Битва, изменившая мир. Кёниггрец, 3 июля 1866 г.

Глава 3. Завязка

В середине 1860-х годов австрийская армия хотя и не считалась лучшей в Европе (это была прерогатива французов), однако пользовалась достаточно хорошей репутацией. Формально в Австрийской империи существовала система всеобщей воинской обязанности; ежегодно под ружье призывалось более 80 тысяч человек. Тем не менее ряд категорий (в том числе выпускники гимназий) были освобождены от призыва, а представители имущих классов могли откупиться, выставив вместо себя «заместителя». Срок службы теоретически составлял восемь лет в строю и два в резерве, но на практике пехотинцев обычно отправляли в бессрочный отпуск не позднее чем через три года, кавалеристов и артиллеристов — через восемь лет.

Австрийская армия была многонациональной, как и сама империя, и далеко не все солдаты знали немецкий язык и понимали своих офицеров. Чтобы решить эту проблему, подразделения комплектовали по национальному признаку. Однако здесь в игру вступали соображения внутренней политики: на случай национальных волнений полки габсбургской армии дислоцировались в тех регионах, где у них не было никаких связей с местным населением. В результате подразделение размещалось вдали от того района, из которого получало пополнение, и «отпускникам» было непросто в случае мобилизации быстро добраться до своих частей.

К внутриполитическим соображениям постоянно добавлялись и финансовые: казна Австрийской империи находилась не в лучшем состоянии, и это вынуждало экономить. Хотя на бумаге австрийская армия военного времени насчитывала около 850 тысяч человек, на практике этот показатель был недостижим: в 1866 году после мобилизации в ее рядах оказалось лишь около 530 тысяч солдат и офицеров, из которых только 320 тысяч — непосредственно в боевых частях. Тем не менее по меркам рассматриваемого времени и это число являлось довольно внушительным.

Офицерский корпус австрийской армии был в общем и целом неплох. Продвижение по службе в значительной степени зависело от происхождения, однако и выходцы из средних слоев могли сделать вполне успешную карьеру. Среди австрийских офицеров мужество ценилось намного выше, чем дисциплина и склонность к упорному труду. Поэтому качество боевой подготовки как рядового, так и командного состава в мирное время оставляло желать много лучшего.

И все же в Итальянской кампании 1859 года австрийцы показали себя с лучшей стороны. Их мужество и стойкость признавали даже противники, а в битве при Мадженте 4 июня французы вообще были на волосок от поражения. Неудачный итог кампании не нанес серьезного ущерба авторитету австрийской армии — в конце концов, они проиграли лучшим солдатам Европы. Полученный в этих боях опыт стал предметом тщательного изучения, и в Вене сочли, что пехота должна позаимствовать французскую тактику — делать акцент на массированные штыковые атаки глубокими батальонными колоннами. В 1866 году это сыграет с австрийцами злую шутку — готовиться к прошедшей войне не всегда разумно.

Пехотное вооружение было вполне адекватным для того времени — дульнозарядные винтовки системы Лоренца отличались неплохой точностью и дальностью стрельбы. В 1859 году они продемонстрировали свое превосходство над французскими винтовками. Австрийская артиллерия в первой половине 1860-х годов была перевооружена с гладкоствольных на вполне современные нарезные дульнозарядные орудия с дальностью стрельбы 3–4 километра; артиллеристы отличались хорошим уровнем подготовки. Проблема, впрочем, общая для многих армий того времени, заключалась в том, что лишь часть батарей должна была участвовать в сражениях с самого начала, в то время как массу орудий держали в резерве, чтобы использовать в решающий момент. Гордостью австрийской армии считалась ее кавалерия, которую современники нередко называли лучшей в мире и которая, опять же, в 1859 году неоднократно демонстрировала свое превосходство над французской.

В австрийской армии насчитывалось в общей сложности десять корпусов по четыре пехотных бригады в каждом. Каждая бригада состояла из двух пехотных полков, егерского батальона и артиллерийской батареи (восемь четырехфунтовых орудий). Непосредственно в подчинении каждого корпуса находились еще шесть батарей резервной артиллерии, а также два кавалерийских полка. Остальная кавалерия была сведена в самостоятельные дивизии. Структура соединений, впрочем, могла быть различной, и двух совершенно одинаковых корпусов в австрийской армии попросту не существовало.

Сильные стороны австрийской армии были налицо, слабые же не столь очевидны и могли проявить себя только в ситуации реальной большой войны. Ограниченный контингент габсбургских войск хорошо показал себя и в скоротечной кампании против датчан. Неудивительно, что многие наблюдатели в тогдашней Европе считали австрийскую армию лучше прусской и оценивали шансы последней на успех довольно невысоко.

Действительно, военная слава эпохи Фридриха Великого давно потускнела, заслоненная к тому же позором разгрома при Йене 1806 года. К описываемому периоду прусская армия уже более полувека не участвовала в больших войнах, и многие презрительно называли ее офицеров теоретиками. Прусская военная система, ориентированная на максимальную экономию средств, вызывала у представителей более богатых держав снисходительную усмешку. Хотя упомянутая выше военная реформа 1860 года значительно увеличила количество линейных полков, боеспособность прусских резервистов оставалась под вопросом.

С 1814 года в Пруссии существовала всеобщая воинская повинность, не допускавшая никаких исключений. Срок службы в середине 1860-х годов составлял три года. Правда, при наличии образования молодой человек мог выбрать иной путь — пойти добровольцем на один год, самостоятельно оплачивая все связанные с военной службой расходы. Как правило, эти добровольцы с годичным сроком службы становились затем офицерами резерва.

