Бионическая ворона

Глава 19

Ян Хоу умеет держать лицо. В этом плане многим стоило бы у него поучиться. Однако с языком тела ещё есть, где поработать.

Когда прописываешь реакции людей, их движения, весь комплекс: от угла разворота корпуса до микромимики, это накладывает отпечаток. Ты начинаешь видеть, что человек сделает до того, как само действие произойдет. Понятно, что не всегда. Только когда сосредоточенно всматриваешься.

Это никакое не предвидение. Это чтение, где вместо букваря — физиология.

Хотя и осечки случаются, как то было на пресс-конференции. Разум подмечал несоответствия, но не смог «считать» вытаскивание пластикового пистолетика из игрушки «антистресс». Не нашел в «картотеке» движений и реакций ничего похожего.

Тут было иначе: явная провокация и очевидная реакция.

Режиссер Ян в эту самую минуту намеревался неаристократично съездить по роже нахала. По наглой ехидной роже дяди пломбира.

Стоит тому на полшага приблизиться…

На долю секунды я растерялась. Потому как ответ апперкотом на обвинение-провокацию — верен. По-человечески, по-мужски. Эта ворона понимала и принимала: да что там, я б и сама не прочь заехать говорливому брикету куда-нибудь… Куда может достать дитя моего возраста?

Я даже увидела это — в краткий миг, пока реснички опускались, чтобы быстренько моргнуть — как четко и технично впечатывается кулак Яна Хоу в нижнюю челюсть беспардонного пломбира.

Как того ведет, а башка его не шибко умная запрокидывается, точно полуоторванная голова пластикового пупса. Как на белое капает красное, напитывая строгие линии ворота «акцентным пятном».

М-да, кто-то явно перебрал с дизайнерскими примочками…

Эта ворона зажмурилась, прогоняя перед внутренним взором всю цепочку событий — ещё не случившихся. По их итогу, возможно, в зале прибавится полку беззубых.

У журнашл… у папарацци появится бомбический материал. Впрочем, тут все под соглашением о неразглашении. У прессы он с оговорками, но такому «снаряду» рвануть не дадут.

Однако за пределами люксового зала для первоклассных вечеринок тоже есть жизнь. Кровь офигительно заметна на белом. Несколько удачных щелчков затвора фотокамеры — и слухи хлынут бурным потоком.

При желании тот можно заострить: забить верхние строки местного поисковика запросами вида: «Ян Хоу, скандал на вечеринке в честь премьеры». Подкормленными (не нашими партнерами) акулами пера задать нужное русло.

И вот, нас с нашим «Счастьем» сносит бурным потоком общественного негодования и хейта. Таким, что знаменитый рев «Кантаты Хуанхэ» покажется тихим, еле слышным фоновым шумом.

Да, множество мыслеобразов успело промелькнуть перед глазами вороны за один краткий миг. А затем моя пронырливая рученька схватила с многоярусного блюда с закусками витиеватый поварской шедевр. Нижнюю, вкусную часть немилосердно отломила, а верхушку — свернутый в нечто изысканное, вроде цветка, тонкий ломтик авокадо — метнула вперед.

Может, то было и не авокадо вовсе, а банальный огурец или горькая дыня (гадость редкостная, даже не пробуйте). Не принципиально.

Главное, что «бутон» раскрылся в полете. Угодил, куда нужно — под подошву брикета мороженого, когда тот шагнул-таки навстречу Яну Хоу. Осклабился ещё так поганенько, что у любого рука потянулась бы — вмазать, стереть эту гнусную ухмылку честным кулаком.

Пломбир нарывался, и делал это намеренно. Расчет оказался верен: режиссер Ян вместо слов вдарил снизу, в нагло задранный подбородок, такой незащищенный, что хоть центр мишени рисуй. С припиской: здесь уязвимая точка.

Но ворона уже метнула «бутончик», и дорогой ботинок успешно на него наступил. Брикетик мог бы удержаться, если бы не лужа натекшего шампанского — след недавнего: «Ой», — от девы-фламинго.

Одна нога проскользила по авокадо (или что там оно было, полупрозрачно-зеленоватое), другая по недешевой «шипучке».

Удар режиссера Яна пришелся в воздух.

Его цель ускользнула в самом прямом смысле.

