Бионическая ворона

Глава 7

Наверное, все знают эту детскую страшилку. Темной-темной ночью в темном-темном доме была темная-темная комната. В темной-темной комнате на черном-черном столе стоял черный-черный гроб. Из черного-черного гроба выскакивала черная-черная рука: «Отдай моё сердце!!!»

Последнюю фразу полагалось выкрикивать истеричным голосом, пуча глаза и корча жуткие гримасы.

Так вот: здесь у нас имелись расхождения. Столы и правда были почти черные. Или от старости, или (что вероятнее) сорт древесины такой. Ну ещё покраска с лаком, как вариант. Гробы — не черные. И никакие руки из них не выскакивали.

Два фигурно и — прям охота сказать — любовно вырезанные изделия больше напоминали темный шоколад. Только дополнительно покрытый блестящим лаком.

Один ещё и украшен искусной резьбой.

Я зашла в комнату, позабыв про ненадежность досок. Любопытство вело!

Ага. На втором резьба тоже есть, но простая. Прямые линии по бокам да иероглиф «шу» (долголетие) с торца. Хм…

Я точно чего-то не понимаю в колбасных обрезках… и в гробовых «нарезках». Хотя, если не путаю, это может означать, что человек прожил долгую жизнь.

На длинных боковинах второго изделия впечатляюще детально вырезана птица. Феникс? Или павлин.

Ещё и по крышке растительный узор.

— Красивое, — протянула я со странным (всё-таки повод очень уж специфический) восхищением. — А ты внутрь заглядывал?

Я привстала на цыпочки: стульев или лесенок перед гробами не разметили. Упущение, я считаю.

— Ты чего? — потянул меня на себя Ли Чжун. — Нельзя.

— Если гроб открыли, в него кто-то должен лечь, — кашлянули сзади.

Я на автомате развернулась. Пока изучали резьбу и прочее, мы зашли в темноту. Свет шел только от дверей.

И в этом свете, в дверном проеме стояла наша старенькая бабушка.

Светлый засаленный фартук поверх невзрачного домашнего платья. Седые волосы собраны в пучок, но отдельные волосинки выбились и топорщатся, словно одуванчик. Или нимб.

Померещится же. Я потрясла головой: ни разу не похожи волосинки на какие-то ангельские атрибуты.

— Когда я была, вот как ты, — старушка указала рукой на ворону. — Моя бабушка так говорила. А теперь я — вам, неугомонные. Ничему вас в городе не учат. Ни малейшего почтения! А если бы в дыру провалились? Полы тут — старше меня с дедом, вместе взятых. Хорошо, Бинбин заметила вас, да мне сказала. А то так и до беды недалеко.

«Маленькая жалобщица», — мысленно припечатала я сестрицу-лисицу.

Ещё очень хотелось добавить без перевода, чистой транскрипцией про серую лису-оборотня. Это будет звучать: « Huīsè húli jīng». Хули-цзин, она же (ворона не ругается, а произносит на пиньин!) ху-яо, это такое мифическое существо, волшебная лиса. Родственница, так сказать, соседским кумихо с кицунэ.

Так по-серому «huīsè» по-лисьему « húli» поступать, трезвонить о наших с Чжуном делах… Ладно, будем считать, что это была такая «мстя» за прошлогоднее падение носопыркой в куриный помет.

— Раз ты уже здесь, бабушка, может, объяснишь нам, незнающим, — изобразила я милого детеныша, которого нельзя обижать отказом. — Зачем и чьи здесь стоят гробы?

— Тот — мужнин, — махнула кухонной тряпицей бабушка. — А этот вот — мой.

— Кхе-кхе, — закашлялась эта ворона. — Вы же… м-м… живые?

Серьезно, а как ещё сформулировать?

«Бабушка, я ещё не снялась в роли девочки, видящей призраков. Меня такому не учили пока. Значит, ты не дух, а живая бабушка».

Так? Бред же.

— И что? — покачала головой бабуля. — Сегодня мы есть, завтра нет. Белое дело справлять — дорого. Знаешь, сколько за хороший гроб берет туфуцзы? Всё на детей-внуков взваливать? Нет уж. Пока муж в силе был, смастерил для нас гробы. Они и по размерам, и — когда нести их будут — перед соседями не стыдно. Поглядите, внуки, какую красоту для меня ваш дед сотворил.

И такая нежность звенела в её голосе! Такая признательность.

М-да, некоторые подарки здесь всё же значимее и дороже слов.

Выражение: «По гроб жизни обязан», — обрело здесь неожиданное применение. Внезапно.

А упомянутый туфуцзы — это гробовых дел мастер, гробовщик, по-нашему.

