашлял он всю ночь простуженно, плакал даже. За что же такая жизнь, я спрашиваю?!

А у меня сегодня голова четкая, ясная. Это у меня изредка бывает после больших запоев. После особенно сильных. Как будто от сильного удара все немеет, и все четко соображается, и ничего не беспокоит. Все онемеет перед страшной болью, которая придет позднее, часа через два. Нет, теперь уже раньше — через час, я думаю, через полчаса даже. Но только настоящие кошмары будут завтра. А завтра-то я буду дале-еко, завтра-то я буду в больнице, под капельницей — мне не страшно, я все рассчитал. Что? Съели?! Константа Спиридоновна! Не удалось вам речь обвинительную сказать, уж, наверное, заготовили, уж, наверное, ночь готовили, не спали. Что, Марья Ивановна, все подсчеты ваши насчет моей задолженности по профвзносам ко всем чертям собачьим полетели! Я уж о пропитых продуктах из вагончика и не говорю. Хотели пригвоздить меня к столбу, а я не дался! Да? Не удалось заклеймить! Я ведь вчера еще, когда в пьяной горячке метался, видел все ваши трезвые лица с поджатыми губами. А я больше не перенесу вашего негодного суда, слышите! Да я лучше в петлю!

И тут-то меня и осенило. Я все рассчитал — вот балка, веревку я выбрал потолще, чтоб не так больно шее было, ящик, когда его отброшу из-под ног — как раз: ноги сантиметров двадцать до пола не достанут. Минуту я спокойно могу выдержать без воздуха, я уже проверял. А вам сюда добираться пятнадцать ступенек, как раз пятнадцать секунд. Пусть еще пятнадцать секунд на всякие охи-ахи, когда вы увидите тело мое бездыханное в петле — ноги двадцать сантиметров до пола не достают. У меня в запасе еще целых полминуты остается. Так что успеете… из петли вынуть. Ну, и куда же меня? В больницу, конечно, под капельницу. Вы думали меня заклеймить, а я ушел. Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел… Чу! Слышу, слышу сладкие голоса. А я вас не боюсь! Только трясется все. Когда меня вот так начинает трясти и все подпрыгивает перед глазами, мне кажется, что это не я рассыпаюсь на сто осколков, на сто мыслей одновременно, а это мир рассыпается, показывая мне одному свою жгучую тайну непрочности. Ибо все-то его видят прочным, надежным, верным. Ну, пора… поднимаются, скрипят ступенечки… Пора! Что б еще такое напоследок пожелать… Ой, куда ж это я лечу?! — и тут сразу хорошо, темно, покойно стало, славно так… Очнулся — участковый стоит: «Ага, — говорит, — глаза открыл, значит, все в порядке! Ну, брат, поднимайся, в ЛТП поедем…»

2

Это было в ноябре, еще в прошлом году, а в апреле я от Вовки письмо получил. Он писал, что хотел бы после выхода из ЛТП опять работать по специальности и хорошо бы опять в цех к Петру Ивановичу Гаврилову, но не знает, как с Гавриловым связаться, просил помочь. Еще писал, что никто к нему в ЛТП не приезжает, как к другим. К другим приезжают, а к нему — нет. И решил я съездить к нему: знакомы все ж не первый год, о чем-нибудь Вовку попросишь, никогда не откажет. Адрес был на конверте. Сел в электричку — поехал. Потом автобусом, потом пешком через поле. На краю поля несколько розовых строений виднелось. На остановке мне сказали, что это и есть ЛТП.

Иду полем, просторно, солнечно. Приближаюсь к розовым зданиям в веселенькую клеточку. Рядом две женщины домой в соседнюю деревню возвращались. Разговаривают об ЛТП, о его обитателях:

— Посмотрела бы ты, — одна другой говорит, — что здесь творится по субботам, воскресеньям! Толпами родственники идут, сумки им тащат!

— А кто ж идет? — к разговору присоединяюсь.

— Как кто?! Жены, матери… те же самые, что больше всего от них, паразитов, страдают…

Значит, те же самые, что сперва все пороги обегают, чтобы своего мучителя хотя бы на два года устроить сюда, в ЛТП, чтобы два года всей семьей от него отдохнуть. А потом, не пройдет и месяца — бабье сердце отходчиво, — идут, несут, полные сумки вкусных вещей несут, плачут, жалеют.

— Наверное, — сказал я, — еще и бутылку пытаются незаметно сунуть?

— Да они и так выпивают.

— Как?!

— А на работе. Их же возят тут везде, к нам в РСУ привозят, трубу тут недавно варили. Подошла, глянула — интересно же, как им там, в ЛТП в этом. «Мать, а мать, — это они мне, — валенки не возьмешь? Новые». Я глянула, и правда — новые. Цена — бутылка. Теперь цена везде такая, — женщина вздохнула, — бутылка. Ну, я не взяла, так ведь другая взяла… Работать не работают, а восемь рублей в день на человека им плати! Наш начальник сперва по двадцать человек с ЛТП брал, а теперь только пять берет. «Ну их, — говорит, — слишком накладно…»

На повороте мы расстались, женщины пошли дальше, я же свернул к ЛТП. Шел и думал, что же это такое — ЛТП, лечебно-трудовой профилакторий?