Удачно, что пломбир попытался не сверзиться, и, чуть не хватаясь за воздух, выдал нечто комично-акробатичное. Грохнулся он не под ноги Яна Хоу, а малость вбок.

Скосило брикетик, да ещё скособочило.

Раздались негероическое: «Бу-ух!» и треск разорванной материи.

Штанов? По шву?

Мироздание, скажи, что да!

Щеглу тоже пришлось искать равновесие: замах-то был мощный, а ушел «вхолостую». Но режиссер Ян устоял, а его оппонент лежал и морщился, жуя (или пытаясь выплюнуть?) золотистый галстук.

Тот весьма кстати потерял зажим и пришлепнул по озадаченной физиономии жертву моего прицельного метания.

— М-м-ы… — сообщила жертва.

Публика исполняла роли статистов в немом кино: все эти гламурные персоны растерялись. Они просто не понимали, как им реагировать на столь абсурдную ситуацию.

Значит, нужно им подсказать.

Да, вот теперь самое время для заливистого детского смеха.

И ворона превосходно сыграла эту роль.

Как и все прочие.

Шанхай в эту пору — город контрастов. Уже видны «мазки» будущего лоска и роскоши небоскребов района Пудун, но здесь же, чуть отойди в сторону, стыдливо кучкуются ветхие домишки. Воздух пахнет бензином, куревом и вонючим тофу.

Когда я приезжала сюда ради съемок, машину подавали на парковку. Из салона автомобиля премиум-класса диссонанс «лоскутов» старого пригорода, почти деревни, и сверкающих небоскребов как будто бы не бросался в глаза.

Не присматривалась? Глядела только ввысь, ведь птицу зовет небо? Искала красивое?

Похоже, как-то так.

Этот визит другой. Поначалу сверхнасыщенный, с плотным, чуть ли не поминутным расписанием встреч, в день вечеринки дал нам пару свободных часов. На долгую прогулку этого не хватило бы. Мы решили ограничиться ближайшими окрестностями.

И всмотрелись. В разное.

Подсветка с набережной Вайтань сияет, отблески играют в речной воде. Там — строгий силуэт колониального района, здесь, чуть в стороне от новеньких футуристичных зданий, тетушка моет ночные горшки. В старых-то домах будущего делового центра Шанхая канализация и унитазы — роскошь.

Да и к чему благоустраивать то, что вот-вот пойдет под расселение и снос?

Лет через десять район Пудун будет не узнать. От развалюх не останется и следа. Дедули не будут принимать ванну на улице перед домом (в плавках, с намыливанием всего деда). Пузатые дядьки в трусах и с бамбуковыми веерами не станут играть на мостовой в маджонг.

Вскоре здесь всё переменится до неузнаваемости.

То, что в настоящем: что же, так и выглядит (и так пахнет) время больших перемен.

О том, переменится ли моё (и мамино) отношение к режиссеру Яну, думать не хотелось. Оттого я и попросилась немножко постоять на улице. Не мчать сразу за щеглом, в спешке покинувшим банкет.

Уверена, найдется объяснение поведению брикета мороженого. И его обвинениям.

Но как же я не люблю такие разговоры! Вроде бы не суд, обвинения не выдвигаются, а сторона «ответчика» испытывает давление. И стыд?

Хочу верить, что режиссеру Яну стыдиться нечего.

Всё, хватит оттягивать неизбежное. А то весь спонсорский прикид завоняется. Образ из коллекции «Дети — это будущее». Немного похож на подиумный вариант из «Счастья», но попроще.

При проходке, как сейчас помню, жутко мешал длинный «хвост». Здесь его нет. И без того неудобно: ткань жесткая, колючая. Зато вид у Мэй-Мэй узнаваемый.

Этот наряд я, конечно, больше ни в жизнь не надену. Однако он дорог мне, как память.

Щегол нас ждал. Сидел в своем номере с видом на реку, не включая света.

Только огни подсветки зданий той стороны. И дым.

— Не знала, что вы курите, — выдала Мэйхуа.

С удивлением и легким укором: она же пришла с ребенком, а он должен был это предвидеть.

— Не курю, — щелкнул выключателем и сощурился от яркого света Ян Хоу. — Простите.

— Мы понимаем, — озвучила ворона.

И прошествовала внутрь. Никто же не думал, что я пустила бы маму в номер к мужчине? Одну, впотьмах?

