Битва, изменившая мир. Кёниггрец, 3 июля 1866 г.

Глава 1. Германский дуализм

Династия Габсбургов уже в позднее Средневековье принадлежала к числу наиболее могущественных в Европе. В первой половине XVI века под ее властью находились Кастилия и Арагон, Нидерланды, ряд итальянских княжеств, Австрия, Богемия и Венгрия, а также колонии в Западном полушарии. Габсбурги прочно удерживали в своих руках корону Священной Римской империи германской нации, дававшую им формальное первенство среди всех монархов Европы. Об императоре Карле V говорили, что над его владениями никогда не заходит солнце. Хотя Карлу V так и не удалось построить универсальную христианскую империю, о которой он мечтал, а свое огромное наследство он был вынужден разделить между сыном и братом (так появились две ветви Габсбургов — испанская и австрийская), гегемония династии в Европе была несомненной. В течение XVII века позиции Габсбургов ослабли: по итогам Тридцатилетней войны немецкие князья получили практически полную независимость от императора, а испанская ветвь к концу столетия пресеклась. Тем не менее Австрия оставалась одной из великих европейских держав, владения и интересы которой простирались от Северного моря до Балкан.

Гораздо более стремительным и загадочным оказалось возвышение Пруссии. В середине XVII века династия Гогенцоллернов правила сравнительно небольшим княжеством Бранденбург на северо-востоке Германии. Из-за скудных почв эту территорию в шутку называли «главной песочницей Священной Римской империи». У Бранденбурга даже не было собственной армии, и в годы Тридцатилетней войны княжество оказалось бессильной игрушкой в руках воюющих сторон. Политический вес Гогенцоллернов был намного меньше, чем у правителей соседней Саксонии или Баварии. Поэтому может показаться удивительным, что Бранденбург приобрел по итогам Тридцатилетней войны значительные территории. На самом деле, никакого парадокса здесь нет — противники Габсбургов, в первую очередь шведы и французы, стремились усилить немецкие протестантские княжества, которые могли бы стать эффективным противовесом власти императора.

На протяжении следующего века Гогенцоллерны упорно, кропотливо и с немалым искусством вели политику усиления своего государства и «собирания земель». Они лавировали между крупными державами, участвовали в качестве наемников в их конфликтах, стремясь извлечь для себя максимальную выгоду. Это была непростая работа, и следом за двумя шагами вперед нередко приходилось делать шаг назад. В 1701 году курфюрст Фридрих III смог с согласия императора возложить на свою голову королевскую корону; княжество Бранденбург стало королевством Пруссия. Его сын Фридрих Вильгельм I посвятил всю свою жизнь созданию сильной армии и надежной финансовой основы для ее содержания. Пруссия в годы его правления все еще воспринималась в европейских столицах как сугубо второразрядное государство. Эта ситуация изменилась только в середине XVIII века.

В 1740 году в Центральной Европе произошло сразу два значимых события. Во-первых, скончался император Карл VI Габсбург, не имевший наследников мужского пола. Все свои владения он хотел передать дочери — Марии Терезии. С точки зрения правил престолонаследия ситуация была спорной, и смерть императора привела к династическому кризису и претензиям на куски габсбургского «пирога» со стороны других игроков. Во-вторых, в Пруссии после смерти Фридриха Вильгельма I на престол взошел его сын, молодой Фридрих II. Он решил сразу же воспользоваться затруднениями Габсбургов и в ходе Первой Силезской войны 1740–1742 годов отнял у Марии Терезии богатую Силезию. Это не сошло ему с рук просто так: в ходе Семилетней войны 1756–1763 годов Пруссии в союзе с Англией пришлось противостоять коалиции трех сильнейших континентальных держав — России, Австрии и Франции. Фридрих II лишь с большим трудом смог избежать разгрома, его королевство было совершенно разорено и истощено. Однако по итогам Семилетней войны за Пруссией прочно закрепился неформальный статус одной из великих держав.

