Русская Америка. Битва за битвой

Глава 17

Утро после праздника встало над Русской Гаванью хмурое, но спокойное. Осенний дождь наконец прекратился, и низкие тучи, ползшие с океана, разорвались, открыв клочки бледного неба. Площадь перед Ратушей была усеяна пеплом от догоревших костров, пустыми бочонками, обрывками одежды и спящими телами. Кто-то укрылся шинелью, кто-то так и заснул прямо на сырой земле, прижимая к себе пустую кружку. Гармонист храпел, привалившись к стене собора, а рядом с ним, свернувшись калачиком, спала молодая казачка в разодранном платье.

Я прошёл сквозь этот лагерь победителей, перешагивая через ноги, через руки, через тихие стоны похмелья. Голова гудела — вино, выпитое за ночь, давало о себе знать, но внутри, где-то глубоко, жило странное, почти забытое чувство лёгкости. Мы выиграли. Война кончилась. Генерал лежал в подвале Ратуши, присыпанный солью в бочке из-под солонины, — Финн нашёл идею, и я согласился. Пусть отправляется в Вашингтон в лучшем виде.

В Ратуше было тихо. Луков, опираясь на костыль, сидел в моём кабинете и дремал, уронив голову на грудь. Рядом с ним, на полу, раскинулся Рогов — полковник, перебравший вина больше всех, спал богатырским сном, прижимая к себе пустую бутылку из-под рома. Обручев, в чёрной от угля робе, но с лицом, раскрасневшимся от выпитого, сидел за столом и пытался что-то чертить, но карандаш выпадал из пальцев. Финн, пришедший, наверное, последним, устроился в углу на старом тюфяке и курил трубку, пуская дым в потолок. Токеах сидел у окна, глядя на восток, и лицо его было спокойно, как у человека, который знает, что его дело сделано.

— Поднимайтесь, — сказал я, входя. — Дело есть.

Луков открыл глаза, моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Рогов заворочался, выронил бутылку, выругался сквозь зубы. Обручев уронил карандаш, чертыхнулся и полез под стол.

— Какое дело? — проворчал Луков. — Только ночь прошла.

— Американцы не спят. Мы тоже не будем. Нужно отправить письмо в Вашингтон.

Финн усмехнулся, выпустил клуб дыма.

— Письмо? Президенту Джексону? Ты хочешь вежливо попросить его больше не присылать армии?

— Не вежливо, — ответил я, подходя к столу и разворачивая лист бумаги. — Так, чтобы запомнил.

Рогов сел, потёр лицо ладонями. Глаза его были красными, но в них уже загорался интерес.

— Что ты задумал?

— А помните, как казаки писали письмо турецкому султану? — спросил я, и в комнате повисла тишина, а потом Финн хрюкнул, Луков усмехнулся, а Рогов расхохотался.

— Ты хочешь… — начал Обручев, вылезая из-под стола с карандашом в руке.

— Хочу, — перебил я. — Пусть знают, что русские не только воевать умеют, но и шутить. А заодно — что мы их всерьёз не воспринимаем. Это хуже любой угрозы.

Луков крякнул, поднялся, опираясь на костыль, подошёл к столу.

— Садись, Павел Олегович. Пиши. А мы подскажем.

Я сел, взял перо, обмакнул в чернила. В комнате запахло вином, табаком и ещё чем-то — той особой атмосферой, когда люди, прошедшие через смерть, позволяют себе смеяться. Финн подался вперёд, глаза его блестели.

— Начинай с обращения. «Эндрю Джексону, президенту Соединённых Штатов…» — он запнулся, усмехнулся, — «…а дальше — который сидит в своём Вашингтоне и думает, что ему всё позволено».

Я написал. Рогов, стоявший за моей спиной, прочитал и захохотал.

— Добавь: «Ты, Эндрю, видно, плохо учил географию, если решил, что Калифорния — это твоя задница, на которой можно сидеть».

— Грубо, — заметил Луков, но в голосе его не было осуждения.

— Зато в точку, — ответил Финн.

Я писал, и строки ложились на бумагу одна другой краше. Обручев, который обычно был молчалив и серьёзен, вдруг выдал:

— Напиши: «Твои генералы — хвастуны и трусы. Один сбежал, оставив армию, другого мы поймали в лесу, когда он пытался спрятаться в кустах, как заяц. А третьего мы даже не заметили, потому что он, наверное, спрятался в юбку к своей мамочке».

— А где третий? — спросил Луков.

— А не было третьего! — захохотал Обручев. — Вот в том и дело!

Финн, раскуривая потухшую трубку, добавил:

— Напиши ещё: «Твоя доктрина Монро стоит ровно столько, сколько вонючая шкура дохлого скунса. Мы её читали и смеялись. Если Америка для американцев, то Калифорния — для русских, индейцев, китайцев и всех, кто умеет работать, а не только размахивать флагом».