Время от времени у нас возникают какие-то новые заведения, какие-то смешанного характера предприятия — ТПК, АПО, завод-втуз, совнархоз, платная автостоянка, плодово-ягодный кооператив и т. д. Часто, не успев создаться, канут в небытие, но, кажется, ЛТП к таким не относится. И как же все это устроено? Как там живет-работает-лечится мой знакомый Вовка С., шанс у него есть хоть какой-то? Я, как и большинство людей, был занят до этого своими вполне трезвыми делами, жил не тужил и не думал ни о каких ЛТП. А чего думать-то! Сам туда не собираюсь, товарищей близких странное это заведение минуло. Ну, есть оно и есть, мало ли что у нас есть! Чтоб мне еще голову ломать и над этим. Где-то там существует оно, как нечто декоративное в заморских странах, мне-то какое дело?!.. Вот как было совсем недавно. А теперь вот иду и не могу ни о чем другом думать. И тяжело как-то на душе. Особенно в такой яркий, солнечный день, как сегодня. Особенно на этом бескрайнем чистом поле. Так тяжело бывает, когда чувствуешь — созрело что-то, требует немедленно своего разрешения, нет никаких сил ждать больше.

Я заметил, что, по крайней мере, последние лет пять, подписывая друзьям открытки к праздникам, обязательно желаю им мирного неба над головою. Мало того, такие же и от них пожелания получаю. Знать, уже в подсознание каждого вошла эта необходимость — мир на земле. Знать, уже действительно на краю стоим. А раз так, то уж никому и ничего доказывать не надо: м и р — всеобщая проблема. И все в сторону отставить — эту проблему решать надо. Мира не будет — будет атомная война, — ведь ничего другого и решать не понадобится. Яснее ясного.

Вот так же назрела и наша внутренняя проблема — злоупотребление алкоголем. Созрела необходимость ее решения. Ведь не только в сознании — в подсознании она теперь у каждого. В печенках! Столько горя, столько слез она несет. Прошло время показух в борьбе с пьянством, прошло время общих призывов и рассуждений. Нечего самих себя обманывать — существующие формы борьбы лишь наводили тень на плетень, коль до сих пор не дали реальных результатов! Что-то срочно делать надо с этим искажением нашей жизни, которое, к сожалению, встречаешь на каждом шагу.

В небольшой приемной я в ожидании дежурного ходил читал развешанные по стенам объявления. «Посылки — один раз в два месяца… Свидания — один раз в три месяца…» Тут же был список разрешаемых продуктов для передачи. Было напоминание должностному лицу, осуществляющему контроль над посылками, о том, что за взятку согласно статье 174 его ждет наказание — от 3 до 8 лет. Здесь было много всяких объявлений, даже тесновато от этого становилось как-то… А еще висел длинный список — «Они позорят нас». Это были нарушители режима, которым добавлялся срок лечения за допущенные нарушения и употребление алкоголя — женщины-попутчицы были правы! Шел длинный в несколько десятков фамилий список: Долматов, Широков, Селезнев, Петров, Иванов, Ефимов… Я читал, и странное чувство охватывало все больше и больше. Я почему-то вспомнил, как недавно плавал по Керженцу, по Волге и во многих деревнях и даже самых маленьких деревеньках видел обелиски с фамилиями погибших на войне, где, могу поклясться, читал эти же самые фамилии — Петров, Широков, Селезнев, Иванов, Ефимов… Но те же жизни геройски прожили.

Потом дежурный отвел меня на проходную, велел обождать замполита. Пока я ждал, одна из групп возвратилась с работы. Человек двадцать. Все в синих куртках и в таких же штанах, в синих беретах. Отдаленно напоминающие морских десантников. Правда, уж слишком были согбенными их спины, слишком устало шаркали они башмаками. И еще такой факт — мимо проходили работающие в ЛТП молоденькие медсестры, санитарки и врачи — и хоть бы один из этих синеблузников взглянул на женский пол! Какие уж тут десантники!

И вот сидим в кабинете у замполита ЛТП — Сергея Михайловича Румянцева. Замполит молод, ни за что не дашь тридцати — строен, зеленоглаз, он полон энергии, доброжелательности. И в то же время по-военному строг, четок. Вовку С. пригласили сюда на свидание. Он очень изменился, осунулся, скулы заострились, глаза какие-то бегающие, голос слабый. Он сидит рядом, еще не может опомниться, мнет берет.

— Ну, как живешь, Вовка? — спрашиваю я.

— Да не тянет, — он в смущении трет остроконечную какую-то без волос макушку, — пока не тянет меня, — и быстрый взгляд в сторону замполита.

— Ну, а потом, когда выйдешь?