Так сформировалась система германского дуализма — противостояния двух великих держав, Австрии и Пруссии — в Центральной Европе. Об объединении Германии пока не было и речи; Гогенцоллерны и Габсбурги стремились расширить сферу своего влияния и не дать усилиться оппоненту. Так, в 1770–1780-е годы Фридрих II успешно сорвал австрийские планы приобретения Баварии. Одновременно Пруссия увеличила свою территорию за счет земель Речи Посполитой.

Тем не менее королевство Гогенцоллернов оставалось самой маленькой и слабой из пяти великих держав, его статус покоился на хрупкой основе. Насколько хрупкой, наглядно продемонстрировали Наполеоновские войны. После начала Великой Французской революции Берлин проводил традиционную политику лавирования, стремясь извлечь выгоду из европейских конфликтов. С 1795 года Пруссия оставалась нейтральной, и это в конечном счете дорого ей обошлось. В 1806 году королевство Гогенцоллернов все же вынуждено было вступить в борьбу против Наполеона в весьма невыгодных для себя условиях. В октябре 1806 года прусская армия была сметена, как карточный домик; само существование государства оказалось под угрозой. В конечном счете Пруссия осталась на карте Европы, но потеряла почти половину своей территории и превратилась во второразрядное государство, полностью зависевшее от прихоти французского императора.

Империя Габсбургов оказалась в той же ситуации гораздо более устойчивой. Принимая участие во всех антифранцузских коалициях (и являясь их главной ударной силой на суше), терпя поражение за поражением, теряя территории, Австрия все же осталась крупным игроком в европейской политике и смогла сохранить значительную степень независимости от Парижа. Тем не менее в 1812 году и пруссаки, и австрийцы вынуждены были направить «ограниченные контингенты» на помощь Наполеону, начавшему свою судьбоносную войну против России.

Война эта, как известно, окончилась для Бонапарта катастрофой, и в начале 1813 года русские войска вступили в Центральную Европу. Пруссия практически сразу же вошла в состав новой антифранцузской коалиции. В Вене действовали осторожнее: слишком свеж был в памяти опыт предыдущих войн, когда Австрии приходилось прилагать основные усилия и нести основные потери в случае неудачи. Поэтому Берлину удалось на некоторое время перехватить лидирующую роль в национальном антифранцузском движении в Германии.

Масштабы этого движения, впрочем, не следует переоценивать. Это уже задним числом борьба против Наполеона в 1813–1815 годах получила в немецкой историографии название Освободительной войны и воспевалась как всенародный подъем против ненавистных угнетателей. Реальность была гораздо скромнее: многие немецкие князья до последнего оставались союзниками Наполеона, а патриотическое движение хотя и было довольно масштабным, охватывало в основном образованный средний класс (явное меньшинство населения). Кроме того, у разоренной Пруссии было недостаточно ресурсов, чтобы проводить самостоятельную политику без опоры на сильных союзников.

В августе 1813 года Австрия все-таки присоединилась к антифранцузской коалиции. Вскоре с Наполеоном было покончено, и летом 1814 года в Вене открылся конгресс, которому предстояло определить контуры будущего европейского порядка и обеспечить мир и стабильность в системе. Одной из главных угроз этой стабильности было революционное движение. Европейским монархам было очевидно, что успешно бороться с ним можно было лишь совместно. В итоге, хотя противоречия между основными игроками никуда не делись, на Венском конгрессе сформировалась традиция сотрудничества великих держав в решении международных проблем — так называемый «Европейский концерт». Его составляла все та же пятерка великих держав (Франция вернулась в ее состав уже в 1818 году). Традиция «Европейского концерта» стала одной из главных особенностей Венской системы международных отношений, существовавшей вплоть до 1914 года. Со своей задачей эта система справлялась достаточно успешно: большой европейской войны удавалось избегать на протяжении без малого ста лет.