— Хорошо, — сказал я, записывая. — Ещё?

Токеах, до сих пор молчавший, поднял голову и произнёс на своём ломаном русском:

— Добавь: «Индейцы смеются над вашими солдатами. Они говорят, что белые люди не умеют ни воевать, ни ходить по горам. Даже наши женщины стреляют лучше. А ваши офицеры при первых выстрелах бегут быстрее, чем койоты от лесного пожара».

— Передай, что мы им подарим пару томагавков, — добавил Рогов. — Пусть учатся рубить дрова, а не махать саблями.

Луков, который сначала держался серьёзно, не выдержал и усмехнулся.

— А напиши-ка, Павел Олегович, от меня: «Штабс-капитан Луков, ветеран войны с Наполеоном, передаёт привет. Он говорит, что французы дрались лучше, чем ваши оборванцы. И те хотя бы не боялись мыла и воды, а от ваших солдат за версту несёт трусостью и дешёвым виски».

— Ой, не могу, — простонал Обручев, хватаясь за живот. — Добавь ещё: «Пушки ваши мы переплавим на колокола для нашей церкви. Каждый раз, когда они зазвонят, мы будем помнить, как вы от них убегали».

Финн выпустил колечко дыма и изрёк:

— А вот это обязательно: «Вы писали в своей доктрине, что европейские державы не имеют права вмешиваться в дела Америки. Мы согласны. Поэтому мы не вмешиваемся — мы просто остаёмся здесь, потому что эта земля наша по праву труда и крови. А если вы сунетесь ещё раз, мы не станем писать письма — мы пришлём вам следующих генералов в таком же виде, как и этого».

— Жестоко, — сказал Луков, но в голосе его прозвучало удовлетворение.

— А чего с ними церемониться? — ответил Финн. — Они пришли к нам с саблями, мы их встретили свинцом. Теперь пусть знают, что русский ирландцу не уступит в злом языке.

Я писал, и перо скрипело по бумаге, а строки ложились одна другой хлеще. В какой-то момент Рогов предложил написать целую строфу про то, как американские солдаты молили о пощаде, обещая больше никогда не брать в руки оружие. Финн тут же перевёл это в стихотворную форму, и Обручев, хлопая себя по коленям, затянул что-то похожее на частушку.

— «А у нашего крылечка встали янки в кучку, / Увезём мы их в тележке, как баранов в штучку. / Будет Джексон знать, дурак, что казацкая шашка / Лучше всяких их бумажек, / А солёный генерал — лучший для посла презент, / Передай, Эндрю, привет!»

Луков вытирал слёзы, Токеах, не понимая ни слова, улыбался, глядя на общее веселье. Я дописывал последние строки и чувствовал, как хмель от этого абсурдного, почти карнавального действа поднимает настроение выше крыш.

— Ну что, — спросил я, откладывая перо, — зачитаю вслух?

— Давай! — заорали все хором.

Я откашлялся и начал читать. Письмо получилось длинным, на два листа, с обращениями то на «ты», то на «вы», с перескакиванием с грубости на издевательскую вежливость и обратно.

'Эндрю Джексону, президенту Соединённых Штатов, который сидит в своём Вашингтоне и воображает себя царём и богом.

Ты, Эндрю, видно, плохо учил географию, если решил, что Калифорния — это твоя задница, на которой можно сидеть. Земля эта русская, политая нашей кровью и потом, и мы её не отдадим ни тебе, ни твоим генералам-хвастунам.

Твоя доктрина Монро стоит ровно столько, сколько вонючая шкура дохлого скунса. Мы её читали и смеялись. Если Америка для американцев, то Калифорния — для русских, индейцев, китайцев и всех, кто умеет работать, а не только размахивать флагом и требовать чужое.

Твои генералы — хвастуны и трусы. Один сбежал, оставив армию, другого мы поймали в лесу, когда он пытался спрятаться в кустах, как заяц. А третьего мы даже не заметили, потому что он, наверное, спрятался в юбку к своей мамочке.

Мы их всех разбили. В поле, в горах, на море. Твоя эскадра ушла поджав хвост, а два фрегата мы отправили кормить рыбу. Если не веришь — спроси у Нептуна, он подтвердит.

Индейцы смеются над вашими солдатами. Они говорят, что белые люди не умеют ни воевать, ни ходить по горам. Даже наши женщины стреляют лучше. А ваши офицеры при первых выстрелах бегут быстрее, чем койоты от лесного пожара. Штабс-капитан Луков, ветеран войны с Наполеоном, передаёт привет. Он говорит, что французы дрались лучше, чем ваши оборванцы. И те хотя бы не боялись мыла и воды, а от ваших солдат за версту несёт трусостью и дешёвым виски.