Речь не о супружеской неверности, а о том, как подобный визит могут истолковать чужие люди.

Всегда кто-то оказывается в неудачное время в неудачном месте.

— Тот человек на премьере, — устроившись на краешке дивана, спросила мамочка. — Был режиссер У? Из студии Хуань?

У-упавший неудачненько.

Кто запамятовал: У есть режиссер и совладелец киностудии Хуань, с логотипом в виде одноглазой лисицы с тремя хвостами. Именно он был тем, кто в позапрошлом году «срежиссировал» обвинения нашего щегла в жестоком обращении с актерами (с одной конкретной актрисулькой).

То скандальное интервью от девицы Ян (как баран), чуть не утопившей перед тем ворону в пруду, могло пустить ко дну карьеру Яна Хоу. Если бы наши не докопались до правды.

Тогда же дуэт Бу-Ян и их помощники ушли из Лотоса, с длительной (только-только истекшей) «неконкуренцией».

По дороге мать моя госпожа директор сделала пару уточняющих звонков. Впрочем, мы и до подтверждения догадались о личности брикета мороженого.

Липкий, противный, завистливый режиссеришка. Тот, кто фабрикует обвинения, не заслуживает ничего, кроме уничижительных обращений да прозвищ.

Впрочем, в официальной обстановке придется звать его «режиссер У». Но делать я это стану, ежели придется, без уважения.

— Он самый, — кивнул Ян Хоу. — Один из самых кассовых молодых режиссеров китайских фильмов ужасов наших дней. Сериалы ему удаются хуже, всё же У всегда тяготел к краткости и емкости.

Звучало как-то… тускло. Режиссер Ян словно выгорел. Только в отношении пломбира или вообще?

Если первое, не страшно. Второе — катастрофа.

— Хочу, чтобы вы знали, — заверила Мэйхуа. — Мы с Мэйли здесь не для того, чтобы вызнавать что-либо. И вы ничего не должны объяснять. Ни нам, ни кому-то ещё. Мы зашли, чтобы убедиться: наш незаменимый сотрудник в порядке.

— И поддержать, — поддакнула эта ворона то, что взрослым озвучивать не полагается (снова эти глупые заморочки с «лицом»). — В смысле: и я, и мама, и все-все в нашей студии. Мы все — за вас. И доверяем вам, режиссер Ян.

Вот ещё, чтобы голословные обвинения первого встречного пломбира заставили нас всерьез усомниться в щегле.

Верю, что на площадке мог произойти несчастный случай. Будь то остановка сердца или обрыв стального троса.

И даже если бы трагедия произошла по недосмотру, то винить режиссера? Позвольте, не он отвечает за технические вопросы. Для этого существуют специально обученные люди, они за эту работу получают зарплату.

Никто не застрахован, знаете ли. Так и на улице можно поймать черепушкой падающую сосульку. Жизнь вообще полна неожиданностей.

— Бу Сунлиня ты зовешь дядюшкой, — пожурил меня щегол. — Он — дядя-белка, а я — режиссер Ян. Я такой страшный?

Потрясла головушкой.

— Вы такой значительный, — поспешила успокоить.

Что-то, смахивающее на улыбку, мелькнуло в его глазах.

— Мне следовало рассказать вам о происшествии с каскадером до подписания контракта, — обратился щегол к моей замечательной. — Так как это может косвенно повлиять и на студию Бай Хэ.

— Вы не обязаны, — мягко напомнила о сказанном ранее мама.

— И тем не менее, я скажу, — бескомпромиссно ответил Ян Хоу. — Это случилось, когда я работал в Лотос-Фильм. Сцена подразумевала сложный трюк. Для профессионала сложный. Актера привлекать к такому, если он не обучен, даже мне не пришло бы в голову.

— О, — то ли громко вздохнула, то ли кашлянула мамочка.

— Представьте себе, я тоже знаю меру, — сообщил щегол. — И границы допустимого. Собственно, тогда был именно такой случай. Не стану углубляться в детали. Суть в том, что каскадер не приступил к выполнению трюка по команде. Позже выяснилось, что мужчина еще накануне жаловался на давящую боль в груди, но жена сказала ему: «Иди и раздобудь денег на обучение нашего ребенка». И он пошел, но не вернулся. Врачи сказали: остановка сердца. Семья обвинила студию… Лотос-фильм выплатили им компенсацию. Стандартную для таких случаев. Я тогда крепко поругался с руководством киностудии. Считал, мы должны дать этим людям больше. Их кормилец ушел, пусть не по нашей вине, но на нашей съемочной площадке. На моей площадке! Я заявил, что сам дам им денег, раз у студии с этим трудности.