Одним из ключевых вопросов Венского конгресса был германский. Старая Священная Римская империя германской нации прекратила свое существование в 1806 году по инициативе последнего императора. От ее воссоздания предпочли отказаться, однако сама идея конфедеративной структуры, которая обеспечивала бы безопасность и баланс сил в центре Европы, была весьма разумной. В итоге на территории бывшей империи создали Германский союз, в состав которого вошли все немецкие государства, включая Австрию и Пруссию. Две великие державы уравновешивали друг друга, не позволяя ни одной из них стать гегемоном в Центральной Европе. В случае агрессии извне государства Германского союза составляли единую оборонительную структуру, однако вести активную внешнюю политику конфедерация не могла. Таким образом, Германский союз вносил существенный вклад в поддержание мира и баланса сил в европейской системе в целом.

По итогам Наполеоновских войн в Берлине хотели присоединить к своим владениям территорию Саксонии. В Вене горячо воспротивились, опасаясь, что это приведет к опасному усилению Пруссии. Дело едва не дошло до конфликта, однако в конечном счете на Венском конгрессе было принято соломоново решение: Пруссия получила половину Саксонии, а также экономически развитую Рейнскую область. Смысл этого решения с точки зрения архитекторов Венской системы заключался в том, что монархия Гогенцоллернов теперь непосредственно граничила на западе с Францией и не могла уклониться от борьбы в случае очередной попытки Парижа установить свою гегемонию в Европе. В Берлине подобный компромисс был воспринят с некоторым недовольством: новые владения даже в географическом отношении были отделены от основной части Пруссии, а в религиозном и культурном были близки к Франции. Тем не менее вскоре именно Рейнская область стала экономическим «мотором» Пруссии, обеспечив ее быстрое индустриальное развитие.

Германский дуализм был таким образом восстановлен. В другой ситуации это привело бы к борьбе между Берлином и Веной за влияние на германские княжества. Однако в первой половине XIX века у Габсбургов и Гогенцоллернов был общий враг: революционное движение. Именно поэтому в Берлине взяли курс на сотрудничество с Веной, согласившись на ведущее положение Австрии в Германском союзе. Прусский король Фридрих Вильгельм III справедливо рассудил, что поддерживать стабильность Венской системы и свою власть в стране в конечном счете выгоднее, чем играть в рискованные игры. Таким образом, на смену конкурентному дуализму пришел кооперативный дуализм, основанный на сотрудничестве двух немецких великих держав.

Австрия, в свою очередь, оставалась одним из ключевых гарантов стабильности того порядка, который был установлен в 1815 году. Главными сферами ее интересов были Германия, Италия и Балканы; во всех трех регионах предстояло поддерживать существующий баланс сил. Это была непростая задача, особенно ввиду подъема европейского национального движения. В одиночку монархия Габсбургов с ней справиться не могла.

XIX век часто называют эпохой национализма в Европе. Идея национального государства оказалась тесно переплетена с идеей суверенитета народа. В Германии национальное и либеральное движение были, по сути, единым целым. После Наполеоновских войн идея создания единого немецкого государства становилась все более популярной в обществе. Правда, необходимо опять оговориться, что речь идет не о большинстве немцев, а лишь о зажиточных и образованных слоях. Однако именно это делало борьбу с национальным и либеральным движением столь сложной для монархов: носителями опасных идей являлись новые элиты, игравшие огромную роль в экономике, государственном управлении, общественной жизни. Силы реакции вынуждены были ограничиться борьбой с внешними проявлениями новых идейных течений: ограничить свободу прессы, запретить национальные манифестации и преследовать кружки недовольных. Естественно, что в долгосрочной перспективе это проблему никак не решало.

