Русская Америка. Битва за битвой

Глава 11

Я не спал эту ночь. Сидел в кабинете, глядя на карту, на бухту, на узкий проход между мысами, где через три дня должны были появиться американские фрегаты. Мысль, пришедшая ещё во время допроса майора Харпера, теперь обретала форму, обрастала деталями, требовала расчётов, людей, времени.

На рассвете я созвал Совет. В зале заседаний пахло мазутом, йодом и потом — запахи города, который готовился к смерти. Рогов сидел, привалившись к стене, с перевязанной головой, но глаза его были ясны, руки спокойно лежали на столе. Обручев, не спавший вторые сутки, чертил что-то на клочке бумаги, бормоча себе под нос цифры. Финн, хромая, вошёл последним, опустился на стул, и я заметил, как он побледнел, когда садился, — рана давала о себе знать. Луков, которого Марков выпустил только под честное слово, что он не будет геройствовать, сидел в углу, опираясь на костыль, и смотрел на меня с тем выражением, которое я знал много лет: он уже всё понял.

— Я хочу задержать их. Выиграть время. Заставить их думать, что у нас есть силы, которых на самом деле нет. Если мы сможем отвлечь их на день, на два, если мы нанесём им урон, если мы заставим их сомневаться — город получит передышку. А может быть, и помощь.

— Если, если, если, — перебил Луков, и голос его, слабый после ранения, вдруг окреп. — Ты знаешь, что шансов нет. Два парохода против семи военных кораблей. Это не бой, это самоубийство.

— Я знаю, — ответил я. — Но если мы не выйдем, они войдут в гавань. Береговые батареи не смогут остановить все семь кораблей. Они подавят нас огнём, высадят десант, и тогда всё, что мы сделали, все, кто остался в городе, погибнут. Не в бою — в резне. Я не могу этого допустить.

Луков хотел возразить, но я поднял руку.

— Я не прошу вас одобрить это решение. Я ставлю вас перед фактом. Сегодня мы начинаем готовить пароходы к выходу. Завтра на рассвете мы выходим в море.

Он замолчал. Смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, и я видел, как в нём борется солдат, привыкший выполнять приказы, и старый друг, который не хочет терять ещё одного человека. Потом он кивнул, медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом.

— Тогда я иду с тобой, — сказал он.

— Нет, — ответил я. — Ты остаёшься в городе.

— Павел…

— Ты остаёшься, Андрей Андреич. — Я шагнул к нему, положил руку на плечо. — Кто поведёт оборону, если я не вернусь? Рогов нужен на батареях, Финн — в разведке, Обручев — на верфи. Ты — единственный, кто может командовать городом. У тебя есть опыт, у тебя есть имя, у тебя есть уважение. Люди пойдут за тобой.

Он смотрел на меня, и в глазах его, старых, усталых, я увидел то, что видел только раз, — когда мы хоронили его сына. Боль. И принятие.

— Дурак, — сказал он тихо. — Всегда был дураком.

— Знаю, — ответил я. — Но другого у нас нет.

Совет закончился, когда солнце поднялось над шпилем собора. Я вышел из Ратуши и направился к верфи, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди глухим, тяжёлым стуком. Надо было спешить. Времени не было.

Верфь встретила меня гулом молотов, визгом пил, запахом смолы и горячего металла. Обручев, сорвавшись с места, уже отдавал распоряжения, и люди, которые ещё вчера копали траншеи и таскали мешки с песком, теперь обшивали пароходы листовым железом, снимали с береговых батарей дополнительные пушки, тащили на палубы ящики с картечью и гранатами.

«Пионер» стоял у достроечной стенки, его трубы дымили, машина была под парами. Наш первый пароход, тот самый, что привёл нас сюда столько лет назад, теперь готовился к последнему бою. Я поднялся на борт, прошёл по палубе, где суетились матросы, проверяя такелаж, закрепляя орудия, размечая места для стрелков. Братья Петровы, командовавшие корабельной артиллерией, встретили меня у носовой пушки.