Пожимает плечами. А он ведь действительно не знает, как оно все будет потом, когда выйдет отсюда. Впереди еще больше года, еще можно набраться решимости, а пока он не знает, не хочет даже думать, он весь какой-то пришибленный, ему стыдно глядеть мне в глаза. Не-ет, не курорт здесь. Эта поспешность, с какой пожал он мою руку, выхватил нервно свою из-за спины и с жаром пожал мою, это всякий раз стремительное вскакивание с места при появлении в кабинете кого-то из начальства, а самое главное — это согнутая поза, тихий голос, какое-то бритоголовое уныние и всё торопливые, все невпопад как-то расспросы:

— Ну, как там все-то?.. Как там Кисель, все крестиками промышляет?.. А дочки твои как, подросли небось?.. Петровна как?..

Потом вдруг здравая фраза:

— Будь другом, узнай: сколько я за квартиру должен, отсюда ведь можно выплачивать потихоньку.

— Хорошо, узнаю… а за вагон-то выплатил?

— Само собой… немного осталось, а так-то почти выплатил, мне бы теперь еще за квартиру расплатиться, узнаешь?

— Узнаю, конечно… тут, говорят, досрочно можно выйти.

— Хорошо бы, но… — быстрый взгляд в сторону замполита, — хотелось бы деньжат подзаработать.

— У вас отряд какое место в этом месяце занял? — спросил его замполит.

— Только шестое.

— Это почему же только шестое? — сказал я.

— Да есть тут некоторые… — И опять быстрый взгляд на замполита: можно ли говорить? — В общем, есть тут такие, из-за которых отстаем.

— Да, — твердо подтвердил замполит, — у них есть небольшая группа, которая всех назад тянет… Но в общем и целом народ тут сознательный. Например, когда собираем деньги в Фонд мира, обязательно откликнутся все. У нас даже есть тут один, — замполит с удовольствием улыбнулся, — который сам регулярно в Фонд мира пересылает одну и ту же сумму денег. Нам даже официальная бумага пришла из комитета с просьбой как-то отметить данного товарища, наградить. Но мы в дело заглянули, а он — нарушитель… так что, — и замполит развел руками.

Потом пришло время и мы пошли к начальнику ЛТП, которого здесь все зовут «хозяин». По дороге Сергей Михайлович говорил:

— Я ведь до этого был на комсомольской работе, занимался, можно сказать, тем же — воспитанием. Но только сюда, в ЛТП, перейдя, понял, как много брака в нашей воспитательной работе! Как много мы делали для «галочки», абы отчитаться, сделать вид, что все хорошо! Ан нет — брак-то всегда выплывет! И за этот наш прошлый брак приходится сейчас расплачиваться. Ведь даже для женщин сейчас пришлось открыть специальный ЛТП! Женщины вообще спиваются быстрее, страстности, что ли, в них больше, — два-три года, и готово. Ну, это ладно, хоть и ужасно. Но ужаснее, что у них ведь есть дети! Если раньше у нас в городке было две школы для умственно неполноценных детей и к нам свозили со всей области, то теперь и для своих не хватает! А это ведь в основном дети родителей-алкоголиков. Ну, а они подрастут, сами дадут потомство, а? Ведь уродство генетически закрепится — вот что страшно-то!

Начальник ЛТП — подполковник внутренней службы Владимир Васильевич Соколов, высокий крепкий мужчина средних лет, — встретил очень доброжелательно.

— Да, — сказал он, — есть в ЛТП много проблем, которые хотелось бы обсудить, так как давно пришло время. Но как раз с утра сюда приехала одна комиссия, и, к сожалению, сейчас нет времени.

И, договорившись с Владимиром Васильевичем о встрече, мы вернулись в кабинет, где в той же позе в присутствии дежурного с красной повязкой на рукаве дожидался Вовка.

— Вы не поверите, — продолжал замполит разговор, начатый еще по дороге, — некоторых ведь привозят из такой глуши, что впервые здесь телевизор видят! Черные от грязи, в теплотрассе ночевали, даже вот таких. — Тут Сергей Михайлович неожиданно вскочил, быстро расстегнул китель, скособочился, затрясся и стал натурально похож на человека, выходящего из недельного запоя. Где-то даже смахивающего на Борьку Киселева, когда-то жившего в нашем доме на первом этаже.

Я вежливо засмеялся, чтоб как-то вознаградить Сергея Михайловича за это мгновенное перевоплощение. Глянул на Вовку — лицо его было серьезным и грустным. Он, по-видимому, не видел в этой сценке ничего смешного. Да и Сергей Михайлович уже принял нормальный вид, застегнулся на все пуговки, сел за стол и продолжал:

— В изоляторе такого месяц держим, пока отойдет, а то пошлешь куда-нибудь на работу, а он тебе с крыши свалится. Отмоется, отъестся, на человека станет немного похожим. И что интересно — никто не хочет признаться, что он — алкоголик. Мы тут недавно ввели в практику записывать на магнитофон выступления родственников, а потом транслируем эти выступления. Или вот взять письма. Есть такие, что до слез пронимают… тоже транслируем.