В 1820–1840-е годы Пруссия в целом достаточно послушно двигалась в фарватере Австрии, политикой которой тогда руководил знаменитый Меттерних. Тем не менее именно в это время стартовал проект, ставший определенного рода предвестником объединения немецких земель вокруг Берлина. Речь шла об экономической интеграции. Немецкая раздробленность и чересполосица были серьезным препятствием для развития внутреннего рынка, что особенно болезненно ощущалось в эпоху начавшейся в Европе индустриальной революции. В Пруссии были заинтересованы в формировании единого экономического пространства, и этот проект принял конкретные очертания в виде Таможенного союза. В Берлине мудро рассудили, что выносить вопрос о едином таможенном пространстве на рассмотрение Германского союза нет никакого смысла, и пошли по пути переговоров с отдельными княжествами. Первый таможенный договор был заключен еще в 1819 году, однако потребовалось больше десяти лет для того, чтобы Таможенный союз появился на свет. В его состав вошло большинство германских государств, за исключением ганзейских городов, северных княжеств, Бадена, а также Австрии. В экономическом отношении австрийские интересы существенно расходились с прусскими; в Вене продолжали проводить политику меркантилизма, в то время как Таможенный союз установил достаточно низкие импортные пошлины. В результате лидирующую роль в новой интеграционной структуре играла монархия Гогенцоллернов. Создание Таможенного союза весьма положительно повлияло на экономическое развитие стран-участниц, и по темпам индустриализации Пруссия вскоре начала обгонять Австрию.

Тем временем представители немецкого национального движения обсуждали вопрос о том, как именно должна выглядеть объединенная Германия. Речь шла не только о форме правления — демократическая республика или конституционная монархия. Ключевым был вопрос о том, где пройдут границы общегерманского дома. Очевидно, что немецкое национальное государство в идеале должно включать в себя всех немцев. Но как быть с Австрийской империей и ее обширными венгерскими и славянскими территориями? Идеальным решением стало бы отделение от монархии Габсбургов немецких земель, но согласятся ли на такое расчленение сами австрийцы? В итоге сформировались два проекта: «великогерманский» — объединение с участием Австрии — и «малогерманский» — объединение без австрийцев, то есть, по сути, вокруг Пруссии. На начальном этапе именно сторонники первого проекта составляли явное большинство.

Шанс воплотить свои планы на практике у немецких националистов появился в 1848 году. Огонь революции, вспыхнувшей в феврале во Франции, быстро перекинулся на германские государства. Недовольство среднего класса сочеталось с отчаянием «низов», страдавших от серии неурожаев и проблем, связанных со сменой экономического уклада. В марте 1848 года революция произошла в Берлине и Вене. Монархи хотя и удержались на своих тронах, но были вынуждены пойти на серьезные уступки восставшим. Были созваны парламенты, к власти пришли либеральные правительства, началась разработка конституций. В Австрии ситуация осложнялась еще и национальными движениями за независимость; казалось, «лоскутной империи» пришел конец.

В этой ситуации никто не мог помешать созыву общегерманского Национального собрания во Франкфурте-на-Майне — органа, который занялся непосредственной подготовкой германского единства. Заседания начались в мае 1848 года, и между различными фракциями сразу же обнаружились серьезные противоречия. Они касались как государственного устройства, так и границ будущей единой Германии. Споры вокруг конституции заняли почти год; итоговый документ — «малогерманский» вариант, конституционная монархия — был принят только в марте 1849 года.

К этому моменту, однако, революция уже пошла на спад. К концу 1848 года немецким монархам удалось в целом взять ситуацию в своих государствах под контроль. Лишенное реальных ресурсов, франкфуртское Национальное собрание превратилось, по сути, в большой дискуссионный клуб. Когда его представители прибыли в Берлин, чтобы предложить немецкую императорскую корону прусскому королю Фридриху Вильгельму IV, последний попросту отправил их восвояси. После этого принятая Национальным собранием конституция окончательно превратилась в бесполезный клочок бумаги, а само оно несколько месяцев спустя прекратило свое существование.