— Павел Олегович, — сказал старший, Иван, вытирая руки ветошью. — Всё сделаем, не сомневайтесь. Железо приварили, где смогли. Борта, конечно, не броненосные, но от картечи спасут. А от ядер… — он махнул рукой, — от ядер и броня не всегда спасает.

— Сколько пушек успеем поставить?

— Двенадцать на «Пионере», десять на «Прогрессе». Шестифунтовки, с береговых батарей. Ещё две двенадцатифунтовки на нос поставим. Картечницы — по четыре на борт. Гранаты, бомбы — всё, что есть.

— Хватит, — сказал я, хотя сам не верил в это. — Сколько человек на каждом?

— По семьдесят матросов, плюс артиллеристы, плюс десант. Если брать всех, кто вызвался…

— Сколько вызвалось?

Он усмехнулся, и в усмешке его было что-то горькое, тяжёлое.

— Все. Все, кто может держать оружие. Пришлось отбирать. Рогов сказал, что больше ста человек на корабль не поместится. Так что на «Пионере» — девяносто, на «Прогрессе» — восемьдесят. Остальные остаются на батареях.

Я кивнул и пошёл дальше. На корме, у штурвала, стоял Финн, опираясь на палку, и смотрел на море. Услышав шаги, обернулся.

— Ты тоже идёшь? — спросил я.

— А ты думал, я останусь? — ответил он, и в голосе его не было шутки. — Я знаю эти воды лучше любого лоцмана. И стрелять умею. И на языке их говорить. Кому, как не мне, идти?

— Ты ранен.

— Я всегда ранен, — усмехнулся он. — Это моё нормальное состояние.

— Давление держим, — сказал старший механик, молодой парень из тульских мастеровых, которого Обручев выучил на своём заводе. — Если не гнать на полную, хватит на восемь часов непрерывного хода. Если экономить — на двенадцать.

— Экономить не будем, — ответил я. — Нам нужно всё, что можно выжать.

— Тогда шесть часов. Потом придётся гасить котлы.

Я поднялся на палубу, чувствуя, как тяжелеют плечи. Шесть часов. Шесть часов, чтобы встретить флот, который идёт нас уничтожить. Шесть часов, чтобы сделать то, что невозможно. Или умереть, пытаясь.

Вечером я вернулся домой. Елена ждала на крыльце, и я увидел, как она побледнела, заметив что-то в моём лице.

— Ты уходишь, — сказала она. Не спросила — сказала.

— Завтра на рассвете. «Пионер» и «Прогресс» выходят в море.

Она молчала долго, и в этой тишине я слышал всё: страх, боль, надежду, отчаяние. Потом она шагнула ко мне, обняла, и я почувствовал, как её пальцы впиваются в плечи, как дрожит её тело.

— Вернись, — прошептала она. — Только вернись.

— Вернусь, — ответил я, и слова эти были ложью, которую мы оба знали, но которую она хотела услышать.

Ночь прошла в лихорадочной работе. На верфи не спали — приваривали последние листы железа, проверяли пушки, грузили боеприпасы. Я ходил между «Пионером» и «Прогрессом», проверял всё сам, каждую деталь, каждый заряд, каждую мину, которую Обручев успел сделать за эти дни. Десять мин, залитых смолой, с фитилями, рассчитанными на тридцатисекундную задержку, лежали в трюме «Пионера» — наше главное оружие. Если мы успеем выставить их на пути американской эскадры, если они подорвутся хотя бы на одной, если сеем панику, выиграем время…

Слишком много «если». Слишком много.

К полуночи ко мне подошёл Луков. Он стоял на пирсе, опираясь на костыль, и смотрел, как «Пионер» покачивается на волне. Увидев меня, кивнул, и я подошёл ближе.

— Проводить пришёл? — спросил я.

— Проводить, — ответил он. — И сказать кое-что.

— Говори.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и я видел, как ему тяжело даются слова. Луков никогда не был красноречив, его язык был языком приказов, рапортов, коротких солдатских фраз. Но сейчас он искал что-то другое, что-то, что не умещалось в привычные формы.