Система комплектования армии была территориальной. Пруссия была разделена на восемь корпусных округов, в каждом из которых размещался армейский корпус. С этой же территории он получал призывников, что серьезно упрощало процесс мобилизации. Единственным исключением был Гвардейский корпус, получавший призывников со всей страны. В каждом корпусе насчитывалось две дивизии, в дивизии — две бригады по два пехотных полка в каждой. Артиллерия делилась на дивизионную (четыре батареи по шесть орудий в каждой) и резервную (корпусную). Кавалерия, опять же, входила в состав дивизий либо образовывала самостоятельные соединения. Последние, в соответствии с существовавшими тогда представлениями, должны были использоваться в качестве решающей ударной силы в крупных сражениях. Численность армии мирного времени составляла около 210 тысяч человек, после мобилизации она должна была вырасти до 450 тысяч солдат и офицеров.

В 1870-е годы, после блистательных побед прусской армии, в Европе вошло в моду петь ей дифирамбы: рациональная и качественная подготовка к условиям реальной войны, грамотные и прекрасно обученные солдаты, преданные своему делу офицеры, использующие каждую свободную минуту для саморазвития... Местами комментаторы сильно приукрашивали реальность, однако немалая доля истины в их словах все же была.

И прусские солдаты, и прусские офицеры действительно относились к своим обязанностям более чем серьезно. Рядовой и унтер-офицерский состав отличала высокая дисциплина и чувство долга. Военной подготовке солдат уделялось большое внимание. Пресловутая всеобщая грамотность, в которой многие впоследствии видели едва ли не главную причину прусских успехов, на деле принадлежала скорее к числу второстепенных факторов.

Прусский офицерский корпус был достаточно однородным в социальном отношении: туда могли попасть только представители имущих слоев населения, сдав специальный экзамен, подразумевавший наличие определенного уровня образования. Типичный для французской армии того времени путь из рядовых в офицеры был для Пруссии практически немыслим. Хотя в 1860-е годы прусский офицерский корпус уже примерно наполовину состоял из людей, не имевших приставки «фон» перед своей фамилией, по своему духу он был дворянским. Система ценностей включала в себя безусловную верность монарху и стране, готовность к самопожертвованию и выполнению своего долга до последней возможности.

Любопытно, что в то время как для нижних чинов добродетелью номер один считалась строгая дисциплина, в офицерском корпусе поощрялись самостоятельность и инициатива. Именно эту самостоятельность некоторые исследователи будут считать впоследствии основной причиной прусских побед. На деле у нее имелась и своя обратная сторона — командиры подразделений, считая, что им на месте виднее, нередко игнорировали распоряжения верховного командования и тем самым ломали его планы. Однако общий баланс, несомненно, был позитивным.

Стремление к интеллектуальному развитию было характерно отнюдь не для всех прусских офицеров — как и в любой армии, в прусской хватало «лихих рубак», с презрением смотревших на «книжных червей». Однако обучение в Военной академии считалось очень престижным и способствовало быстрой карьере. В целом нужно сказать, что, хотя для кандидатов в офицерский корпус существовал определенный социальный ценз, после вступления в его ряды все оказывались в одинаковых условиях. Дальнейшая карьера зависела уже не от денег и титулов, а исключительно от выслуги лет и способностей офицера. Единственным значимым исключением из этого правила были представители правящих династий, хотя и им приходилось пройти все ступени карьерной лестницы.

Несколько подробнее стоит остановиться на том, чем была вооружена прусская армия. Наиболее печальная картина наблюдалась в артиллерии — война 1866 года застала последнюю в процессе перевооружения. Прусское руководство с большим опозданием начало переход на новые образцы, и более трети орудий составляли 12-фунтовые гладкоствольные пушки с дальностью стрельбы около полутора километров. Австрийским орудиям они уступали по всем параметрам. Иначе обстояли дела со стальными казнозарядными орудиями Круппа моделей С/61 и С/64, которые начали поступать в войска в начале 1860-х годов. Немалую роль в их принятии на вооружение сыграл тогдашний регент, а впоследствии король Пруссии Вильгельм I. По своим характеристикам они превосходили австрийские пушки. Однако не все расчеты успели хорошо освоить новую материальную часть, к тому же репутация крупповских орудий была подмочена из-за нескольких случаев разрыва снарядов в стволе. К этому добавлялось то, что в соответствии с заведенным порядком артиллерия двигалась отнюдь не в первых рядах наступающих войск, и это зачастую не позволяло оперативно организовать артиллерийскую подготовку или даже поддержку пехоты.

Иначе обстояли дела с пехотным вооружением. Речь идет о системе, которую сделала знаменитой кампания 1866 года — так называемой игольчатой винтовке системы Дрейзе. Разработанная еще в 1830-е годы, она под индексом М/41 начала поступать на вооружение прусской армии в 1840-е. Изначально игольчатая винтовка считалась секретным оружием и была изготовлена в ограниченном количестве экземпляров. Однако в 1849 году она окончательно перестала быть тайной и получила свое боевое крещение. В последующие годы во многом благодаря усилиям все того же Вильгельма игольчатая винтовка стала стандартным оружием прусского пехотинца. В начале 1860-х годов на смену М/41 пришла несколько усовершенствованная версия М/62, не имевшая, впрочем, принципиальных отличий от исходного образца.