— Помогает?

— А как же! Мы все делаем, чтобы пробудить в них какие-то хорошие чувства, и это почти у всех находит благодатный отклик. Мы сделали перед входом в ЛТП детский уголок, видели? Ну так вот, когда приходят сюда жены с детьми, детям есть теперь где поиграть. А вообще детей здесь очень хорошо принимают: скажем, шефы с концертом приезжают — стоит выйти и предупредить: дети! И уже никто не посмеет свистнуть или матюгнуться там — ни-ни! Дети! Детям хлопают больше всего… Или вот еще такой факт — у нас неподалеку есть детский садик, так мы решили взять над ним шефство.

— Вы?!

— Да. А что тут такого? — Замполит пожал плечами. — И вот после работы изготовляем для детишек лопаточки, совочки разные. Так вот, можете себе представить, ведь с полным пониманием отнесся контингент. И даже так: «Эта трубка, — говорит, — тяжела будет для ребенка, я завтра на работе поищу полегче, чтоб лопаточка легонькой вышла!» А вообще, у нас городок хоть и небольшой, но история его богатая. А это поле, на котором наш ЛТП, тоже историческое. Здесь Дмитрий Донской устраивал смотр своему войску, перед тем как идти на Куликово поле. Это наше поле Девичьим называется; видно, женщин, провожающих на бой мужчин, здесь тогда собралось много, а?.. А потом еще Иван Грозный шел через наш городок на Казань. Все это наша история, и мы по мере сил стараемся донести это как-то до контингента. Все это, естественно, входит в нашу воспитательную работу… Вот готовлю список к празднику. — Сергей Михайлович показал мне список издалека. — Более ста человек отмечено, по десять с каждого отряда. За хорошие общественные дела, за хорошую работу — дадим дополнительные свидания, дополнительные посылки, в нашем магазине человек дополнительно отовариться на пять рублей сможет… С женой мы свидание разрешаем на три дня, есть для этого отдельное помещение. Так ведь навезет ему! И сервелат, и шоколад, и шпроты — идешь на работу мимо, так голова от запахов кружится, ну как в ресторане! И ведь что за женский характер такой! Сперва всеми силами сюда старается упрятать муженька, потом жалеть начинает. Тут по субботам, по воскресеньям с сумками идут и идут, прямо шествие какое-то — Жены, матери, сестры… я ж говорил: девичье поле!

Вовке хотелось поговорить, конечно, и он в каждую паузу тихо и торопливо втискивался:

— Я хотел Гаврилову письмишко написать, чтоб, значит, сразу отсюда на работу вернуться.

— Так в чем же дело — пиши! Я и передам. У меня и конверт есть. — Я потянулся к сумке. — Пиши, а я отвезу и в руки передам.

— Да нет… не надо… — замялся Вовка, на замполита глянул.

— Он знает, — строго сказал мне замполит, — что письма проверяют и…

— Ясно, — сказал я, — тогда я на словах все передам, это-то, надеюсь, можно?

— Это можно.

— Ну, и как ты? — в какой уж раз спрашивал я Вовку, а он лишь плечами пожимал:

— Да ничего… как все… — и снова замолкал.

— Они себя считают здесь вроде бы как в армии, — продолжал замполит. — Им так легче ждать эти два года. Ведь никто не сознает себя алкоголиком, ведь не сознаешь, а? — спросил он Вовку, и тот отрицательно повертел головой. — Ну вот, — засмеялся замполит, — и этот не считает, большинство полагает, что попали сюда случайно, вот, мол, гад участковый схватил, руки скрутил, сюда доставил. А ведь чтоб сюда доставить, надо и заявление родственников, и врачей, и милиции, и общественности. Есть, конечно, и такие, кто всю жизнь не злоупотреблял, но случилось горе у человека и запил бедняга, ну, месяц пьет, второй, третий… попадает сюда… Процент излечившихся из таких довольно высок, такому бывает достаточно встряхнуться, оглядеться, ужаснуться — да куда же я, братцы вы мои, попал?! Эти и на «спираль» скорее соглашаются.

— Спираль — что это такое?

— Это ампула, внутримышечно вшивается, потом постепенно рассасывается, а в ней специальное вещество, вступающее в реакцию с алкоголем. Летальный исход обеспечен. По крайней мере, в первые два года после вшивания этой ампулы, по-французски «эспэраль», поэтому и перекрестили в «спираль».

— Это уже серьезно.

— Да. Поэтому только по добровольному согласию. Таких досрочно отпускаем. — Замполит многозначительно посмотрел на Вовку, тот отвел глаза, замполит вздохнул: — Но другому и «спираль» не поможет — или ликвидирует ее каким-нибудь образом, или перетерпит два года и опять за свое.

— И опять сюда?

— А то куда же! У нас тут как-то отец выходит, а сын на его место… Да… Врачи идут к нам неохотно. Хотя и оклады у нас побольше, и за вредность льготы, а… неохотно… тяжело с ними. — И замполит опять вздохнул.