— Ты знаешь, что я думаю о твоей затее, — начал он. — Два парохода против семи фрегатов — это безумие. Но я старый солдат, и я знаю, что иногда побеждает не тот, у кого больше пушек, а тот, кто готов умереть. Ты всегда был таким. С первого дня, как я тебя увидел. Ты шёл туда, где другие отступали. Ты делал то, что другие считали невозможным. Ты построил город, который никто не велел строить. Ты выстоял там, где другие пали.

Он замолчал, и я ждал, чувствуя, как ком подступает к горлу.

— Я не могу идти с тобой, — продолжил он. — Ты прав, я нужен здесь. Но если ты не вернёшься… — он запнулся, и я увидел, как дрогнули его губы, — если ты не вернёшься, я сделаю всё, чтобы твой сын вырос в городе, который ты построил. Клянусь тебе.

Я хотел сказать что-то, но слова застряли в горле. Вместо этого я шагнул к нему, обнял, чувствуя, как его костлявые плечи напряглись под моими руками. Он не был человеком объятий, но сейчас не отстранился.

— Береги себя, Андрей Андреич, — сказал я. — Город нужен тебе.

— А ты береги себя, — ответил он. — Ты нужен городу.

На рассвете мы вышли в море.

«Пионер» шёл впереди, разрезая утренний туман острым носом. За ним, в полусотне саженей, дымил «Прогресс», его трубы выбрасывали клубы чёрного дыма, смешиваясь с серой пеленой, лежавшей над водой. Я стоял на мостике, вцепившись в поручни, и смотрел, как берег медленно тает за кормой, как исчезают стены, шпиль собора, мачты кораблей в гавани. Город, который мы защищали столько лет, оставался позади. Впереди было только море — и враг.

Финн, стоявший рядом, молчал, только изредка поворачивался, проверяя, не отстал ли «Прогресс». Его лицо, осунувшееся, бледное, было спокойно, и только глаза, вглядывающиеся в горизонт, выдавали напряжение.

— Ветер норд-вест, — сказал он наконец. — Слабый. Им будет тяжело маневрировать.

— Нам тоже, — ответил я.

— Нам тяжелее, — усмехнулся он. — Но мы меньше, и мы быстрее на короткой дистанции. Если удастся сблизиться, если зайти им за корму, если поставить дымовую завесу…

— Если, если, если, — повторил я его же слова. — Слишком много если.

— Другого у нас нет.

Я кивнул и снова уставился на горизонт. Там, за серой пеленой, за утренним туманом, шли корабли. Семь вымпелов, два фрегата, три корвета, бриг. Семьсот пушек против наших двадцати двух. Семьсот человек команды против наших ста семидесяти. Но у нас было то, чего не было у них, — отчаяние.

Часы тянулись медленно. Мы шли на юго-восток, туда, где, по словам майора Харпера, должна была появиться американская эскадра. Море было пустынным, только редкие чайки кружили над волнами, да далеко на горизонте темнела полоса берега, уходящая к югу. Я приказал держать пары, не экономить уголь, и механики, не разгибая спин, подбрасывали в топки всё, что горело, заставляя котлы реветь, как раненых зверей.

К полудню туман рассеялся. Море открылось до самого горизонта, и я, стоя на мостике, всматривался вдаль, туда, где небо сходилось с водой, и ничего не видел. Пусто. Только волны, только ветер, только чайки.

— Может, ошиблись? — спросил Финн, и в голосе его прозвучала надежда, которую он сам не хотел слышать.

— Не ошиблись, — ответил я. — Они идут.

Я не знал, почему был уверен в этом. Может быть, чутьё, которое вырабатывается годами войны. Может быть, страх, который обостряет чувства. Может быть, просто знание того, что враг не отступит, не откажется от своего плана, не упустит шанс уничтожить нас.

Мы шли ещё час, и я уже начал сомневаться, когда на горизонте показалась точка. Сначала я подумал, что это птица, или обломок, или тень от облака. Но точка росла, обретала форму, и через несколько минут я уже видел мачты, трубы, корпус. Корабль. Один.