В чем же была изюминка игольчатой винтовки? В отличие от большинства нарезных систем, находившихся на вооружении европейских армий, винтовка Дрейзе была казнозарядной. В ней отсутствовала система выброса гильзы, поэтому последняя изготавливалась из бумаги. Капсюль крепился на пыже прямо под пулей, и, чтобы воспламенить его, необходимо было сначала пробить находившийся в гильзе слой пороха. Именно для этого использовалась длинная игла на ударнике. Надежность системы оставляла желать лучшего: игла нередко ломалась, поэтому прусскому пехотинцу приходилось таскать с собой две запасные. Из-за проблем с герметичностью затвора падало давление пороховых газов, по дальности и точности стрельбы игольчатая винтовка существенно уступала австрийскому ружью системы Лоренца.

Главным козырем системы Дрейзе была ее скорострельность — в боевых условиях она составляла 3–5 выстрелов в минуту, что примерно втрое превосходило темп ведения огня из дульнозарядных винтовок. Кроме того, перезарядка могла осуществляться из любого положения, в том числе лежа. Впрочем, была ли скорострельность серьезным преимуществом? Сомнения в этом существовали даже в прусской армии. В других европейских государствах аналогичные системы испытывали, но принимать на вооружение не стали. Ключевым аргументом было то, что солдат со скорострельной винтовкой быстро истратит все патроны и в решающий момент сражения окажется практически безоружным. Насколько оправданными были эти опасения, могла показать лишь война. Пока что прусские офицеры обращали особое внимание на огневую дисциплину.

Оружие во многом определяло и тактику прусской пехоты. Наиболее выигрышным считалось сочетание тактической обороны, позволявшей использовать преимущества игольчатой винтовки, со стратегическим наступлением. Опыт кампании 1859 года поставил под вопрос эту схему, однако после долгих дискуссий в Пруссии не стали перенимать ударную тактику французов, оставив все по-старому. Наступление должно было осуществляться небольшими ротными колоннами, впереди которых россыпью двигались стрелки.

Еще одним чудо-оружием прусской армии стали впоследствии называть Большой генеральный штаб. Этот орган занимался вопросами подготовки будущих кампаний — от графиков мобилизации и железнодорожных перевозок до планов операций. Впрочем, важное значение он приобрел далеко не сразу: находясь в подчинении военного министерства, Большой генеральный штаб долгое время воспринимался как второстепенная организация, клуб ученых офицеров, не имевший большой практической значимости. В 1857 году его возглавил Гельмут фон Мольтке — человек, который впоследствии приобретет широчайшую известность во всем мире и будет рассматриваться как величайший полководец XIX века наряду с Наполеоном I. Он медленно, но верно расширял сферу полномочий Большого генерального штаба.

Важным этапом стала кампания против Дании 1864 года, в ходе которой Мольтке удалось проявить себя и доказать полезность возглавляемого им органа. Шеф Большого генерального штаба являлся с тех пор непременным участником всех коронных советов, посвященных предстоящей войне с Австрией. И все же, когда 2 июня увидел свет королевский приказ, назначавший Мольтке главным военным помощником монарха (и, таким образом, фактическим главнокомандующим), для многих в прусской армии это оказалось полной неожиданностью.

В Австрии тоже был генеральный штаб, однако сравнивать его полномочия с прусским не приходится — по той простой причине, что они никем и никогда не были четко очерчены. В целом он не сыграл важной роли ни в подготовке, ни в руководстве боевыми действиями в кампании 1866 года.

Мольтке давно готовился к войне с Австрией и составлял соответствующие планы. Хотя сам он был искренним сторонником тесного сотрудничества между Берлином и Веной, но понимал, что столкновение за гегемонию в Германии неизбежно. Рассматривая разные варианты, Мольтке сформулировал ключевые принципы, остававшиеся в целом неизменными: необходимо воспользоваться более высоким темпом прусской мобилизации, упредить противника в развертывании и начать наступление в Богемии. Эти же соображения легли в основу плана, разработанного в Большом генеральном штабе зимой 1865/66 года. Мольтке предполагал, что австрийцы сконцентрируют свои силы в северной Богемии, чтобы начать наступление на Берлин. Прусская армия должна была сформировать три группировки: одна в Силезии и две между Дрезденом и Гёрлицем, уже в самом начале кампании оккупировав Саксонию. После этого совместным наступлением следовало разгромить противника на его территории.

Весной 1866 года казалось, что использовать преимущество в скорости мобилизации не получится. Первые военные приготовления начались еще в конце марта, однако затем Вильгельм I затормозил процесс, наотрез отказываясь начать мобилизацию прусской армии. Австрийцы, напротив, времени не теряли. За постепенным усилением группировки в Богемии последовала 26 апреля мобилизация трех корпусов на итальянской границе, а затем и общая мобилизация габсбургской армии. Мольтке бил во все колокола, заявляя, что промедление даже на несколько часов поставит под угрозу весь исход будущей кампании. В конце концов 3 мая мобилизация прусской армии началась. В середине месяца примеру Австрии и Пруссии последовали другие члены Германского союза — в столицах малых и средних государств понимали, что дело пахнет керосином.