Отказ прусского короля историки часто объясняли его ненавистью к бунтовщикам и смутьянам. На самом деле, у Фридриха Вильгельма IV были куда более весомые мотивы для того, чтобы не принимать императорскую корону из рук Национального собрания. Прусский король не мог не понимать, что его согласие вызовет резкую негативную реакцию у множества игроков — начиная от немецких князей и заканчивая правителями великих держав. Вероятность оказаться в изоляции и потерпеть унизительное поражение в этих условиях становилась практически стопроцентной, призывать же себе на помощь силы революции значило бы рубить ножки собственного трона. Но сама идея примерить императорскую корону нравилась Фридриху Вильгельму IV. И прусский король решил пойти другим путем, который представлялся ему куда более надежным. Он начал переговоры с немецкими князьями.

Поначалу казалось, что этот проект имеет шансы на успех. Целый ряд малых и средних германских государств выразил готовность вступить в новую конфедерацию во главе с Пруссией. Однако, как и следовало ожидать, резко против выступила Австрия. В середине 1849 года монархия Габсбургов с российской помощью смогла подавить венгерскую революцию, и теперь в Вене были вновь способны проводить активную политику в германском вопросе. Австрийцы выступали за воссоздание дореволюционного Германского союза, в котором они по-прежнему могли бы играть роль лидера. Заодно они настаивали на своем вступлении в Таможенный союз, чтобы лишить Пруссию и этого инструмента лидерства.

Ситуация приобретала серьезный оборот. Прусские союзники один за другим переходили в австрийский лагерь. В течение всего 1850 года отношения между Берлином и Веной стремительно ухудшались. В воздухе запахло войной между двумя германскими державами. Роль арбитра взял на себя российский император Николай I, практически полностью поддержавший австрийскую позицию. В этой ситуации пруссакам оставалось только капитулировать. В конце ноября в Ольмюце было заключено австро-прусское соглашение, в соответствии с которым Германский союз восстанавливался в прежней форме, а Фридрих Вильгельм IV отказывался от своего интеграционного проекта. Единственное, чего удалось не допустить пруссакам, — это принятия Австрии в Таможенный союз.

«Ольмюцский позор» вызвал в Пруссии бурю возмущения. «Кооперативному дуализму» в Центральной Европе пришел конец. Австрия и Пруссия вновь боролись друг с другом. Впрочем, в Берлине мнения по поводу дальнейших взаимоотношений с Веной разделились. Так называемая «камарилья» — группа консервативных советников Фридриха Вильгельма IV во главе с братьями Герлахами — выступала за возобновление сотрудничества, основанного на борьбе с революцией и поддержании существующего порядка. Более скептически к дружбе с Австрией относились глава прусского правительства Отто фон Мантейфель и «экономический блок», раз за разом отражавший попытки Вены вступить в Таможенный союз либо развалить его. К этой же группировке относился представитель Пруссии в Союзном сейме (руководящем органе Германского союза) Отто фон Бисмарк. Ставленник «камарильи», благодаря которой он и был назначен на один из ключевых постов прусской внешней политики в обход профессиональных дипломатов, Бисмарк вскоре убедился в наличии непримиримых противоречий между интересами двух немецких держав. «Мы не можем долго сосуществовать друг с другом, — писал он в Берлин в конце 1853 года. — Мы конкурируем за воздух, необходимый для дыхания, и один из нас должен уступить добровольно или по принуждению, до этого момента мы останемся противниками».

В ходе Крымской войны Мантейфель и Бисмарк выступали за сохранение нейтралитета. Пруссия оказалась, как между молотом и наковальней, между Россией и противостоящей ей англо-франко-австрийской коалицией. В конечном счете участия в конфликте удалось избежать. Нейтралитет не принес Берлину немедленных выгод, но позволил сохранить нормальные отношения и с Веной, и с Петербургом.