Еле вспомнила значение. Белое дело, что чуть раньше звучало из бабушкиных уст, это образное противопоставление «красному делу», свадьбе.

Красный — радость, энергия, жизнь. Белый — это отсутствие цвета. Увядание, пустота, выход за грань. Белые одежды надевают в знак траура.

Ещё — этого придерживаются не всегда, но с подсказки мамы я несколько раз подмечала — в дорамах белый цветок в волосах девушки предвещает несчастье. Из традиционной оперы пошло. Там же белый макияж указывал на героя-предателя.

Все эти (и другие) тонкости следует знать. При создании историй может пригодится.

Я всё ещё мало знаю о нравах и традициях местных. Учиться, учиться и ещё раз учиться.

— Ты права, бабушка, — кивнула я. — Резьба очень красивая. Спасибо за урок!

— Спасибо, бабушка! — согнулся в поклоне брат Чжун.

— Поглазели — и будет, — сурово высказала наша маленькая сухонькая бабуля. — Брысь.

Мы с честным братом послушались. Бабулечка у нас крохотная, но грозная.

Очень надеюсь, что эти резные изделия им с дедом ещё много-много лет не пригодятся.

— Ты чего такой насупленный? — спросила я братишку чуть позже, во дворе.

— Девчонок и младших бить нельзя, — нахмурился Чжун. — Бинбин нарывается. Неплохо бы ещё раз её проучить.

— Завидует, — отмахнулась эта ворона. — Не обращай внимания. Нам, звездам кинематографа, настоящим и будущим, нет дела до происков мелких пакостников и завистников.

— Э? — залип, слушая мою речь, брательник-подельник. — Ты вообще о чем сейчас?

— Братец мой, — я потерла ладошки и (немного хищно) улыбнулась. — Ты когда-нибудь играл на пианино?

Жадность порождает бедность. Захапать себе все детские роли в биониках — это крайне заманчиво. Но надо ли?

Пусть музыкально одаренного ребенка сыграет Ли Чжун с его длинными пальцами пианиста. Не умеет? Научим. Хотя бы минимум за пару месяцев в него вложит материально простимулированный репетитор.

В актерство не умеет? А для этих уроков у него есть младшая сестра. Я знаю всю роль ребенка-пианиста, до мельчайших мимических выражений. Не говоря о словах — эта ворона сама писала диалоги.

Братик у меня далеко не дурак. Хоть и вырос в деревне.

Вон, батя мой тоже деревенский. Он же — лучший игрок в вэйци в институте. А сейчас родитель бешеными темпами развивает свое дело. В столице Поднебесной.

Не происхождение определяет остроту ума.

Если у нас с ним получится, может — шансы далеки от ста процентов, но и не совсем нулевые — выйдет ускорить оформление покупки недвижимости в столице для родителей юного дарования. И воссоединение семьи — в условиях большого города. С хорошими школами.

Так, разогналась. Ребенок в шоке, уставился на меня неимоверно большими (для китайца) гляделками.

— Я только на самодельной трещотке умею, — наконец «отвис» будущий «лидер всемирного сопротивления». — И немного на барабанах. Ноты знаю, в школе учили. Но у нас простая деревенская школа. Инструментов музыкальных в ней нет. Зачем спрашиваешь?

Джону Коннору в оригинальном сценарии «Судного дня» десять. Помню, что во втором фильме (а на нем и стоило закончить историю) Джона играл тринадцатилетний пацан.

При всем желании «тех самых» актеров использовать не получится. Разница во времени — даже если я их найду, и как-то сумею вписать в измененный сценарий… Возраст. Время безжалостно. Ребенка сыграть, будучи взрослым, невозможно.

И да… Это был самый грустный результат долгих, тщательных, многократных поисков в забугорном интернете, но… Такого режиссера (сценариста, продюсера и прочая, изначально так и вовсе — художника по костюмам), как Джеймс Кэмерон, эта ворона не обнаружила.

Отсутствие в мире Терминаторов (первых двух) не показатель. Что-то могло пойти не так, вдохновение заблудилось на подходе… Но Чужих снимал другой человек. Титаника нет!

Я напрягла память и вспомнила ещё два фильма: Бездна и Правдивая ложь. Отсутствуют. Из недр памяти извлекла даже Ксеногенезис… Зря напрягалась.

Этих историй мир не знал. Как и самого Джеймса. Никаких упоминаний. И это — по вороньему мнению — потеря для мира.

Помню, как ревела — подростком, с подругой в обнимку — на «Титанике»… И как захватывало дух «На гребне волны». Здесь этого не случится.