Окончательный план развертывания обсуждался на коронном совете 25 мая в Берлине. Предложения Мольтке включали в себя два важных момента, вызвавших горячие споры. Во-первых, несмотря на то что позиция малых и средних государств в назревавшем конфликте была очевидна, а их силы были достаточно внушительными (в общей сложности более 100 тысяч солдат и офицеров), шеф Большого генерального штаба требовал сосредоточить всю прусскую армию на границах c Австрией. Мольтке считал вполне достаточным направить против австрийских союзников одну дивизию, дополнив ее «сборной солянкой» из различных небольших подразделений и частей ландвера. Он прекрасно понимал, что судьба кампании будет решаться в Богемии и победа на основном театре военных действий мгновенно аннулирует все мыслимые неудачи на второстепенном. Кроме того, это решение позволяло добиться приблизительного численного паритета с австрийской армией.

Второе предложение Мольтке заключалось в том, чтобы максимально ускорить переброску войск, используя для этого все пять железнодорожных линий, которые вели к границе. В результате прусские корпуса неизбежно оказывались разбросаны на большом пространстве — фронт развертывания составлял более 400 км. Эти силы планировалось объединить в три армии — Эльбскую в районе Торгау, 1-ю в Лаузице и 2-ю в Силезии. После завершения сосредоточения они должны были начать концентрическое наступление в Богемии и соединиться уже на вражеской территории.

Эта идея вызвала вполне предсказуемую критику со стороны многих представителей прусской военной элиты. Распыление сил недопустимо, необходимо сосредоточить всю армию в Лаузице, чтобы прикрыть столицу — аргументировал генерал Войтс-Рец, ставший начальником штаба 1-й армии. Однако Мольтке был непреклонен: действовать нужно быстро и решительно, а риск не столь велик, как кажется на первый взгляд.

Предложенная — и в конечном счете реализованная — Мольтке схема в течение следующих полутора веков была объектом как безудержного восхищения, так и суровой критики. Одни называли ее гениальным планом, сделавшим прусскую победу неизбежной. Другие утверждали, что только по счастливой случайности все закончилось хорошо для пруссаков; будь во главе австрийской армии энергичный и талантливый полководец, он просто разгромил бы прусские группировки поодиночке. «Стратегической ошибкой» называл, к примеру, план Мольтке советский военный историк А. А. Строков.

Проблема заключалась в том, что, как уже говорилось выше, пруссакам нужно было не просто победить, а победить быстро. И предложенная Мольтке схема развертывания давала им такой шанс. Однако в руководстве прусской армии хватало людей, которые вообще слабо верили в конечный успех. К их числу принадлежал и сам король — когда один из придворных попросил Вильгельма I взять его на театр военных действий, монарх мрачно ответил, что театр военных действий вскоре сам окажется в непосредственной близости от Берлина. Один из генерал-адъютантов Вильгельма I в эти же дни патетически воскликнул: «Во главе — король на семидесятом году жизни, рядом с ним — отживший свой век Мольтке. К чему это все приведет?!» Примечательно однако, что мрачные прогнозы не мешали прусским офицерам в дальнейшем сражаться с полной самоотдачей.

Транспортировка прусской армии по железной дороге началась еще 17 мая и завершилась к первым числам июня. В общей сложности было переброшено около 200 тысяч солдат, 55 тысяч лошадей, 5 тысяч транспортных средств. Фактически это было первым опытом столь массовых перевозок в столь сжатые сроки, и прусские железные дороги в общем и целом хорошо справились с поставленной задачей.

Сразу же начали приниматься меры для того, чтобы сократить фронт развертывания. Эльбская и 1-я армии двинулись на восток, в сторону Силезии. В это время поступила информация о том, что основные силы австрийцев находятся в Моравии. После этого 2-я армия была усилена, но одновременно сместилась на юго-восток, в сторону Верхней Силезии. Уже на этом этапе стали очевидны две проблемы: во-первых, в прусской главной квартире слабо представляли себе, где находится противник и что он делает. Во-вторых, взаимодействие между тремя армиями оставляло желать много лучшего.

В середине июня в трех прусских армиях насчитывалось 254 тысячи солдат и офицеров при 796 орудиях. Эльбская армия под командованием генерала Герварта фон Биттенфельда дислоцировалась на северной границе Саксонии. В ее состав входили три пехотные дивизии из рейнских корпусов; численность составляла 46 тысяч солдат и офицеров при 144 орудиях. 1-й армией командовал племянник короля принц Фридрих Карл. В его подчинении находились II армейский корпус[1], четыре дивизии III и IV корпусов, а также кавалерийский корпус. Общая численность армии — 93 тысячи человек и 300 орудий, дислоцировалась она в районе Гёрлица. Наиболее сильной из всех являлась 2-я армия под командованием наследника престола, кронпринца Фридриха Вильгельма. В четырех ее корпусах (Гвардейский, I, V и VI) и отдельной кавалерийской дивизии насчитывалось в общей сложности 115 тысяч солдат и офицеров и 352 орудия.

Что же происходило в это время по другую сторону границы? Заранее составленного, продуманного плана кампании у австрийцев не имелось. Единственное, что было четко определено — деление на Северную армию (7 корпусов), которой предстояло действовать против пруссаков, и Южную (3 корпуса), направленную против итальянцев. Таким образом, австрийцы, в отличие от своего основного противника, разделили силы, направив значительную их часть на сугубо второстепенный театр военных действий, победы на котором могли принести им разве что моральное удовлетворение.

Северная армия насчитывала в своих рядах 247 тысяч человек — несколько меньше, чем у пруссаков. Однако австрийцы могли более или менее уверенно рассчитывать на то, что после начала войны к ним присоединится 24-тысячная саксонская армия. Количество орудий было примерно таким же, что и у пруссаков — около 750. В итоге на основном театре военных действий силы противников оказались приблизительно одинаковыми.