— А чем в свободное время занимаешься? — спросил я Вовку.

— Ну, чем-чем — в футбол с ребятами можно погонять… У нас же площадка своя есть.

— Ого! — не очень натурально воскликнул я. Тягостно было как-то на душе. — Футбол, это хорошо! А я уж и забыл, когда мяч гонял, ну а вообще-то как?

— Да вот хотел бы досрочно попытаться, а с другой стороны, и деньжат бы неплохо скопить хоть немного… а самое главное, — он как-то испытующе-пронзительно взглянул, глаза его подозрительно блеснули, — самое главное — здесь ведь не тянет, нет, честно! Ну а выйдешь — куда? Опять к магазину?!

— Да ведь все от тебя зависеть будет. Вон ты говоришь, что и здесь ухитряются пить. Как?

— Ну, как-как… — неохотно стал мне Вовка объяснять, вяло говорил, уныло, по всему видно было, что для него и для его товарищей по несчастью все это было иным, чем для меня. Чем для замполита даже. Для меня — какая-то смесь недоумения, возмущения. Для замполита — необозримое поле деятельности. А для Вовки? Наверняка ведь какое-то страшное ярмо, от которого ему самостоятельно не освободиться. — Спрашиваешь, как здесь ухитряются пить? — Он недобро усмехнулся, уж не очень-то скрывая слезы, а мне так и совсем тошно стало, усилилось гнетущее чувство, уже не рад я был всему, но только чем же виноват-то я? — Ну, привезут нас, скажем, на работу, — Вовка продолжал, — а там ребята соображают, стакан тебе поднесут, ну и готов! Или самому загнать что-то можно: валенки, ватник — вот тебе и еще стакан. Я-то нет, не пью, — торопливым шепотом говорил он, — не тянет, нет, честно, совсем не тянет! Я только что принял сеанс — двадцать уколов. Еще один приму перед выходом…

— Тогда таблетки будут, — уточнил замполит.

— Ага, таблетки, — кивнул Вовка.

— Ну, а еды хватает? — спросил я, уж очень сильно что-то похудел наш Вовка.

— Хватает… В первые дни не хватало, теперь — ничего… Жить можно.

— Ну, хорошо, что-то идет на питание, а остальные деньги куда? Вы ж зарабатываете здесь.

— Лечение дорогое, — сказал замполит, — вот только «спираль» дешевая: вшить всего-то рубль шестьдесят. Владимир, как? Ведь выйдешь, за двести рублей будешь вшивать, подумай.

— Подумаю, — не поднимая головы, отвечал ему Вовка.

— Подумай, подумай. — Сергей Михайлович листал между тем Вовкино дело.

Я спросил, кивнув на дело:

— Как он?

— Ничего. Тихий.

— Может, досрочно выйдет?

— Ну, о досрочном говорить рано, надо, чтобы половина была.

— А тебе сколько осталось? — спросил я Вовку.

— Семнадцать месяцев, — ответил он, не задумываясь, и видно было, считает дни и ночи, да-а… а выйдет, вернется в поселок, и все опять сначала? Над этим думает, конечно, и, чем ближе к выходу, тем думы те труднее, тяжелее…

Мы распрощались, Вовку увели. С тяжелым чувством я вслед ему смотрел. До ужина будет еще у него политчас, экономическая или какая-то другая учеба, будет лекция о вреде алкоголя, после ужина документальное кино о пользе занятий спортом. Потом пойдут на отдых в казарму, где в два яруса сотня с лишним коек. А утром — опять на работу.

Да, здесь здоровый режим. Пять дней в неделю работа, два дня отдых. Кино, концерты художественной самодеятельности, спортмероприятия, приезды известных артистов. Все здесь строго продумано, расписано по дням, по часам. Вначале трудновато привыкать, а затем ничего — привыкаешь, как признался Вовка. И уже кажется им, что так даже лучше: не надо ни о чем думать, все, что тебе положено, получишь, а чего не положено, никакими путями не добьешься, пиши хоть самому господу богу!

Находящиеся на излечении обращаются к обслуживающему персоналу со словами «товарищ». «Товарищ капитан… товарищ майор…» К ним обращение такое же — «товарищ». Они — не преступники, они больные. Но повсюду замки, проволока, сложная система входа-выхода, запрещение ручных часов и многое, многое другое говорит о том, что лечение здесь п р и н у д и т е л ь н о е. И если ты его нарушишь, уйдешь, скажем, в побег, тебя, разумеется, вернут, но уже осудят на год в такое место, из которого при всем желании не убежишь. А через год опять сюда — долечиваться свои положенные два года.

Тут ведется серьезная политико-воспитательная работа, культурная, спортивная, просветительная и многие прочие виды полезных работ. Есть неплохая библиотека, есть спортинвентарь, художественная самодеятельность, выписываются тонкие и толстые журналы. Тут в первую очередь идут фильмы, которые иногда и на столичные экраны попадают позже. Тут большой коллектив медиков разных специальностей, современное медицинское оборудование… И все же в тягость это принудительное лечение, прививающее отвращение к спиртному. Не болезненно, а именно тягостно, противоестественно как-то. Но уж если общество решило лечить принудительно, так оно и будет!

