Битва, изменившая мир. Кёниггрец, 3 июля 1866 г.

Глава 2. От любви до ненависти

Британский премьер-министр лорд Пальмерстон однажды сказал: «Шлезвиг-гольштейнский вопрос настолько сложен, что только три человека в Европе вообще понимали его. Одним был принц Альберт, который умер. Вторым — один немецкий профессор, который сошел с ума. Я третий, и уже вовсе забыл все, что знал о нем». На самом деле, английский политик сильно преувеличивал, и объяснить суть проблемы можно в нескольких словах. Шлезвиг и Гольштейн — два северогерманских герцогства, принадлежавших датскому королю на правах личной унии. Населены они были в основном немцами, только в северной части Шлезвига большинство составляли датчане. Еще в середине XV века было заключено соглашение, в соответствии с которым герцогства объявлялись «навеки нераздельными», то есть их статус должен был оставаться одинаковым. При этом Гольштейн являлся частью созданного в 1815 году Германского союза, а Шлезвиг — нет.

Для эпохи раннего Нового времени такая ситуация была абсолютно нормальной. Но в XIX веке она уже выглядела чудовищным, противоестественным анахронизмом. В «век национализма» Шлезвиг и Гольштейн превратились в пространство, на котором сталкивались два течения. Датские националисты хотели сделать герцогства (как минимум Шлезвиг) неотъемлемой частью своего государства. Для немецких националистов Шлезвиг и Гольштейн были частью германского отечества, находившейся под властью чужаков.

До вооруженного столкновения впервые дело дошло в рамках европейских революций 1848–1849-х годов. В Шлезвиге и Гольштейне также началось восстание против датчан. Оно было поддержано Национальным собранием во Франкфурте и прусской армией. Однако великие державы быстро вмешались в конфликт. Под давлением Англии, Франции и России пруссаки вынуждены были умерить свой пыл. Хотя война продолжалась вплоть до 1851 года, дело фактически закончилось победой Дании. Тем не менее датчанам не удалось добиться своей максимальной цели. Лондонский протокол 1852 года фактически зафиксировал прежнее положение дел, «заморозив» конфликт, но не удовлетворив полностью ни одну из сторон.

В 1863 году датчане вновь предприняли попытку присоединить к себе Шлезвиг. Ситуация осложнялась тем, что одновременно в стране разразился династический кризис: король Фредерик VII не оставил преемника и после его смерти 15 ноября на престол вступил Христиан IX из династии Глюксбургов. Это позволило «безземельному» герцогу Фридриху из Зондербург-Аугустенбургской династии предъявить на Шлезвиг и Гольштейн свои права. Христиан IX, в свою очередь, подписал новую конституцию, в соответствии с которой Шлезвиг фактически являлся частью Дании. Это стало уже прямым нарушением Лондонского протокола.

На немецкую общественность все происходящее, естественно, подействовало как красная тряпка на быка. Раздавались призывы к освобождению угнетаемых немецких братьев, а герцог Фридрих в одночасье стал едва ли не самым популярным человеком в Германии. Под давлением общественности Союзный сейм постановил вмешаться в ситуацию. В начале декабря саксонский и ганноверский контингенты были введены на территорию Гольштейна.

В Берлине происходящее вызвало ожесточенные споры. Кронпринц Фридрих Вильгельм высказывался за то, чтобы поддержать герцога Аугустенбургского. Однако Бисмарк прекрасно помнил, чем закончилась аналогичная по своей сути попытка пятнадцать лет назад. Глава прусского правительства выступал за строгое соблюдение Лондонского протокола — позиция, которая не прибавила ему очков в глазах немецкого национального движения. Однако Бисмарку удалось заручиться поддержкой другого, несколько неожиданного союзника — Австрии.