12 мая командующим Северной армией был назначен фельдцейхмейстер[2] Бенедек. Это был полководец с прекрасной репутацией, отлично зарекомендовавший себя в ходе Итальянской войны 1859 года. У него, однако, имелось три недостатка. Во-первых, он практически не был знаком с северным театром военных действий. Во-вторых, отнесся к своему назначению без всякого энтузиазма и в целом смотрел на положение дел довольно мрачно. В-третьих, и это выяснилось уже в ходе кампании, Бенедек относился к той категории генералов, которые могли блестяще руководить дивизией или корпусом, но не способны были достойно выдержать груз куда более серьезной ответственности. Такими же свойствами отличались, к примеру, французский маршал Базен или, в несколько меньшей степени, прусский король Вильгельм I. Однако последнему повезло в том смысле, что рядом с ним был Мольтке, который действовал твердо, решительно и с полным сознанием собственной правоты.

Рядом с Бенедеком был совсем другой человек — генерал-майор Крисманич, глава оперативного отдела штаба Северной армии. Вообще-то, начальником штаба был фельдмаршал-лейтенант[3] Хеникштейн, однако из-за личных разногласий командующий армией фактически игнорировал его. Именно Крисманич выполнял роль реального начальника штаба; его — опять же, задним числом — назвали «злым гением» Северной армии. Действительно, глава оперативного отдела был человеком педантичным, не отличался творческим мышлением и считал наиболее релевантным опыт Семилетней войны, состоявшейся сто с лишним лет назад. Однако разработанный им план был в общем и целом не самым плохим: занять оборонительную позицию в Моравии, мимо которой пруссаки не смогут пройти. Эту стратегию можно справедливо упрекать в пассивности и передаче инициативы в руки противника, однако при должном исполнении она существенно снижала шансы прусской армии на быструю победу.

В Вене, однако, не были готовы просто так отдать Богемию в руки наступающему противнику. Мотивы при этом были не только военными, но и внутриполитическими — стратегическая оборона и уступка территории могла быть воспринята как слабость. В начале июня Бенедеку было отдано распоряжение двигаться на запад. Северная армия еще не завершила сосредоточение, поэтому австрийский командующий немного потянул время. Но прямой приказ императора заставил его в конечном счете 17 июня начать движение в район Йозефштадта — Кёнигинхофа на верхней Эльбе.

Прусская главная квартира тем временем оставалась в Берлине. Причина была проста: необходимо было контролировать происходящее не только на южном, но и на западном направлении. Помимо Италии, на стороне Пруссии выступили полтора десятка немецких государств: Ольденбург, оба Мекленбурга, Брауншвейг, несколько тюрингских княжеств, ганзейские города. Проблема, однако, заключалась в том, что ввиду невысокого военного потенциала они могли оказать своему союзнику в основном моральную поддержку. Все немецкие государства с более-менее значимыми армиями — королевства Саксония, Ганновер, Бавария и Вюртемберг, великие герцогства Баден и Гессен — были на стороне австрийцев. Соответственно, ключевая задача пруссаков заключалась в том, чтобы не допустить соединения их сил, в первую очередь прорыва ганноверской армии на юг.

Прусская группировка на этом театре военных действий насчитывала около 50 тысяч человек. Ее ядром являлась 13-я пехотная дивизия. Проблема заключалась в том, что эти силы были разбросаны на большом пространстве. Второй проблемой стал командующий этой группировкой, генерал Фогель фон Фалькенштейн. Он умудрился наглядно продемонстрировать, что даже телеграф в качестве средства управления войсками совершенно бесполезен, если командир полон решимости игнорировать вышестоящие инстанции. Заставить Фогеля повиноваться приказам из Берлина оказалось почти неразрешимой задачей. В результате, несмотря на усилия Мольтке, у ганноверской армии были все шансы прорваться на юг. Ситуацию спасло отсутствие у ганноверцев действительно энергичного командующего, а также прусская импровизация — противника за неимением реальных сил задерживали переговорами и слухами. 27 июня в районе Лангензальцы прусская бригада Флиса (семь батальонов ландвера и пять батальонов гарнизонных войск) атаковала вдвое превосходящего противника — и потерпела поражение. Однако и на этот раз прорыв на юг не состоялся, а два дня спустя окруженная со всех сторон 18-тысячная ганноверская армия капитулировала. Только после этого прусская главная квартира выдвинулась из Берлина в Богемию.

Ситуация в Италии тем временем развивалась достаточно предсказуемо. Итальянская армия вдвое превосходила противостоящие ей австрийские силы. Однако командование разделило ее на две половины, которые должны были действовать отдельно друг от друга. 24 июня у Кустоццы австрийская Южная армия под командованием эрцгерцога Альбрехта нанесла серьезное (хотя и не сокрушительное) поражение одной из этих группировок. После этого итальянцы отказались от любой дальнейшей активности, предпочитая с интересом наблюдать за происходящим в Богемии.

Именно здесь, на северном для Австрии и южном для Пруссии театре боевых действий решалась судьба всей войны. Первый ход сделали пруссаки. 16 июня Эльбская армия вступила в Саксонию. Саксонское командование в этой ситуации предпочло не геройствовать и приняло единственно разумное решение оставить страну и отходить на соединение с австрийцами. В районе Праги саксонцев поджидал 1-й австрийский корпус генерала Клам-Галласа. 22 июня 1-я и 2-я прусские армии получили приказ начать вторжение в Богемию.