При всем моем сострадании к этим несчастным душам, в большинстве своем они все-таки за той чертой, через которую, по-видимому, нет возврата. И Вовка С., и Борька Киселев, и многие, многие другие, спускаясь вниз по своим ступенечкам, уже давно из приятных, интересных, небесталанных людей превратились в завзятых выпивох, со всеми соответствующими признаками. Чаще всего — это нечто пошатывающееся, мрачноватое или спящее там, где застал последний градус, или только что очнувшееся, с единственной мыслью в мутных глазах: «Где бы выпить?!» И потенциально они все не только больные, но, увы, уже и социально опасные люди. Неистребимая тяга к спиртному медленно, но верно толкает к преступлению. Сначала это довольно безобидные вещи — снять белье с веревки, украсть у соседа из сарая кроликов, картошку вырыть на чужом поле. А дальше? Ведь обязательно будет и дальше!

И второе, может быть, самое страшное в этом явлении — д е т и! Ради них, ради нашего будущего уже сегодняшнему пьянству надо дать решительный бой. Сейчас же, мне кажется, есть, в деятельности ЛТП какая-то нерешительность. Словно бы с правовой какой-то точки зрения есть тут какие-то сомнения, а отсюда и нерешительность, отсюда и двойственность этого принудительного лечения. А раз двойственность, то и остановилось оно на полпути, заранее обрекая себя на слабую эффективность. Ведь как ни верти, самое сильное на сегодня лечение — «спираль» — применяется лишь на добровольных началах. Хотя конечно же уговаривают, обещают досрочное освобождение. Вызывают: «Ну, решил не пить больше?» — «Решил!» — «Так вшей «спираль». — «Да ну ее…» — «Так ведь решил же!» — «Решил». — «Так в чем же дело?!» И так далее, до бесконечности.

Причем очень часто отказываются от «спирали» люди, действительно решившие после ЛТД не пить ни грамма. Чего, казалось бы, бояться? Но только представил человек все это — и вдруг охватит робость. А ведь действительно — в твоем теле на долгое время (на три года) вдруг поселится нечто инородное. И не просто инородное, но по-особому активное. Тело, которое до сих пор принадлежало тебе лишь одному, теперь уже как будто и не принадлежит! Все потерять было можно, кроме этого, одному тебе до самой смерти принадлежащего. Шапку мог потерять, деньги мог, жену, семью даже, но тело-то всегда при тебе. И вот этого больше не будет?!

Нет, это страшно, это уже психология, и она сидит глубже, чем думалось до этого. «Так завязал?» — «Завязал!» — «Мертво?» — «Мертво!» — «Так вшей «спираль», досрочно выйдешь». — «Да ну ее к лешему, уж лучше как-нибудь без нее…»

Ну а насильно это делать, даже если и нет другого выхода, у кого же рука поднимется! Наш закон видит Человека в самом опустившемся. Уважают человеческое достоинство даже в том, в ком его днем с огнем не отыщешь. Одним словом, всегда человеку дается шанс подняться.

И в то же время находящиеся здесь не голосуют — лишены такого права. Они как бы и вне общества. Как же все-таки к ним относиться? С правовой точки зрения? Ведь именно от этого во многом зависит, как их лечить. Понятно, что принудительно, но вот насколько? Пока же от сегодняшнего принудительного лечения пользы, откровенно говоря, маловато, об этом скажем ниже. И чтоб польза была реальная, по мнению многих, с кем я разговаривал в ЛТП, в горкоме, на производстве, где трудятся они, менять в этой форме многое надо. Пока же не совсем даже и ясно, как менять. Не ясно, что можно, а что нельзя. Опыт за эти годы, конечно, накоплен немалый. Кадры в ЛТП, как правило, профессиональные. Но вот с юридической точки зрения неясность во многом сковывает эффективность данных заведений.

Есть и другие, уже организационные вопросы, требующие разрешения. Например, крайне необходима собственная промзона. Чтоб «контингенту» работать там, где и живут, чтобы не тратить слишком много времени на транспорт. А то ведь не успеешь отвезти людей куда-то в город на работу, как уже пора доставлять обратно в ЛТП на обед. Собственная промзона — меньше соблазнов и выпить где-то на стороне, меньше шансов, закусив удила, удариться в бега. Собственная промзона — и воспитательная мера изоляции, и экономический эффект, так как собственную работу можно организовать гораздо лучше. А это очень важно, ибо ЛТП на полном хозрасчете. Семь рублей с копейками здесь средний заработок в день на каждого. И уж не знаю, как они работают на стороне, здесь же в зоне, на стройке, я видел — работают хорошо. Работают споро, без суеты, ведь большинство имеют хорошую специальность. Ну а если попал без специальности, здесь есть возможность приобрести ее.