На самом деле, мотивы венских политиков были вполне понятны. С одной стороны, здесь не хотели допустить опасного подъема национального движения. С другой — не могли остаться в стороне от происходящего, не рискуя утратить свои позиции в Германском союзе. Поэтому позиция строгого соблюдения Лондонского протокола идеально подходила австрийцам, и сотрудничество с Пруссией на этом направлении выглядело вполне естественным. 16 января 1864 года в Берлине была подписана австро-прусская конвенция о совместных действиях двух держав против Дании. «Еще никогда мир не видел, чтобы венская политика была в такой степени руководима из Берлина и в целом, и в частностях», — ликовал Бисмарк. Для него кризис был шансом добиться реальных внешнеполитических успехов и укрепить свое положение внутри страны. До этого, однако, требовалось пройти долгий путь.

Обе великие немецкие державы предъявили Дании ультиматум с требованием вернуться к статус-кво, предписанному Лондонским протоколом. После того как из Копенгагена пришел ожидаемый отказ, 1 февраля ограниченный контингент австро-прусских войск пересек реку Эйдер, отделявшую Гольштейн от Шлезвига. Несмотря на то, что быстро уничтожить датскую армию союзникам не удалось, шансов у датчан было откровенно немного. Австрийские и прусские войска достаточно быстро оккупировали не только Шлезвиг, но и всю Ютландию.

В Копенгагене надеялись в первую очередь на вмешательство других держав. Действительно, в конце апреля в Лондоне открылась международная конференция в лучших традициях «Европейского концерта». На театре военных действий было заключено перемирие, и за дело взялись дипломаты. Их усилия не привели ни к какому положительному результату: все компромиссные планы были отвергнуты либо одной, либо другой стороной. Датчан категорически не устраивал вариант возврата к Лондонскому протоколу: внутри страны это было бы воспринято как поражение. Поэтому датская делегация проявила неуступчивость, рассчитывая на то, что Россия и Британия в конечном счете защитят Данию, как это было в 1848 году.

В Копенгагене не учли одного: ситуация с тех пор изменилась. Сотрудничество в рамках «Европейского концерта» после Крымской войны серьезно ослабло. Идти на серьезный конфликт ради сохранения статус-кво в европейских столицах готовы не были. 25 июня конференция в Лондоне завершилась безрезультатно, а несколько дней спустя прусские войска поставили датчанам шах и мат, высадившись на острове Альс. 20 июля было заключено перемирие, а 1 августа — подписан предварительный мирный договор, по которому Шлезвиг и Гольштейн переходили в совместное владение Австрии и Пруссии.

На этом, однако, история не закончилась. Более того, все только начиналось. Было очевидно, что «совместное владение» — лишь временная ситуация. Что придет ей на смену? Немецкая общественность громко требовала создания нового независимого государства под скипетром Фридриха Аугустенбургского. К этому же решению склонялись и в Вене. Бисмарк, однако, не видел никакой выгоды для Пруссии в появлении еще одного среднего германского княжества, которое наверняка противилось бы усилению влияния Берлина. На переговорах с герцогом Фридрихом глава прусского правительства выдвинул такие условия, которые в случае их принятия превращали бы Шлезвиг-Гольштейн в прусский протекторат. Герцог с возмущением отказался, веря в силу своей популярности в Германии в целом и в герцогствах в частности.

Однако главным партнером по переговорам для прусского руководства был вовсе не безземельный кандидат на престол, а австрийцы. Согласно распространенной легенде, гениальный Бисмарк целенаправленно вел дело к конфликту с Австрией, используя нерешенный вопрос северных герцогств как тлеющий костер, с помощью которого в любой момент можно было бы разжечь пожар. В реальности политический талант Бисмарка заключался не в том, что он придумывал и воплощал в жизнь сложные многоходовки (которые в настоящей, а не кинематографической реальности оказываются крайне хрупкими и ненадежными), а в его способности держать открытыми несколько путей, выбирая тот из них, который в наибольшей степени соответствовал меняющейся ситуации. Как говорил он сам впоследствии, «необходимо всегда держать в огне два куска железа».