Две прусские группировки (Эльбская армия уже 18 июня установила контакт с 1-й армией) должны были наступать навстречу друг другу в общем направлении на Гичин[4]. Идея Мольтке заключалась в том, чтобы как можно быстрее сократить расстояние между войсками принца Фридриха Карла и кронпринца Фридриха Вильгельма и не дать противнику разгромить их поодиночке. Задача любой ценой объединить две армии не стояла; Мольтке понимал, что сосредоточить все прусские силы в одном месте значило лишить их подвижности и создать огромную проблему со снабжением. В приказе от 22 июня он специально подчеркивал, что движение на Гичин не является самоцелью и действия обеих группировок должны зависеть от ситуации и положения противника. Впоследствии многие будут утверждать, что гениальный Мольтке с самого начала рассчитывал взять австрийцев в клещи и нанести им сокрушительное поражение. Это неверно хотя бы потому, что в прусской главной квартире имели весьма смутное представление о местонахождении и действиях Северной армии.

В кампании 1866 года разведка в принципе была ахиллесовой пятой прусской армии. Поскольку кавалерию заботливо берегли для крупного сражения, основные ее силы тащились в хвосте колонн. В результате прусские группировки продвигались вперед на ощупь, как человек с завязанными глазами. Столкновение с противником практически всякий раз оказывалось для них сюрпризом (а порой таким сюрпризом становилось отсутствие австрийцев там, где их предполагали встретить).

Это само по себе было большой проблемой. Но было кое-что и похуже: взаимодействие в треугольнике прусская главная квартира — штаб 1-й армии — штаб 2-й армии в последних числах июня оказалось весьма несовершенным. В результате две прусские группировки в первую неделю активных боевых действий фактически воевали сами по себе. Это создавало опасную ситуацию, которая усугублялась действиями командования 1-й армии. Принц Фридрих Карл был солдатом до мозга костей, пользовался в армии огромным авторитетом и приложил в свое время немало сил для того, чтобы усовершенствовать тактику прусской пехоты. Однако в роли военачальника он оказался человеком медлительным и осторожным (впоследствии его будут за глаза сравнивать со знаменитым римским полководцем Фабием Кунктатором). Требовались постоянные понукания из главной квартиры, чтобы заставить его двигаться побыстрее, и даже они помогали далеко не всегда.

В отличие от пруссаков, австрийская Северная армия располагала таким важным преимуществом, как единство командования. Когда пруссаки готовились пересечь границу Богемии, австрийцы тремя колоннами ползли на северо-запад, в сторону все того же Гичина. Система снабжения Северной армии хромала на обе ноги, что не способствовало улучшению боеспособности ее корпусов. Кроме того, Бенедек тоже не мог похвастать доскональным знанием противника. Он был в курсе, что пруссаки разделили свои силы на две группировки, но считал 2-ю армию сугубо вспомогательной и значительно меньшей по численности, а 1-ю — основной. Именно с ней он планировал вступить в бой.

26 июня армия принца Фридриха Карла, до сих пор не встречавшая серьезного сопротивления, двигалась по территории Богемии к реке Изер. Саксонцы и 1-й австрийский корпус медленно отступали на соединение с главными силами Северной армии. Ситуация изменилась во второй половине дня, когда Клам-Галлас получил от Бенедека категорический приказ любой ценой удерживать линию Изера. Это привело к первым серьезным столкновениям между силами 1-й и Эльбской армий и австрийскими войсками.

Авангард Эльбской армии австрийцы попытались задержать у Хюнервассера. Стычка была небольшой — с каждой стороны в ней приняло участие лишь по несколько пехотных рот. Весьма примечательным, однако, стало соотношение потерь: пруссаки потеряли убитыми и ранеными около 50 человек, австрийцы — более 200 (и еще более 50 солдат пленными). Этот первый успех игольчатой винтовки стал зловещим предзнаменованием для габсбургской армии.

Вечером того же дня на фронте 1-й армии развернулись более масштабные боевые действия, получившие название сражения при Подоле. Наступавшие пруссаки столкнулись с австрийцами, пытавшимися занять оборону на Изере. Бой продолжался до рассвета и закончился прусской победой. Соотношение потерь оказалось еще более впечатляющим, чем при Хюнервассере: 130 убитых и раненых с прусской стороны и почти 600 с австрийской (к ним нужно добавить еще около 500 пленных). 27 июня части 1-й армии начали переправляться через Изер у Подола и Турнау.

Клам-Галлас, однако, не собирался отступать без еще одного боя. Австрийцы и саксонцы заняли сильную позицию в районе Мюнхенгреца. 28 июня они были атакованы здесь частями 1-й и Эльбской армий. Пруссакам достаточно быстро удалось обойти правый фланг австрийцев, вынудив последних к отходу. Прусские потери убитыми и ранеными составили около 350 солдат и офицеров, австрийские — примерно в два раза больше. Стоит отметить количество австрийских пленных — около полутора тысяч человек!

Большое количество сдавшихся в плен австрийских солдат являлось отличительной чертой практически всех более или менее крупных боевых столкновений в кампании 1866 года. Оно демонстрирует, насколько невысоким был боевой дух во многих подразделениях габсбургской армии — особенно после того, как прусские игольчатые винтовки продемонстрировали свою огневую мощь. В первую очередь солдаты с национальных окраин Австрийской империи не горели желанием умирать ради каких-то совершенно чуждых им политических игр. Как вспоминали участники событий с прусской стороны, сдавшиеся в плен целым подразделением выходцы из итальянских провинций монархии Габсбургов даже изъявили желание сражаться против австрийцев. Пруссаки, однако, с негодованием отвергли это предложение.