Промзона строится, конечно. Но из-за несогласованности с заказчиком строится медленнее, чем хотелось бы. Как раз мой Вовка С. в этот день и работал в промзоне и был весьма доволен, что не надо тратить время на дорогу. А поэтому и заработок хороший. В среднем половина денег уходила на питание, форму, обслугу, лечение. Половина идет в накопление. Десять рублей тебе разрешено в месяц потратить на магазин, прикупить к питанию сахар, масло, пряников. На питание большинство не жалуются, оно примерно соответствует армейскому, но ведь так хочется порою разнообразить хоть немного стол, — возраст-то здесь у большинства далеко не армейский. Вот на это и десятка в месяц. Не густо? Так не на курорте же ты! За хорошую работу, за примерное поведение здесь могут тебя премировать еще пятеркой на магазин — вот, собственно, и все.

Ну а к выходу, к сроку, когда закончится лечение, у многих набегает порядочная сумма. Полторы, две тысячи — не редкость. Правда, и не секрет, что некоторые из лечившихся здесь долгих два года, не успев выйти за ворота ЛТП, поворачивают сразу к магазину, благо он недалеко. Тут же быстро находится «подруга жизни» — на неделю, полторы, пока есть денежки. И от твоих праведных, заработанных ежедневным трудом в течение долгих-долгих двух лет, ничегошеньки вскорости не остается. Вот так-то. Но главное: зачем же все-таки ты был в изоляции от родных и близких целых два года?! Зачем лечился, зачем десятки умных, серьезных людей здесь занимались тобою?!

В ЛТП, о котором здесь речь, ввели небольшое усовершенствование на этот счет — по выходе не давать всех денег, а только на дорогу. Остальные же пересылать по месту жительства. Но вот ведь беда — доехал человек до дому, получил свои кровные и… жаждущий немедленно обмыть свое возвращение, обязательно обмоет. С еще большим размахом. Правда, не на глазах ЛТП, который два года, точно следуя детально разработанным умным программам, лечил бедолагу от пьянства, закрепляя всеми силами в нем отвращение к зеленому змию, а он-то! Неблагодарный!

Есть тут и такие, я уже говорил, кто двух лет не выдерживают и при возможности сбегают. А это уже серьезное преступление, и отвечать приходится по всей строгости. Попала человеку рюмка, когда находился вне зоны — в зоне это исключено! — и всё: пьяному ведь море по колено. Потом будет тяжелое похмелье, раскаивание, но поздно, дело ведь сделано, и надо отвечать.

Таких, разумеется, немного, но они все же есть. И опять-таки причина — организационные неполадки в системе ЛТП. Большинство, конечно, свой срок лечения, как и положено, отбывают до конца. И возвращаются к своему очагу. У кого он еще сохранился. Ведь у многих за это время семьи распадаются окончательно. Так вот, две трети вернувшихся начинают пить опять. Одна треть вроде бы после лечения не пьет. Во всяком случае, так здесь считают товарищи из ЛТП, ибо в течение двух лет, что ЛТП следит за своими бывшими здесь по линии здравоохранения и по линии милиции, на эту одну треть сигналов не поступает и их поэтому считают непьющими. По-видимому же, дело обстоит не совсем так — пьют, но пьют аккуратнее, чем раньше. Пьют и опять попадают в ЛТП, слишком уж высок здесь процент повторников, то есть тех, кто попал сюда повторно. Потом, в эту треть попали и те, естественно, кто дал согласие на «спираль» и уж действительно не пьет эти первые два года хотя бы под страхом смерти. «Спираль» — дело серьезное, уж не один погиб, нарушив запрет. Правда, и здесь выход есть, и можно как-то исхитриться, отделаться и от «спирали» — вырезают, выдирают, короче, освобождаются всеми правдами и неправдами. Чтобы пить, пить, пить! Так что если десять процентов действительно излечившихся наберется, то будет очень хорошо.

А может, и десяти не наберется…

Как раз перед моим отъездом в ЛТП заходил к нам Борька Киселев, дружок Вовки С. Когда-то Борька жил в нашем доме, была семья, жена, дочка. Сейчас нет никого. И вот заходил недавно к нам по старой памяти. Нас с женой не было дома, одни дочки. Они и рассказали, что заходил Киселев. С ним не скучно, если он не слишком пьяный. Дочки в восторге — Киселев ведь на всех музыкальных инструментах играет! На баяне, аккордеоне, гармошке. Они ему дали гитару — на гитаре сыграл! А сам, рассказывали, друг друга перебивая, все на пианино поглядывает, а попросить вроде стесняется. Они его чаем напоили, он сам, конечно, заваривал. Давно ведь пьет одну заварку. Потом все же попросил разрешение на пианино сыграть, не играл, говорит, никогда. И что б вы думали: попробовал-попробовал — и заиграл ведь! Целый вечер рассказывал о жизни и играл… даже петь пытался… Дочки в восторге от него. И очень жалели его. Они ведь помнили, каким он был раньше, лет пять-шесть тому назад, когда семья еще была, когда сам Киселев был не хромой, с двумя глазами… а потом попал, пьяный, под машину.