— Фрегат, — сказал Финн, и голос его был спокоен. — Первый. За ним будут другие.

Я приказал держать курс прямо на него. Если они ещё не заметили нас, если туман скрыл наши трубы, если они не ждут встречи так далеко от берега… «Пионер» шёл ровно, машина работала на полную мощность, и я чувствовал, как палуба дрожит под ногами, как вода кипит за кормой, как напряжение растёт с каждой минутой.

Второй корабль показался через четверть часа. Он шёл правее первого, чуть ближе к берегу, и я узнал в нём корвет — более лёгкий, быстрый, с высокими мачтами и длинным носом. За ним — третий. Потом четвёртый. Они выходили из тумана, как призраки, как видение, и я считал, не веря своим глазам. Два фрегата, три корвета, бриг. Семь вымпелов. Они шли ровным строем, кильватерной колонной, и в этом строгом, размеренном движении было что-то неумолимое, как судьба.

— Видят нас? — спросил я.

— Пока нет, — ответил Финн. — Мы для них — точка на горизонте. Если они не ждут нас, могут принять за рыбаков или торговцев.

— Но скоро увидят.

— Скоро.

Я смотрел на флот, который шёл к нашему городу, к нашим домам, к нашим детям, и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Семь кораблей. Семьсот пушек. Тысячи матросов, солдат, офицеров. Они шли убивать, грабить, жечь. Они шли за нашей землёй, за нашим золотом, за нашей кровью. И мы должны были остановить их. Двумя пароходами, двадцатью двумя пушками, ста семьюдесятью человеками.

— Приготовить мины, — сказал я. — Идём на сближение.

Матросы выкатили из трюма бочки с порохом, обвязанные смолёными верёвками, с фитилями, торчащими, как хвосты. Десять мин, которые должны были стать нашей последней надеждой. Мы выставим их на пути эскадры, и если повезёт, если они не заметят, если взрывная волна опрокинет хотя бы один фрегат, если сеем панику…

Я выбросил «если» из головы. Осталось только море, только корабли, только враг.

Мы шли на сближение, и я видел, как американцы начали перестраиваться. Их колонна дрогнула, фрегаты разворачивались бортом, корветы выходили вперёд, и я понял: они заметили нас. Они видят два парохода, идущих прямо на них, и не понимают, кто мы, чего хотим, почему не уходим.

— Дым! — крикнул я, и матросы, приготовленные заранее, швырнули в топки мокрый уголь, сырую траву, всё, что могло дать больше дыма.

«Пионер» окутался чёрным облаком, и я, развернув штурвал, повёл его влево, уходя от линии огня. «Прогресс», шедший за нами, повторил манёвр, и дымовая завеса растянулась между нами и американцами, закрывая нас от их пушек.

— Мины за борт! — скомандовал я, и матросы, работая быстро, слаженно, начали сбрасывать бочки в воду.

Одна, вторая, третья… Они падали за кормой, и течение подхватывало их, унося к вражеской эскадре. Фитили, рассчитанные на тридцать секунд, шипели, дымясь на ветру, и я смотрел на них, считая про себя. Десять, девять, восемь…

Первый взрыв рванул, когда «Пионер» уже начал разворачиваться. Я увидел, как вода взметнулась у борта головного фрегата, как корпус его дрогнул, накренился, и крики, долетевшие через милю воды, были криками боли и ужаса. Второй взрыв — ближе, у самого форштевня, и фрегат, потеряв управление, начал валиться влево, подставляя борт под удар третьей мины.

Она взорвалась у самой ватерлинии, и я увидел, как корпус разламывается, как вода хлынула внутрь, как люди прыгают за борт, спасаясь от огня, пожирающего палубу.

— Есть! — заорал Финн, и в голосе его было торжество. — Есть один!

Но остальные шесть кораблей уже построились к бою. Корветы, лёгкие, быстрые, выскочили вперёд, и их пушки, развёрнутые на траверз, дали залп.