Кроме как продолжать поиски — алгоритмы же совершенствуются — и надеяться, что персонаж сей есть, но не пробился в киноиндустрию, у меня нет особых идей. Нанимать частных детективов, живя (с рождения) в Срединном государстве, чтобы поискали в США и Канаде, затея дурно пахнущая. Чреватая последствиями.

И, если всё же найду его — приложу все усилия, чтобы он смог реализовать свой творческий потенциал.

Но сейчас не о том речь. Время для рефлексий неподходящее. Я смотрю на брата — и вижу в нем азиатского Джона Коннора. В этом ребенке есть искра. И, что не менее важно — искренность.

Ли Чжун, хоть и вытянулся, всё ещё довольно худенький. Смотрится чуть помладше своих — как раз! — десяти.

Чтобы взять братишку в (стыренный) боевик, ему следует перед этим «засветиться» на экранах. Дебютировать. Роль юного пианиста в «Бионической жизни» отлично подойдет.

Ради такого дела лично попрошу режиссера Яна взять на роль пацана «по связям».

Эта же эпизодическая роль станет тестом: потянет куда более важную задачу Ли Чжун, или не стоит и пытаться его в эту роль «пропихивать».

— Хочу попросить маму взять тебя в дораму, — слегка изменила цепочку связей эта ворона. — На роль мальчика-пианиста. Это маленькая, но важная и ответственная роль. Хочешь попробовать?

— Нет? — потер голову и ошарашенно уставился на меня Ли Чжун.

Ломает мне все планы, только-только ровненько выстроенные в моей голове.

— Подумай лучше, — надавила голосом эта ворона.

— Играть? В дораме? — затряс головушкой брат. — Изображать кого-то? Извини, умная младшая сестра, но твой честный брат не сумеет притвориться кем-то другим.

— В том и суть, — я наставительно подняла указательный палец. — Притворяются только плохие актеры. Бездарности. Хорошие, настоящие — вживаются в роль. Они ненадолго перестают быть собой. И живут перед камерой или на сцене жизнью своего героя. Живут честно — честнее некуда.

У пацана брови от моих откровений ползли вверх. Как две черные ворсистые гусенички. Я в какой-то момент живо представила, как они уползают за линию роста волос, да там и теряются.

— И ты так делаешь? — спросил с придыханием (это же настоящая тайна, и ему её открывают) Ли Чжун.

— Конечно, — я поймала зрительный контакт. — И научу тебя, честный брат.

До отъезда мы с братом Чжуном каждую свободную минутку учили роль. Разбирали до мельчайших подробностей, что думает и чувствует его герой в разные моменты.

Батя подсобил: сгонял в Гуанчжоу, чтобы распечатать спешно пересланные из столицы листы со сценарием нужного эпизода. Ближе-то всё закрыто — праздники.

Листы нужны были не мне, а брату. Ну и для того, чтоб хотя бы иллюзию «конспирации» сохранить.

Честно: этой вороне начхать с черепичной крыши дома предков, что этими уроками я показывала куда больше, чем может знать дитя моего возраста.

Я вытряхивала свою память и собственные наработки. Подходящие методики — из программы обучения в «театралке».

Эти несколько дней — основа для будущего моего хорошего друга и близкого родственника. Речь о «теле», ну и что?

Возможно, Ли Чжун не станет великим актером. Ничего. Если эта роль ускорит его воссоединение с родителями в Бэйцзине — уже не зря старались.

Тем более, что парень выкладывался по полной. Пусть не сразу, но я его заинтересовала «магией» перевоплощения. Брат Чжун очень старался. И у него начало получаться.

Перед самым нашим отъездом привезли цифровое пианино. О репетиторе договорилась Мэйхуа. Она же оплатила весь «банкет». Было из чего: за историю с призраками гонорар Мэй-Мэй начислили по вполне себе «взрослому» тарифу.

Восемь с половиной миллионов юаней, и по три тысячи юаней за каждый съемочный день. Это всё ещё не близко к уровню оплаты топ-звезд, там нынче до полумиллиона за день может доходить. Но выше «планки» средненького (в плане известности) актера.

Словом, есть, к чему стремиться, но и дна уже не видать.

И теперь, распрощавшись с родственниками и выдав указания Ли Чжуну (одно из главных: «Если что-то непонятно, звони моей маме, вместе разберемся»), мы выдвигались в Шанхай.

Недавно наш «шкафчик» Жуй Синь там снимался, теперь пришла моя очередь.

Февраль 2002, Шанхай, КНР.

Вообще, мы уже бывали в этой локации. Но времени на осмотр не находилось: то ранний выезд по плану, то самолет нам махал серебристым крылом…

В этот раз по времени и маневрам мы тоже сильно ограничены. За десять дней желательно отснять все мои сцены. Но нам сняли номер-люкс в здешнем Grand Hyatt. Это в башне Цзинь Мао (золотое процветание), в районе Пудун.