Во внутренней политике 1850-е годы в Пруссии часто называют эрой реакции. Речь, однако, не шла о полном возврате к дореволюционной ситуации. Пруссия теперь являлась конституционной монархией с двухпалатным парламентом — ландтагом. Его полномочия были весьма ограниченными, члены верхней палаты назначались королем, а выборы в нижнюю проходили по сложной системе, которая давала серьезные преимущества представителям обеспеченных слоев населения. Впрочем, именно последнее обстоятельство было выгодно новым элитам, в наибольшей степени выигравшим от экономического подъема 1850-х годов. В результате либералы вскоре смогли получить большинство в нижней палате ландтага.

В связи с болезнью Фридриха Вильгельма IV править Пруссией в 1857 году начал его младший брат Вильгельм (через три с небольшим года он наденет королевскую корону). Как это часто бывало, новый правитель провозгласил начало «новой эры». «Камарилья» лишилась власти, было сформировано правительство из умеренных либералов, которые должны были осуществить необходимые преобразования. Благие начинания, однако, вскоре разбились о проект военной реформы.

Прусская армия, начиная с эпохи Освободительных войн, состояла из двух ключевых элементов. Линейные части комплектовались на основе всеобщей воинской повинности; солдаты служили под знаменами три года (на некоторое время этот срок был даже сокращен до двух лет), после чего зачислялись в резерв. Наряду с ними существовал ландвер, в который попадали все мужчины в возрасте от 17 до 40 лет, не вошедшие в состав ежегодного призывного контингента или уже окончившие службу. В мирное время они периодически собирались на краткосрочные учения; в случае войны самостоятельные подразделения ландвера сражались бок о бок с линейными частями в рядах действующей армии.

Эта система обладала тем неоспоримым преимуществом, что обходилась гораздо дешевле, чем большая армия из профессиональных солдат, характерная для континентальных великих держав того периода. Пруссия по-прежнему оставалась самой маленькой и бедной в «европейской пятерке». Кроме того, по мысли военных реформаторов начала XIX века, ландвер должен был обеспечивать связь между армией и обществом. Однако с течением времени как военная эффективность подразделений ландвера, так и их политическая благонадежность стали вызывать возрастающие сомнения. В конце 1850-х годов под руководством регента был подготовлен проект военной реформы, который подразумевал значительное увеличение числа линейных полков, рост в полтора раза ежегодного призывного контингента и превращение ландвера в сугубо вспомогательную структуру.

У либерального большинства в парламенте этот план не вызвал энтузиазма. Деньги на усиление армии в Пруссии были, необходимость преобразований с военной точки зрения тоже была очевидна. Однако депутаты прекрасно видели политическое измерение реформы; их не устраивало превращение армии в послушный монарху инструмент, изолированный от общества. Либеральная оппозиция требовала от Вильгельма встречных уступок, в том числе сокращения срока службы. Регент, являвшийся консерватором до мозга костей и считавший военные дела исключительной сферой полномочий монарха, оказался не готов к компромиссу. В 1860 году реформа была проведена явочным порядком. Депутаты не могли заблокировать ее напрямую, однако в их руках был весьма действенный инструмент в виде утверждения бюджета. Нижняя палата попросту отказалась санкционировать увеличившиеся военные расходы.

Ситуация зашла в тупик. Ни одна из сторон не хотела уступать, «военный» конфликт перерос в «конституционный» — вопрос о том, до каких пределов простирается в государстве власть монарха и парламента. В 1861 году Вильгельм I был коронован; практически одновременно оппозиция объединилась в рамках Прогрессивной партии. Роспуск нижней палаты не принес никаких плодов; более того, «прогрессисты» одержали на выборах убедительную победу. Ситуация стала патовой.