Бисмарк прекрасно понимал, какие риски таит в себе конфронтация с Австрией. Монархия Габсбургов была сильным противником, к тому же пользовавшимся поддержкой всех более или менее значимых немецких государств. Великие державы пристально наблюдали за происходящим в центре Европы и старались сохранить существующий баланс. Внутри Пруссии глава правительства по-прежнему находился в изоляции. Да, отдельные представители немецкого национального движения после войны с Данией изменили свое отношение к Бисмарку и видели в нем человека, который вольно или невольно способствует своей политикой объединению Германии. Но это были только первые ласточки: «конституционный конфликт» продолжался, большинство в нижней палате ландтага не было готово пойти на какие-либо уступки. В этой ситуации куда более выигрышным вариантом выглядел компромисс с Веной, полюбовная договоренность о разделе сфер влияния.

Именно такая договоренность обсуждалась на встрече монархов и министров иностранных дел двух держав в австрийском Шёнбрунне в конце августа 1864 года. Несмотря на то что к конкретным решениям прийти не удалось, общая атмосфера была благоприятной. Австрийской внешней политикой руководил граф Рехберг — сторонник союза с Пруссией. Той же линии придерживался и император Франц Иосиф, писавший осенью 1864 года: «К сожалению, союз с Пруссией является в сложившейся ситуации единственно правильным, и нужно продолжить прилагать усилия к тому, чтобы сохранить Пруссию на верном пути».

Вскоре, однако, эта гармония оказалась разрушена. В конце 1864 года был подписан обновленный договор о Таможенном союзе, за пределами которого опять оставалась Австрия. Бисмарк выступал за то, чтобы сделать Вене хоть какие-нибудь уступки, однако экономический блок в прусском правительстве был совершенно непреклонен. Австрийское руководство оказалось глубоко разочаровано; Рехберг ушел в отставку, новым руководителем внешней политики стал Менсдорф, ориентировавшийся на Францию. Напряженность в австро-прусских отношениях начала стремительно нарастать.

Дипломатическую борьбу тех лет часто принято изображать в упрощенном виде: гениальный в своем коварстве Бисмарк буквально загонял наивных австрийцев в тупик. На деле в Вене тоже серьезно размышляли над тем, как дальше развивать отношения с Берлином. Конфликт с Пруссией казался австрийским политикам не таким уж плохим вариантом: он позволил бы Вене в случае успеха разом улучшить и внешне-, и внутриполитическую ситуацию империи Габсбургов. Таким образом, обе стороны активно маневрировали, стремясь обеспечить себе наиболее благоприятные условия.

В Пруссии весной 1865 года отношения с Австрией стали предметом серьезных споров. На коронном совете 29 мая Бисмарк заявил, что единственным возможным вариантом в текущих условиях является аннексия северных герцогств, которая с высокой долей вероятности приведет к австро-прусской войне. К столь решительным действиям, однако, не был готов прусский король. Да и начинать войну в неблагоприятных условиях было бы слишком рискованно. Поэтому переговоры по проблеме северных герцогств между Берлином и Веной продолжались. В августе 1865 года в Гаштейне было подписано еще одно компромиссное соглашение, по которому временное управление в Гольштейне передавалось Австрии, а в Шлезвиге — Пруссии. Это несколько упростило ситуацию, но не разрешило основную проблему. Гаштейнская конвенция могла стать как фундаментом для дальнейших договоренностей, так и простой отсрочкой вооруженного конфликта. Решиться это должно было уже в ближайшие месяцы.

Обе стороны готовились к худшему сценарию. Австрийцы сквозь пальцы смотрели на агитацию в пользу Фридриха Аугустенбургского в Гольштейне, рассчитывая использовать популярного герцога в качестве своего союзника. Пруссаки, в свою очередь, вели переговоры с другими игроками. Ключевое значение приобретала в тогдашних условиях позиция Франции, игравшей, по сути, доминирующую роль в Западной Европе. В октябре 1865 года Бисмарк встретился в Биаррице с Наполеоном III. Глава прусского правительства уверял, что хочет выстроить с Францией долговременные дружественные отношения. Французский император, в свою очередь, не возражал против аннексии Берлином северных герцогств, однако дал понять, что его благосклонность будет иметь свою цену.