Пушки ваши мы переплавим на колокола для нашей церкви. Каждый раз, когда они зазвонят, мы будем помнить, как вы от них убегали. А ваши знамёна мы сожгли вчера в костре. Пепел развеяли над портом, чтобы ветер унёс его в твою сторону — может, хоть так до тебя дойдёт, что ты проиграл.

Вы писали в своей доктрине, что европейские державы не имеют права вмешиваться в дела Америки. Мы согласны. Поэтому мы не вмешиваемся — мы просто остаёмся здесь, потому что эта земля наша по праву труда и крови. А если вы сунетесь ещё раз, мы не станем писать письма — мы пришлём вам следующих генералов в таком же виде, как и этого.

Передай привет своей мамочке. Надеюсь, она не слишком огорчится, когда узнает, какой у неё вырос глупый сын. И скажи ей, что русские желают ей здоровья — она не виновата, что родила такого недоумка.

p.s. Мы тут сочинили для тебя частушку. Запомни её и пой, когда станет грустно: «А у нашего крылечка встали янки в кучку, / Увезём мы их в тележке, как баранов в штучку. / Будет Джексон знать, дурак, что казацкая шашка / Лучше всяких их бумажек, / А солёный генерал — лучший для посла презент, / Передай, Эндрю, привет!»

С наилучшими пожеланиями от всех, кого ты хотел завоевать, но кто остался стоять.

Павел Рыбин, правитель Русской Гавани, и вся наша дружная компания'.

Когда я дочитал последнюю строчку, в комнате стоял такой хохот, что, наверное, было слышно на другом конце города. Луков утирал слёзы, Рогов схватился за сердце, Обручев сполз со стула и сидел на полу, вытирая лицо рукавом. Даже Токеах, которому Финн переводил через слово, улыбался во весь рот — редкостное зрелище.

— Хорошо, — сказал я, когда смех затих. — Но это — для души. А теперь напишем другое. Серьёзное.

Я взял новый лист бумаги — чистый, белый, без единого пятнышка. Лицо моё стало серьёзным, и остальные, почувствовав перемену, замолчали. Рогов сел на стул, Луков опёрся на костыль, Финн затушил трубку.

«Ваше Превосходительство, господин президент, — начал я писать ровным, чётким почерком. — После разгрома армии Соединённых Штатов под Русской Гаванью и пленения её командующего генерала Конуэла (ныне покойного) в моих руках оказалось три тысячи сто двадцать семь американских солдат и офицеров. Среди них — семь полковников, девятнадцать майоров, тридцать два капитана и сорок один лейтенант. Все они находятся в добром здравии, сыты и содержатся в соответствии с законами войны».

Я поднял голову, обвёл взглядом своих людей. Они молчали, понимая, что сейчас начнётся самое важное.

«Я готов начать переговоры об обмене пленными или их выкупе. Однако должен предупредить: если в течение шестидесяти дней с момента получения этого письма правительство Соединённых Штатов не пришлёт уполномоченных представителей для ведения переговоров, я буду вынужден принять следующие меры. Все офицеры, начиная с майора и выше, будут преданы военному суду и казнены как лица, организовавшие незаконное вторжение на территорию, принадлежащую Российской империи. Рядовые и унтер-офицеры не будут освобождены и останутся в лагерях для военнопленных до особого распоряжения».

Я писал, и каждое слово падало на бумагу, как удар молота.

«Что касается генерала Конуэла, его тело будет отправлено вам вместе с этим письмом в качестве доказательства того, что мы не бросаем слов на ветер. Он пытался бежать и оказал вооружённое сопротивление. Он похоронен с воинскими почестями, но его голова… — я запнулся, усмехнулся, — … его голова будет доставлена отдельно, чтобы вы могли убедиться, что он действительно мёртв».

Финн, прочитавший через моё плечо, присвистнул.

— Жёстко, Павел Олегович.

— Должно быть жёстко, — ответил я. — Они должны понять, что шутки кончились.

Я дописал письмо, поставил дату, свою подпись, печать колонии. Потом сложил оба письма — одно смешное, другое страшное — и положил их рядом. В комнате было тихо. Даже хмель, казалось, выветрился из голов.

— Кто повезёт? — спросил Луков.

— Курьер из пленных, — ответил я. — Кто-то из офицеров. Выберем того, кто выглядит посолиднее и кто сможет доехать живым. Дадим ему лошадь, провиант, карту. И отпустим с миром.

— А если он не доедет? — спросил Рогов.

— Доедет. У него будет стимул. Мы оставим у себя его сослуживцев. Если он не вернётся с ответом — они умрут. Он это знает.

Я подошёл к окну, глядя, как над городом поднимается солнце. Туман рассеялся, и в его лучах крыши домов блестели мокрой черепицей, шпиль собора горел золотом, а в порту покачивались на волнах наши пароходы — израненные, закопчённые, но живые.