Именно в такой обстановке в сентябре 1862 года главой прусского правительства был назначен Отто фон Бисмарк. Положение его выглядело незавидным: исключительно непопулярный в прусском обществе, он должен был найти хоть какой-то выход из тупика. Пойти на серьезные уступки депутатам в вопросе военной реформы Бисмарк не мог. Поэтому новый глава правительства предложил им другое: активную политику в германском вопросе, направленную в конечном счете на осуществление мечты о национальном единстве. Именно в этом смысле следует понимать его знаменитые слова, произнесенные вскоре после вступления в должность: «Не на либерализм Пруссии смотрит Германия, а на ее мощь. <...> Пруссия должна сконцентрировать свои силы и держать их наготове для благоприятного момента, который уже был упущен несколько раз. Границы Пруссии, установленные Венским конгрессом, неблагоприятны для здоровой государственной жизни. Не речами, не постановлениями большинства решаются вопросы времени — это было большой ошибкой 1848 и 1849 годов — а железом и кровью».

Однако репутация человека во многом определяет то, как его воспринимают окружающие. В словах Бисмарка услышали лишь безудержную кровожадность ярого реакционера. Бюджет так и не был утвержден, и главе правительства пришлось делать хорошую мину при плохой игре, заявляя, что конституция не содержит на такой случай никаких указаний, поэтому придется править вообще без бюджета. Оппозиционное большинство нижней палаты в ответ обвинило Бисмарка в нарушении закона и призвало граждан не платить налоги. Ситуацию немного спасало лишь то, что либералы были не особенно заинтересованы в дальнейшем углублении кризиса и рассчитывали взять правительство измором.

Единственной опорой Бисмарка являлся прусский король, и это, откровенно говоря, была не слишком надежная опора. В критической ситуации Вильгельм I нередко начинал колебаться под грузом ответственности. На внешнеполитическом поприще 1863 год тоже поначалу не принес главе правительства ничего хорошего. В соседнем с Пруссией Царстве Польском вспыхнуло очередное восстание против российского господства. Пруссия, поддержавшая Россию, снова оказалась между молотом и наковальней. Париж, Лондон и Вена опять, как в годы Крымской войны, договорились друг с другом и начали предпринимать дипломатические демарши в пользу поляков. Давление оказывалось не только на Петербург, но и на Берлин. И это не говоря уже о том, что прусская оппозиция не упустила случая заклеймить Бисмарка в качестве подручного кровавого тирана, купающегося в крови свободолюбивых поляков. Только подавление польского восстания положило конец этой крайне неудобной для прусского правительства ситуации. Однако ей на смену тут же пришла другая, не менее серьезная угроза, и ее источником в очередной раз была Вена.

После подавления революции 1848–1849-х годов и подписания Ольмюцского соглашения австрийское правительство во главе с князем Шварценбергом взяло курс на построение унитарного государства. Только что принятая конституция была отменена уже в 1851 году; получившаяся система получила название неоабсолютизма. Одновременно монархия Габсбургов стремилась восстановить свое влияние в Европе — задача, для которой у нее явно не хватало ресурсов. Это стало особенно заметно во время Крымской войны. Австрийцы не могли ни допустить расширения сферы влияния России на Балканах, ни воевать всерьез. В итоге монархия Габсбургов присоединилась к англофранцузскому союзу, оказывала на Российскую империю дипломатическое давление, однако в войну так и не вступила. Привлечь на свою сторону государства Германского союза Вене тоже не удалось. Результат был плачевным: по итогам Крымской войны Австрия оказалась в изоляции. К этому добавлялись расстроенные финансы и низкие темпы индустриализации.

Между тем, в Европе хватало желающих изменить сложившийся баланс сил. К их числу относились премьер-министр Сардинского королевства граф Кавур и император Франции Наполеон III. Первый хотел обеспечить своему государству доминирующее положение на Апеннинском полуострове, второй — в Европе. И в том, и в другом случае основной преградой являлась монархия Габсбургов. Летом 1858 года два политика договорились друг с другом: Франция поддержит Сардинию в войне против Австрии, поможет приобрести Ломбардию и Венецианскую область, а взамен получит Савойю и Ниццу. Наполеон III рассчитывал не только расширить территорию Франции, но и приобрести верного сателлита.