В феврале 1866 года и в Берлине, и в Вене независимо друг от друга было принято решение готовиться к войне. Естественным союзником Пруссии в надвигающемся конфликте была Италия — Венеция по-прежнему оставалась объектом вожделения молодого государства. После недолгих переговоров 8 апреля был заключен тайный союз, в соответствии с которым итальянцы брали на себя обязательство принять участие в австро-прусской войне, если она начнется в течение ближайших трех месяцев. Обратный отсчет был включен. В Пруссии никто не строил иллюзий по поводу боеспособности итальянской армии, однако она могла оттянуть на себя хотя бы часть сил противника.

На следующий же день Бисмарк внес на рассмотрение Германского союза предложение о созыве общенационального парламента, сформированного на основе всеобщих и прямых выборов. Если бы дело происходило сегодня, в Интернете этот шаг назвали бы «толстым троллингом». Впрочем, и современники тех событий за словом в карман не лезли. Один берлинский сатирический журнал написал, что, если глава прусского правительства будет продолжать в том же духе, выпуск издания придется прекратить — соперничать с Бисмарком по части сатиры и юмора решительно невозможно. В целом немецкое общественное мнение отнеслось к прусскому предложению крайне скептически — у многих не укладывалось в голове, что человек с репутацией ярого реакционера может всерьез пойти на столь революционный шаг.

Попытка привлечь на свою сторону немецкую общественность, таким образом, не удалась. Зато спровоцировать Вену получилось в полной мере. Ответ не заставил себя ждать: 26 апреля австрийцы заявили, что собираются передать проблему северных герцогств на рассмотрение Германского союза. Это было прямым нарушением Гаштейнской конвенции и еще одним шагом к войне. Австрийцы отказались от французского предложения созвать европейский конгресс по шлезвиг-гольштейнскому вопросу. Тем не менее, переговоры между Парижем и Веной продолжались. Их итогом стало подписание 12 июня тайного соглашения, в соответствии с которым австрийцы соглашались в обмен на благожелательный нейтралитет Франции в будущей войне уступить Венецию и согласиться на территориальные изменения на левом берегу Рейна. Компенсировать себя Австрия могла за счет побежденной Пруссии.

Наполеон III твердо рассчитывал стать главным победителем в австро-прусском конфликте вне зависимости от его исхода. Столкновение двух немецких держав позволяло французам выступить в решающий момент в роли арбитра и потребовать за свое посредничество соответствующую плату. В Париже исходили из того, что силы противников будут примерно равны и война затянется.

Большое значение имела в этом случае и позиция России. Вопреки распространенному впоследствии мифу, в Петербурге вовсе не были готовы оказать Берлину безоговорочную поддержку. Российское руководство, конечно, не испытывало никакого желания помогать Австрии, отношения с которой были натянутыми со времен Крымской войны и отнюдь не улучшились в ходе «польского кризиса» 1863 года. Однако российская дипломатия тоже рассчитывала извлечь выгоду из австро-прусского конфликта, выступив в роли посредника и вернув себе значительную часть влияния в Европе, утраченного по итогам Крымской войны. И российская, и французская дипломатия вскоре доставят Бисмарку немало головной боли.

Тем временем маховик конфликта раскручивался все быстрее. Обе стороны приступили к мобилизации вооруженных сил. 1 июня Австрия вынесла вопрос северных герцогств на рассмотрение Германского союза. Одновременно было объявлено о намерении созвать в Гольштейне сословное представительство — открытая подготовка к признанию Фридриха Аугустенбургского законным правителем герцогств. В ответ Пруссия объявила о нарушении Гаштейнской конвенции и обвинила Вену в провоцировании конфликта. 9 июня прусская армия приступила к оккупации Гольштейна; австрийский контингент, не приняв боя, отошел на территорию Ганновера. На следующий день из Берлина в столицы германских государств был направлен проект нового союзного договора, который предусматривал исключение Австрии из состава Германского союза и созыв общенационального парламента.