«С деньгами или с совестью?» — хотелось спросить, но эта ворона задавила порыв.

— Продюсер Пэй запретил мне приближаться к семье пострадавшего, — Ян Хоу скривился. — Так как это могли растолковать, как признание вины студии. Недоброжелателям плевать на медицинские заключения. И на логику тоже. Главное, чтобы им дали повод пустить слухи. Пэй был прав — со своей стороны. Он защищал репутацию Лотос-фильм.

Режиссер покачал головой.

— Вы всё равно пошли к ним? — тонким голосом спросила я.

Не могла не спросить.

— Верно, — кивнул он. — Пришел выразить им соболезнования. И дать им чек. Там была мать умершего и… Сцена получилась не из легких. А на следующий день Пэй размахивал перед моим лицом фотографиями с похорон. Со студии требовали денег за удаление пленки.

Наверняка, где-то по пути ныкался один из «сынов собаки», папарацци. Разнюхивал. Такие новости, как ни стараются не выпускать их за пределы съемочной площадки, всё равно просачиваются. Как пар. Они слишком горячи, чтобы оставаться внутри «кастрюли».

— Они заплатили? — спросила мать моя госпожа директор.

Не исключено, что в познавательных целях: как следует поступать (или нет) в щепетильных ситуациях такого рода.

— Да, и взяли средства из бюджета моей дорамы, — усмехнулся режиссер Ян. — Чтобы я, цитирую: «Научился осознавать последствия благородных душевных порывов».

Пленку, может, и удалили. Но сболтнуть кому-то успели. Раз брикет мороженого вызнал — и с уверенностью бросался обвинениями.

Это не история с котенком, которую вообще-то зрители подняли. Любитель и создатель фильмов ужасов в псевдоисторическом «гаремнике» действительно очень уж реалистично снял, как милый белый котенок ест со стола наложницы, а затем… Вы понимаете.

Белоснежный окрас котика и тут выступал в качестве символа. Помните: белая лента в волосах девушки говорит о скорой беде. Белая шерстка котика…

Пломбир сам в белом явился на мероприятие. Разбавил белизну золотом, но костюм-то больше для похорон подходил, чем для радостного торжества.

— Постойте, — мамочка расширила глаза. — Лотос-фильм поставил под угрозу свой сериал. Чтобы вас наказать?

— Позже нашлись и новый инвестор, и средства, — покачал головой щегол. — Продюсер Пэй не враг себе. Он бы не допустил срыва съемок или провала дорамы. Он хотел показать, как глубоко разочарован моим решением. И с тех пор всё… разладилось.

— Мы успели заметить, — поежилась эта ворона.

Нельзя забыть, в какой «теплой» атмосфере проходили съемки «Дела о фарфоровой кукле».

— Что до второго заявления режиссера У, — глухо, но решительно перешел к «продолжению» Ян Хоу. — Он прав. Джия погибла из-за меня.

Мама хватанула ртом воздух.

Я же уставилась на режиссера, ожидая услышать больше.

Имя было произнесено слишком… глубоко. Слишком лично.

Режиссер потянулся за пиджаком. Достал из внутреннего кармана бумажник, а из него — фотокарточку.

Пока он возился, я успела подумать о ещё одном отличии Шанхая от Бэйцзина. Тут частенько называются на иностранный манер, ставя фамилию после имени, и «западными» именами. Почему-то часто выбирают имена, начинающиеся с «д-ж».

Больше Джейсонов, Джессик и прочих Джеков можно встретить разве что в Гонконге и Макао. Бывших британских концессиях. Впрочем, на той стороне реки тоже колониальный район (и он здесь не один такой) раскинулся.

Режиссер Ян с полминуты держал в руке, а затем протянул нам с мамой фотокарточку.

На ней чуть заметно улыбалась миловидная девушка с теплыми карими глазами. Я её как будто где-то видела.

— Это Джия Ян, — слова казались тяжелыми, как камни в мостовой на фотографии. — Моя жена.