Франко-сардинские планы не стали тайной для венских политиков. Австрийцы начали готовиться к войне. Проблема заключалась в том, что долго держать армию под ружьем они не могли по чисто финансовым соображениям. Поэтому в Вене решились на отчаянный шаг: предъявили Сардинскому королевству ультиматум, а после его отклонения в апреле 1859 года объявили войну. Выступив в роли агрессора, австрийцы лишили себя возможности обратиться за помощью к государствам Германского союза.

Война оказалась скоротечной. Уже в июне французы (при скорее пассивном участии сардинцев) нанесли австрийцам два серьезных поражения. Ни одно из них не было по-настоящему сокрушительным, однако и в Париже, и в Вене пришли к выводу, что войну пора заканчивать. Возникла серьезная опасность того, что германские государства во главе с Пруссией все же вступят в войну, а этого не хотел никто. Австрия отделалась Ломбардией (сохранив за собой Венецианскую область), которую Наполеон III торжественно передал сардинскому королю. В Турине громко возмущались тем, что соглашение 1858 года не было выполнено в полной мере, однако итальянский вклад в победу над Австрией был явно непропорционален итальянским запросам.

Впрочем, сардинский король вскоре смог сполна вознаградить себя: в начале 1860 года к Сардинии присоединились небольшие государства Центральной Италии, а в середине года знаменитый Гарибальди с боями прошел все Королевство Обеих Сицилий, после чего юг полуострова торжественно воссоединился с севером. В марте 1861 года было провозглашено создание Итальянского королевства. Единственным независимым от него государственным образованием на Апеннинском полуострове оставалась Папская область вокруг Рима. Защищали главу католической церкви, разумеется, не высшие силы, а группировка французских войск. Покровительство католическому первосвященнику было важно для Наполеона III по внутриполитическим соображениям. На объединение Италии французский император смотрел без всякого энтузиазма, но смирился с произошедшим, получив в качестве отступного Савойю и Ниццу.

Тем временем в Австрии пытались каким-то образом найти выход из создавшегося положения. В стране снова начались конституционные эксперименты: в 1860 году появился так называемый «Октябрьский диплом», который уже через несколько месяцев был заменен на «Февральский патент». Одновременно, утратив сферу влияния в Италии, австрийская внешняя политика активизировалась в германском вопросе. Задача заключалась в том, чтобы провести реформу Германского союза, которая привела бы к более тесной политической интеграции (тем самым удалось бы привлечь на свою сторону национальное движение) и одновременно закрепляла бы доминирование Австрии. Первые предложения были озвучены Веной еще летом 1862 года, а год спустя был подготовлен проект, предусматривавший создание во главе Германского союза директории из пяти членов, включая Австрию и Пруссию, при этом место председателя закреплялось за австрийским делегатом. Одновременно предлагалось периодически созывать парламент Германского союза, сформированный из делегаций законодательных органов отдельных немецких государств. Обсудить и принять этот проект планировалось на съезде германских монархов во Франкфурте-на-Майне во второй половине августа 1863 года.

Успех был почти достигнут, однако хитроумный австрийский план оказался сорван Бисмарком, который ценой немалых усилий убедил своего короля попросту игнорировать съезд монархов. В итоге во Франкфурте-на-Майне малые и средние государства согласились на предложения Вены — но при единственном условии, что они будут приняты пруссаками. Бисмарк же выдвинул такие встречные условия, на которые австрийцы пойти не могли. Одновременно была успешно отражена еще одна попытка Вены проникнуть в Таможенный союз.

Только в конце 1863 года прусская дипломатия смогла наконец перейти от обороны к наступлению. Произошло это благодаря тому, что один из «замороженных конфликтов» тогдашней Европы — шлезвиг-гольштейнский — вновь перешел в острую стадию.