12 июня отношения между Берлином и Веной были разорваны; обе стороны апеллировали к европейским дворам, обвиняя друг друга в агрессии. По меньшей мере во Франкфурте-на-Майне австрийцы имели успех: 14 июня Германский союз принял решение о мобилизации немецких контингентов, исключая прусский. Фактически это означало, что большинство малых и средних немецких государств окажутся в начинающемся конфликте на стороне Вены. В ответ Пруссия направила Саксонии, Ганноверу и Кургессену ультиматум с требованием примкнуть к ней. Ультиматум был отвергнут. 16 июня прусские войска пришли в движение, перейдя границы страны. На следующий день Германский союз принял решение, обязавшее все немецкие государства силой принудить Пруссию к миру. Война началась.

Трезво оценивая тогдашнюю ситуацию, необходимо признать, что Бисмарку в процессе подготовки конфликта не удалось полностью достичь поставленных целей. В первую очередь он не смог возложить ответственность за войну на монархию Габсбургов. Именно Пруссию немецкое общественное мнение считало возмутительницей спокойствия. Хуже того — поскольку Австрия все еще рассматривалась как германское государство, война в глазах многих выглядела гражданской, братоубийственной. В Пруссии значительная часть общества придерживалась той же точки зрения. Курс на войну был откровенно непопулярен, и мобилизованные резервисты являлись на призывные пункты без всякого воодушевления, лишь повинуясь чувству долга. 9 мая на Бисмарка было совершено покушение; студент, мечтавший «освободить Отечество от чудовища», выстрелил в него в упор из револьвера. Глава правительства отделался легким испугом — к большому сожалению многих в Пруссии, не говоря уже о других немецких государствах. Бисмарка без всякой натяжки можно было назвать в эти месяцы самым непопулярным и ненавистным человеком в Германии.

Глава прусского правительства рисковал многим. Сам Бисмарк говорил, что, если дела пойдут плохо, он погибнет в последней атаке. На кону стояла не просто его политическая карьера — будущее Пруссии было под угрозой. Неслучайно король Вильгельм I долго колебался, до последнего стараясь избежать войны. Монархия Гогенцоллернов могла многое выиграть, но многое и потерять. Если бы прусская армия потерпела сокрушительное поражение, территориальные уступки и потеря влияния в Германии оказались бы практически неизбежными. Даже простое затягивание войны было чревато тем, что в результате вмешательства соседей все вернется на круги своя и понесенные потери окажутся бессмысленными. В условиях продолжающегося внутриполитического конфликта такой исход можно было смело приравнивать к поражению. Прусскому руководству требовалась быстрая и убедительная победа. Получится ли ее одержать? Как минимум один человек в Берлине был в этом уверен. Имя этого человека вскоре станет знаменитым на всю Европу. Его звали Гельмут фон Мольтке.

На этом можно завершить рассказ о политической предыстории Немецкой войны и перейти к боевым действиям. Войну часто сравнивают с шахматной партией; это не вполне корректно по многим причинам. Достаточно сказать, что в шахматах игрок четко видит положение фигур противника; театр военных действий окутывает «туман войны». Шахматные фигуры движутся в соответствии с неизменными, раз и навсегда установленными правилами; столкновение двух из них не может преподнести сторонам никакого сюрприза — в отличие от реальной войны. Наконец, в шахматах и ферзь, и пешка безоговорочно повинуются приказам игрока. Сложно представить себе, чтобы ладья, отправленная игроком на другой край доски, вдруг на середине пути остановилась, исходя из собственной оценки ситуации. На войне такое случалось сплошь и рядом.

Поэтому мы не будем описывать Немецкую войну, как шахматную партию. Гораздо более подходящая (хотя и небезупречная) метафора — это драма. Драма, в которой есть своя завязка, кульминация и финал. Есть неожиданные повороты сюжета и своя, на первый взгляд, незаметная логика, делающая конечный исход вполне объяснимым. Попробуем посмотреть на Немецкую войну 1866 года именно в таком ключе. Но сначала поговорим о тех армиях, которым предстояло встретиться на поле боя.