Ядра засвистели над головой, и я пригнулся, чувствуя, как ветер от пролетевшего чугуна треплет волосы. Одно ядро ударило в борт «Пионера», и я услышал, как трещит дерево, как кричат раненые, как кто-то отдаёт команды на корме.

— Ответный огонь! — крикнул я, и наши пушки, двенадцать шестифунтовок, ударили в ответ.

Залп был точен. Я видел, как ядра рвут паруса корвета, как мачта, перебитая у основания, валится за борт, увлекая за собой такелаж, как люди, не успевшие отбежать, падают на палубу, сражённые осколками. Но корвет, даже повреждённый, продолжал идти, и его пушки, нацеленные на «Пионер», дали новый залп.

На этот раз они попали. Я почувствовал, как палуба уходит из-под ног, как что-то тяжёлое ударило в грудь, и я, потеряв равновесие, рухнул на настил, оглушённый, ослеплённый болью. Когда я поднялся, кровь текла по лицу, смешиваясь с потом, и я не понимал, откуда она — из раны на лбу или из разбитой губы.

— Павел! — крикнул Финн, хватая меня за плечо. — Павел, ты жив?

— Жив, — прохрипел я, поднимаясь. — Что с кораблём?

— Борт пробит, одна пушка разбита, трое убитых, пятеро раненых. Но держимся.

Я посмотрел на американцев. Фрегат, подорвавшийся на мине, медленно погружался, его команда спасалась на шлюпках. Остальные шесть кораблей, построившись в линию, шли на нас, и их пушки, развёрнутые бортом, готовились к залпу.

— Отходим! — скомандовал я. — Полный назад! Дымовую завесу!

Машина взревела, давая задний ход, и «Пионер», дрожа всем корпусом, начал отступать, уходя из-под огня. «Прогресс», шедший за нами, повторил манёвр, и дым, густой, чёрный, снова окутал нас, скрывая от вражеских пушек.

Залп американцев пришёлся по пустоте. Ядра взбили воду в сотне саженей от нас, и я, развернув штурвал, повёл «Пионер» вправо, обходя место, где минуту назад мы были. «Прогресс» шёл за мной, и я видел, как его трубы дымят, как матросы перебегают по палубе, как братья Петровы, стоя у пушек, ждут команды.

— Ещё залп! — крикнул я, и наши орудия, двенадцать стволов, ударили по ближайшему корвету.

Ядра нашли цель. Я видел, как палуба корвета вздыбилась, как мачта, уже повреждённая, рухнула за борт, как корабль, потеряв управление, начал дрейфовать, подставляя борт под удар следующей мины, которую мы сбросили, уходя.

Взрыв рванул, когда корвет был в двадцати саженях от нас. Я увидел, как вода взметнулась до самых облаков, как корпус корабля переломился пополам, как люди, сотни людей, полетели в воду, объятые пламенем. Крики, которые донеслись до нас, были нечеловеческими, и я, стиснув зубы, отвернулся.

— Отходим! — повторил я. — Полный ход!

Но американцы не отставали. Четыре оставшихся корабля — фрегат, два корвета, бриг — шли за нами, и их пушки, нацеленные на «Пионер», били без остановки. Ядра рвали воду вокруг, и я чувствовал, как каждое попадание отдаётся в корпусе глухим, тяжёлым стуком.

— Ещё минута! — крикнул механик из машинного отделения. — Ещё минута, и котлы встанут!

Я посмотрел на горизонт. Берег был далеко, слишком далеко. Мы не успеем. Даже если мы бросим всё, даже если выжмем из машин всё, что можно, они настигнут нас раньше, чем мы войдём в гавань.

— Поворачиваем, — сказал я. — Идём на таран.

Финн, стоявший рядом, посмотрел на меня, и в глазах его, воспалённых, усталых, мелькнуло что-то, что я не видел никогда, — страх. Не за себя — за всех нас.

— Ты с ума сошёл? — спросил он по-русски, и в этом слове, вырвавшемся из его ирландского горла, было всё: отчаяние, надежда, безумие.