Несмотря на одержанную победу, преследование отходящего противника организовано толком не было. Австрийцы и саксонцы отступили в полном порядке. Фридрих Карл по-прежнему действовал очень осторожно, опасаясь неожиданно столкнуться с главными силами Северной армии. Это беспокоило шефа Большого генерального штаба: возникала опасность, что две прусские группировки не смогут прийти друг другу на помощь в критической ситуации. Как писал впоследствии Шлиффен в своей обычной язвительной манере, «рано утром 29 июня Мольтке потребовал, чтобы 1-я армия оставила в покое рожденного ее фантазией противника и без промедления шла на поддержку 2-й армии». В штабе принца Фридриха Карла планировали дать войскам 29 июня день отдыха, однако приказ из главной квартиры заставил изменить планы. Прусские дивизии двинулись на восток.

Во второй половине дня в районе Гичина разгорелось еще одно сражение между австро-саксонской группировкой и передовыми частями 1-й армии. Оно продолжалось до глубокой ночи. Австрийское командование в разгар боя получило приказ Бенедека отходить на Эльбу, однако мгновенно прервать сражение и оторваться от противника оказалось невозможным. Прусские потери составили около полутора тысяч человек, австро-саксонские превысили пять тысяч солдат и офицеров.

Тем временем на фронте 2-й прусской армии происходили куда более драматические события. Вечером 26 июня, когда авангарды Фридриха Карла неспешно подходили к Изеру, передовые части Северной армии уже пересекли Эльбу и фактически оказались между 2-й армией и Гичином. Австрийские корпуса находились совсем недалеко от горных перевалов, через которые должны были наступать дивизии кронпринца. Бенедек знал о присутствии противника, и это ставило перед ним сложный вопрос. Следует ли продолжать намеченное наступление к Изеру или обрушиться всеми силами на 2-ю армию, а уж потом разобраться с Фридрихом Карлом? В штабе Северной армии по-прежнему не знали, насколько крупные силы противника наступают из Силезии. В конечном счете Бенедек отдал приказ правофланговым 6-му и 10-му корпусам прикрыть горные перевалы и не допустить выхода пруссаков во фланг Северной армии.

Части 2-й армии двигались через Судеты тремя маршрутами: I армейский корпус на правом фланге через Траутенау, Гвардейский корпус в центре — через Эйпель, V армейский корпус на левом фланге — через Наход. Именно части последнего из них столкнулись рано утром 27 июня с подразделениями 6-го австрийского корпуса генерала Рамминга. Встреча оказалось неожиданной для обеих сторон. Прусский авангард занял оборону и стойко отражал австрийские атаки, пока не оказался охвачен противником с двух сторон. Однако направленные командиром V корпуса генералом Штейнмецем подкрепления смогли восстановить положение. Пруссаки, нанося противнику большие потери, перешли в контратаку и отбросили австрийцев. Огонь игольчатых винтовок буквально выкашивал плотные колонны атакующего врага; Шлиффен метко назвал происходящее «боем мишени против стрелка». Потери пруссаков составили немногим более тысячи солдат и офицеров; австрийцы потеряли около пяти тысяч человек убитыми и ранеными и более двух тысяч пленными. Успех был, конечно, мгновенно разрекламирован прусской пропагандой; Штейнмец получил за этот бой почетное прозвище «Находского льва».

Иначе складывалась в эти часы ситуация у Траутенау. Здесь I корпус генерала Бонина столь же неожиданно наткнулся на части 10-го австрийского корпуса. Пруссаки смогли отбросить авангард противника, однако ничего не сделали для того, чтобы закрепить за собой ключевые позиции на поле боя. Расплата не заставила себя долго ждать — удар основной массы австрийцев отразить не удалось, части I корпуса были вынуждены отступать. Сражение при Траутенау стало единственным серьезным поражением пруссаков за всю кампанию. Однако примечателен даже не этот факт, а то, какой ценой австрийцам досталась победа. Их потери составили около пяти тысяч человек, прусские — менее полутора тысяч. Цена успеха была слишком велика; Северная армия рисковала просто истечь кровью.

Известия о сражениях при Находе и Траутенау вызвали некоторое замешательство в штабе Северной армии. Изначально Бенедек собирался направить против пруссаков на своем правом фланге еще два корпуса, однако затем решил, что имеющихся сил вполне хватит. Он по-прежнему считал, что имеет дело лишь с небольшой прусской группировкой. В штабе кронпринца тем временем не дремали; гвардейцам было приказано повернуть в сторону Траутенау и расчистить наконец путь Бонину и его солдатам. На следующий день части Гвардейского корпуса атаковали 10-й корпус генерала Габленца в районе Соора и Буркерсдорфа к югу от Траутенау. Уже потрепанные накануне австрийцы были разгромлены, потеряв более четырех тысяч человек. Потери гвардейцев оказались в пять раз меньше.

В этот же день V корпус пруссаков продолжал двигаться на запад, в направлении Скалица. Штейнмец не знал, что здесь на подготовленных позициях его готовы встретить части трех австрийских корпусов — 4-го, 6-го и 8-го. Развернутая на высотах австрийская артиллерия полностью простреливала местность, по которой предстояло наступать пруссакам. Однако утром в Скалице появились Бенедек и Крисманич. Осмотрев позиции, австрийский командующий решил, что они хорошо подходят для обороны, но плохо — для перехода в контратаку. Кроме того, Бенедек был уверен, что пруссаки измотаны вчерашним сражением и не смогут атаковать. В этой ситуации оставлять на позициях целых три корпуса означало бы попусту тратить время. Командующий Северной армии отдал приказ двигаться на запад, навстречу главным силам противника.