Место, где ещё десять лет назад зеленели рисовые поля и огородики. С закладки телебашни — Жемчужину Востока, наверное, почти все хоть раз, да видели — началась масштабная стройка. Она и сейчас идет полным ходом. Каждый год район меняется. Небоскребы вырастают, что те грибы после дождя.

При этом другая сторона реки практически неизменна: там колониальный район. «Фон» в виде новеньких высоток, конечно, преображается, но постройки на набережной Вайтань изменения не затрагивают.

О том, почему в Срединном государстве появились концессии и, как следствие, нетипичная застройка, я уже упоминала. Повторяться не хочу. Любознательные сами могут поинтересоваться невеселыми подробностями.

Увы: на видах из окна моё изучение огромадного города по сути и закончилось. Не считать же за экскурсии поездки до съемочной площадки?

Началась работа. История, в которой у меня не главная, но по-настоящему значимая роль.

Моя героиня с раннего детства слепа на один глаз. Она с этим свыклась, да и второй глаз — зрячий. Недостаток этот почти не доставляет ей проблем.

Пока её отец не получает повышение. И они всей семьей не переезжают в другой город. Новый дом с изумительным цветущим садом (собственно, ради живых цветов мы снимаем на юге), много всего интересного для ребенка.

В том числе — обитатели дома. Не вполне живые.

Впервые малышка видит призрака в день приезда, и он почти сразу же уходит, растворяется в зарослях роз и иных кустарников.

Девочка, конечно же, рассказывает взрослым о необычной встрече, но ей не верят. Дитю привиделось.

Ещё одно повышение отца-чиновника перемещает семью в столицу. Дом им предоставляют. Пустой… Но не совсем.

Девочка уверена, что разговаривает с обычной женщиной… Пока та не приводит ребенка к колодцу на боковом дворе. И не сообщает, что там, внизу, её тело. Третьего дня там очутилось.

Малышка только тут и замечает, что собеседница как-то слегка размывается, а ещё от неё что-то вроде дымки исходит.

Логика «дымчатости» в сериале примерно такая: те, кто совсем недавно умер и стал призраком, выглядят почти как живые. Только их никто не видит (кроме особо одаренных). Чем больше времени проходит, тем меньше дух «держится» за свой облик. И тем условнее, призрачнее, он становится.

Интересно придумали. Люблю «обоснуи».

Собственно, утром ребенок будит весь дом. Рассказывает о ночной встрече. Настаивает на проверке колодца.

Небезрезультатно: тело находят, начинается расследование.

Бойкие и харизматичные герои выясняют обстоятельства смерти несчастной, восстанавливают для неё справедливость. И проводят для неё церемонию погребения — так душа сможет, наконец, обрести покой.

Потому что правильно — со всем почтением — захороненные люди не становятся призраками, не ищут возмездия.

Собственно, драма — о справедливости. В форме детектива с элементами мистики. Даже не ужас: неупокоенные души вовсе не пугают малышку. Скорее, вызывают у неё сочувствие. Желание помочь.

В дораме даже место для юмора — и не самого черного — находится.

Так, по ходу сорока с чем-то серий, ребенок перемещается по локациям (кое-где обоснования сильно притянуты за уши, ну да ладно), общается с душами умерших. Помогает следователям передачей показаний от неживых свидетелей (они же, как правило, и жертвы).

Каждая история вроде как отдельная, но все они тонкими полупрозрачными ниточками переплетены между собой. В итоге к финалу сплетается масштабное полотно с разветвленным заговором против Империи.

Когда восходит красная луна, духи получают больше сил. Могут перемещаться на большое расстояние от места, где оборвался их жизненный путь, и началось посмертное бдение.

Неупокоенные слетаются, чтобы донести вести о подготовке к восстанию. Мчат к той, что способна их видеть и слышать.

Эта часть истории как раз и запечатлена на постере.

Девочка моя становится голосом тех, кого нет.

Смелые и достойные верноподданные — с помощью тех голосов — предотвращают мятеж. Вершится правосудие. Для жертв устраивают прощальную церемонию.

Добро торжествует, а души несчастных находят покой.

Они уходят с улыбками. Один за другим растворяются в воздухе. Перед этим кто-то гладит малышку по голове, кто-то кладет ладонь поверх кулака на уровне сердца — как знак уважения.

С каждым следующим ушедшим девочка всё явственней расправляет плечи. Словно давящий на них груз уменьшается.

Как по мне — это счастливый финал.