— У нас нет выбора, — ответил я. — Полный вперёд! На фрегат!

«Пионер» рванулся вперёд, и я, вцепившись в штурвал, направил его прямо на головной корабль американцев. Фрегат, видя это, пытался отвернуть, но было поздно — мы были слишком близко, слишком быстро, слишком отчаянны.

Удар пришёлся в борт, чуть ниже ватерлинии. Я почувствовал, как корпус «Пионера» содрогнулся, как треснули переборки, как вода хлынула в трюм. Но фрегат, в который мы врезались, пострадал сильнее — его борт был разворочен, мачты, не выдержав удара, рухнули на палубу, и корабль, потеряв ход, начал крениться на левый борт.

— Отходить! — крикнул я, давая задний ход.

«Пионер», дрожа, отвалил от фрегата, и я увидел, как вода заливает его палубу, как люди прыгают за борт, как последняя мачта, надломившись, падает в воду, поднимая столб брызг.

— Ещё один! — заорал кто-то, и я, обернувшись, увидел, как корвет, шедший за фрегатом, разворачивается, готовясь дать залп.

— Вправо! — крикнул я, и рулевой, поняв без слов, выкрутил штурвал.

Залп пришёлся по корме, и я почувствовал, как палуба вздыбилась под ногами, как что-то тяжёлое ударило в спину, как темнота, мягкая, тягучая, накрыла меня с головой.

Очнулся я от холода. Лежал на палубе, в луже воды, смешанной с кровью, и надо мной, склонившись, стоял Финн, тряс за плечи, кричал что-то, но слов не было слышно — только звон в ушах, только гул, только боль, разрывающая грудь.

— Жив, — прохрипел я. — Жив.

Он помог мне подняться, и я, шатаясь, подошёл к борту. Море вокруг было усеяно обломками, шлюпками, телами. Фрегат, в который мы врезались, медленно погружался, его мачты торчали из воды, как кресты на кладбище. Корвет, подбитый нашими пушками, дрейфовал в стороне, охваченный пламенем. Остальные три корабля — фрегат, корвет и бриг — отходили к югу, уводя раненых, спасая то, что можно спасти.

— Уходят, — сказал Финн, и в голосе его было удивление. — Они уходят!

Я смотрел на удаляющиеся вымпелы, на дым, стелющийся над водой, на обломки, которые волны несли к берегу, и не верил своим глазам. Мы сделали это. Два парохода, двадцать две пушки, сто семьдесят человек. Мы остановили их. Мы заставили их отступить.

— «Прогресс»? — спросил я.

— Держится. Борт пробит, одна труба снесена, но идёт.

— Потери?

— На «Пионере» — двадцать три убитых, сорок один раненый. На «Прогрессе» — пятнадцать убитых, тридцать раненых.

Я закрыл глаза. Сто семь человек из ста семидесяти. Почти две трети. Но мы сделали это. Мы остановили их.

— Домой, — сказал я. — Полный ход.

«Пионер», покачиваясь на волнах, развернулся и медленно пошёл к берегу. Я стоял на мостике, глядя, как горизонт темнеет, как солнце, клонящееся к закату, окрашивает воду в багровые тона, и думал о том, что сегодня мы выиграли битву. Но война не кончилась. Американцы отступили.

Когда я открыл глаза, «Пионер» входил в гавань. На пирсе стояли люди, и я видел среди них Лукова, опирающегося на костыль, и Елену, прижимающую к груди Александра, и Рогова с перевязанной головой, и Обручева, который, не веря своим глазам, смотрел на наши израненные корабли.

— Входим, — сказал Финн.

— Входим, — ответил я.

«Пионер» ткнулся в причал, и я, спустившись по трапу, шагнул на берег. Земля качнулась под ногами, и я, потеряв равновесие, упал бы, если бы Луков не подхватил меня.

— Жив, — сказал он, и в глазах его, старых, усталых, стояли слёзы. — Жив, дурак.

— Жив, — ответил я. — И они ушли.

— Знаю, — сказал он. — Мы видели дым. Видели, как они повернули. Ты сделал это.