Проблема, однако, заключалась в том, что Штейнмец вовсе не собирался почивать на лаврах. Ближе к полудню пруссаки подошли к позициям 8-го австрийского корпуса. С австрийской стороны последовала серия некоординированных атак, завершившихся катастрофическими потерями. Так, в течение часа одна из бригад лишилась половины своего состава (три тысячи человек из шести). Особенно серьезными оказались потери в офицерах. Плотный огонь игольчатых винтовок по-прежнему оказывал убийственное воздействие на противника.

Но еще более убийственными стали решения, принятые Бенедеком. Услышав шум боя, австрийский командующий строго запретил частям других корпусов идти на выручку товарищам, заявив, что у них есть более важные дела. 8-му корпусу он приказал прервать сражение и двигаться на запад. Сделать это должным образом в условиях продолжавшегося боя не удалось, и отход австрийцев превратился в беспорядочное бегство. Потери пруссаков составляли менее полутора тысяч солдат и офицеров, их противника — около пяти с половиной тысяч.

Только к концу дня 28 июня Бенедек начал понимать, что в действительности происходит, насколько сильна армия кронпринца и как малы шансы разгромить Фридриха Карла, не получив при этом сокрушительный удар во фланг и тыл. Командующий Северной армии принял спонтанное решение сосредоточить все свои силы против 2-й прусской армии. Корпусам были отправлены приказы занять позиции на линии Кёнигинхоф — Йозефштадт. Как известно, Клам-Галлас и саксонцы только вечером следующего дня узнали, что не дождутся подкреплений, а должны, напротив, как можно скорее двигаться на соединение с основными силами австрийцев. Сражение при Гичине было для них бессмысленной тратой времени и сил.

1-ю и 2-ю прусские армии разделяло к тому моменту не более 50 километров. Надежда разгромить одну, не опасаясь вмешательства другой, растаяла окончательно. Фактически к тому моменту можно было сказать, что кампания уже была проиграна австрийцами. Естественно, здесь нужно оговориться, что такие выводы смог бы сделать только человек, владевший всей полнотой информации. Участникам событий, двигавшимся в «тумане войны», все было далеко не так очевидно.

Итак, Бенедек не использовал свое единственное преимущество — возможность сосредоточить все силы против части прусской армии. В сражениях 26–29 июня не участвовала почти половина имевшихся в его распоряжении подразделений, в то время как другая половина терпела поражение за поражением. К вечеру 29 июня пять из восьми корпусов Северной армии (считая саксонцев) были серьезно потрепаны.

Впрочем, стоит ли судить Бенедека слишком строго? Не располагая точной информацией о противнике, он, как и пруссаки, был вынужден действовать во многом наугад. Будучи опытным командиром, Бенедек прекрасно понимал, как опасны могут быть постоянные метания. В конечном счете никто иной как прославленный Мольтке любил повторять, что два хороших плана — это гораздо хуже, чем один плохой. Австрийский командующий старался действовать в соответствии с единым планом, не позволяя сбить себя с пути, и слишком поздно понял, что исходные данные уже устарели, вернее, были изначально неверными.

В течение дня 29 июня ситуация для австрийцев все больше прояснялась. Битва при Гичине показала, что 1-я прусская армия уже близко. В этот же день части 2-й прусской армии отбросили австрийцев у Кёнигинхофа и Швейншеделя. Масштабы этих боев были не слишком впечатляющими — потери сторон исчислялись сотнями, а не тысячами, — однако они наглядно продемонстрировали необходимость поиска нового решения. Вечером 30 июня Бенедек отдал приказ об отходе на новую позицию, к северо-западу от крепости Кёниггрец. 1 июля австрийская армия выполнила этот отход без существенных помех со стороны противника. В результате она достаточно сильно отдалилась от 2-й прусской армии и сблизилась с 1-й.

Командующий Северной армией был настроен в высшей степени пессимистично. 1 июля он отправил в Вену донесение следующего содержания: «Умоляю Ваше Величество заключить мир на каких бы то ни было условиях; катастрофа для армии неминуема». Из Вены пришел отрицательный ответ с весьма прозрачным намеком: нужно сначала дать противнику генеральное сражение, а уж потом говорить о завершении войны. Бенедеку ничего не оставалось, кроме как готовиться к бою.

Таким образом, вопрос о победе в войне можно было считать решенным. Только чудо могло переломить ход кампании в пользу австрийцев, однако в реальной жизни чудеса случаются весьма редко. Можно спорить о том, насколько высоки были шансы габсбургской армии в начале кампании; безусловно, австрийцы могли бы при более адекватной стратегии нанести противнику ряд чувствительных ударов, однако превосходство прусской пехоты делало убедительную победу Бенедека практически немыслимой. Впрочем, трезво рассуждая, австрийцам и не нужна была убедительная победа: достаточно было затянуть кампанию, добиться патовой ситуации на театре боевых действий — и политический исход войны мог оказаться совершенно иным. Однако в первый день июля говорить об этом было уже поздно.

Впрочем, и сейчас для монархии Габсбургов еще не все было потеряно. Шансов выиграть войну уже не имелось. Однако от предстоящего генерального сражения зависело, как быстро и какой ценой пруссаки одержат победу. А это, в свою очередь, могло оказать большое влияние на послевоенное урегулирование.