До сих пор никак не соберется вытащить металлический стержень из ноги, каким перелом скрепляли в больнице. Талантливый человек Киселев! И не только музыкально одарен. Он ведь до сих пор, несмотря на один глаз, что угодно отремонтировать может. Часы, фотоаппарат, пишущую машинку — да что угодно! Принесешь, бывало, еще когда в доме у нас жил, что-нибудь, а он уже руки потирает в предвкушении удовольствия покопаться в хитроумном механизме. Стол освобождает, да просто сбрасывает на пол пустые бутылки, объедки, окурки. Тряпкой стол хорошо протирает, и-и… всё! Тут уж Киселев не отойдет, пока не разберется, а как разберется — обязательно починит. И ведь инструментишко-то у него не ахти какой был! А какие тонкие работы мог. Талант!

И вот все потеряно, по ветру пущено: семья, здоровье, квартира… да и стола-то теперь, поди, нет, и инструмент загнал в тяжкую похмельную минуту. Сколько же таланта потонуло в маленькой рюмке! Сколько же русской силушки пустили мы по ветру! И до сих пор ведь пускаем, богачи, богатыри какие! Выйдешь утром, оглянешься — и сколько же увидишь их, бредущих знакомой тропкой к магазину с зельем. И холодком обдаст ей-ей, и вздрогнет сердце: да что же это творится, люди добрые, на белом свете!

— Наверняка что-то будет, — говорил замполит Румянцев, — мы здесь в ЛТП ждем ужесточения. Скорее всего, время пребывания в ЛТП не будет входить, как раньше, как сейчас то есть, им в стаж работы. Это раз. Срок лечения увеличат, пожалуй, лет до трех-четырех. Это два. Ну а главное, надо больше строить таких заведений, раз это экономически выгодно. И особенно в сельской местности, где они практически отсутствуют. Забрать туда вообще побольше, чтоб другим неповадно было, чтоб не видели мы эти пьяные толпы у винных магазинов, чтоб…

— А если сухой закон?

Замполит пожал плечами:

— Так ведь обязательно тетя Маня какая-нибудь встанет перед тем же Вовкой с бутылкой первача.

— Ну, раз она ему бутылку всучит, другой — увидят Вовку пьяным, увидят другого Вовку или Борьку, и не так уж трудно будет вашу тетю Маню отыскать. Отыскали — и ее, уже вместо сегодняшних ее подопечных, сюда вот, в ЛТП, и упрятать, изолировать от нашего общества, а?

— Ну, теть Мань ведь поменьше будет, чем этих, сегодняшних, экономический эффект уже не тот будет.

— Ее одну сюда на парочку годков упрячь, она трезвыми десятки Вовок и Борек оставит. Ого-го-го какой эффект будет!

— Еще ведь организовать все это как-то надо.

— А как же — для этого у нас и Советская власть!

— Ну а вдруг да многие, а не только отдельные тети Мани начнут самогонку гнать?!

Да, еще бытует кое-где такое опасение. Так вот этого-то никогда и не будет! Я в этом твердо убежден. Дело в том, что психология нормального пьяницы такова, что никогда он не сможет, да и не захочет ждать те несколько дней, пока продукт созреет для употребления. Он и нескольких-то часов не может выдержать. Психология такова, что выпить надо тотчас, в течение ближайшего получаса, самое большее — после перерыва, на который закрылся ближайший магазин. А если выпить можно только завтра, то это вообще не предмет для разговора для нормального пьяницы. Ему сейчас вынь да положь. Так что в массе пьяницы никогда не займутся самогоноварением. Им всегда занимаются более трезвые люди. Кстати, сами почти не злоупотребляющие, а то и совсем непьющие — другая психология. Самогоноварение — это трезвость, это расчет. Следовательно, заниматься самогоноварением будет не так уж и много. Относительно, конечно. На фоне тех сотен тысяч, что пьют сегодня. А раз так, то самогоноварение, наиболее вероятно, ждет следующий результат: или будут гнать так тайно, так осторожно, что смогут напоить и оболванить одного, другого, третьего, и все, — и это никак не скажется на нашем общем нравственном здоровье. Или это приобретет вид массовой распродажи, что сразу выявит адреса всех этих дядь Вань и теть Мань, и тогда изолировать их от общества не составит особого труда. Кстати, для этого не надо и нового закона, есть старый, пользуемся им спустя рукава, вот беда-то!

Я покидал ЛТП. Уходил тем же самым Девичьим полем, не потерявшим до сих пор своего значения и названия. Что же делать?! Что-то ведь срочно надо делать! Все понимают. Все разговоры вокруг только об этом. Понимают не только непьющие, но уже и те, ради которых мой очерк. Замполит рассказывал, что в это страшное для многих заведение уже начинают приходить д о б р о в о л ь н о!

«Спасите! Пропадаю!»

Не дадим же им пропасть! Ради них самих! Ради их детей, жен, матерей, ради оздоровления нашего общества, ради нашего будущего.