— А голова? — спросил Финн. — Ты серьёзно?

— Серьёзней некуда, — ответил я. — Они должны увидеть. Должны понять, что мы не шутим. Генерал Конуэл был их надеждой. Теперь он — соль в бочке. Пусть знают, что русские умеют не только стрелять, но и… консервировать.

Обручев хрюкнул, снова засмеялся, но смех его был нервным. Луков покачал головой.

— Дело твоё, Павел Олегович. Но я бы на твоём месте не стал давать им лишнего повода для ненависти.

— А я, Андрей Андреич, — ответил я, — считаю, что ненависть — это то, что они заслужили. И пусть ненавидят. Лишь бы боялись.

Мы выбрали курьера после полудня. Им оказался капитан из Миссури, человек лет сорока, с умными глазами и спокойным лицом. Его звали Джеймс Олдридж. Он не был в числе тех, кто командовал штурмом, — он отвечал за обоз и снабжение, и когда армия разбежалась, его взяли в плен прямо с картами в руках. Он держался достойно, не хамил, но и не лебезил.

Я пригласил его в кабинет, усадил на стул, поставил перед ним кружку воды. Он пил медленно, не торопясь, и я видел, как он рассматривает комнату — карты на стене, оружие в углу, портрет императора на стене. Всё оценивал, запоминал.

— Капитан Олдридж, — сказал я, садясь напротив. — Я отпускаю вас. Вы отвезёте письма президенту Джексону. Лично в руки. Доедете — будете жить. Не доедете — умрут ваши товарищи. Выбор за вами.

Он кивнул, не удивившись.

— Я понял. Где письма?

Я протянул ему оба конверта — большой и маленький. Он взял, взвесил на ладони.

— А это что? — спросил он, показывая на маленький.

— Это для души, — ответил я. — Передайте президенту, что мы желаем ему долгих лет жизни и чтобы его следующий генерал был умнее.

Он усмехнулся — криво, но без злобы.

— Вы опасный человек, господин Рыбин.

— Я человек, который защищает свой дом, — ответил я. — И который устал от войны.

Я поднялся, подошёл к двери, позвал Финна. Ирландец вошёл, неся в руках бочонок, перевязанный верёвками и залитый смолой. Он поставил его на стол, и капитан Олдридж, глядя на бочонок, побледнел.

— Что это?

— Генерал Конуэл, — сказал я. — Вернее, то, что от него осталось. Мы засолили его, чтобы он не испортился в дороге. Передайте президенту — это подарок от русской земли.

Капитан смотрел на бочонок, и я видел, как его руки дрожат. Он был военным, он видел смерть, но такое… такое было за гранью.

— Вы… вы варвар, — прошептал он.

— Возможно, — ответил я. — Но это вы пришли на нашу землю с оружием. Это вы пытались уничтожить наш город. Это вы повесили наших крестьян. Не мы. Так что не судите, капитан. Иначе будете судимы.

Он поднял голову, и в глазах его я увидел не страх — принятие. Он понял. Он понял, что это война и что в этой войне нет места сантиментам.

— Я доставлю, — сказал он. — Клянусь честью.

— Хорошо, — ответил я. — Финн, дай ему лошадь, провиант, карту. И пистолет — пусть защищается в дороге. Мы не звери.

Финн кивнул и жестом пригласил капитана следовать за ним. Олдридж поднялся, взял бочонок под мышку, конверты — в другую руку и вышел, не оглядываясь.

Я остался один. Сел за стол, посмотрел на карту, на восток, где за горами лежала Америка — огромная, сильная, но далёкая. Я не знал, что ответит Джексон. Может быть, согласится на переговоры. Может быть, пришлёт новую армию. Но одно я знал точно: теперь у нас было время. Месяц, два, может быть, полгода. Время, чтобы укрепить стены, построить новые корабли, наладить снабжение. Время, чтобы подготовиться к худшему. И время, чтобы надеяться на лучшее.

Внизу, на площади, уже собирались люди. Они смотрели на капитана, который садился на коня у ворот, на бочонок, притороченный к седлу, на конверты, спрятанные за пазухой. Кто-то крестился, кто-то смеялся, кто-то просто молчал.

Я подошёл к окну и смотрел, как всадник выезжает за ворота, как его фигура тает в утреннем тумане. Ветер доносил запах дыма, моря и свободы.

— Ну что ж, Эндрю, — сказал я вслух. — Получай своё письмо. И пусть оно тебе приснится в кошмарах.

Луков, вошедший неслышно, встал рядом.

— Думаешь, сработает?

— Должно, — ответил я. — А если нет — будем воевать дальше.

— А если они согласятся?

— Тогда будем торговать. И строить. И жить. Как и хотели изначально.

Он кивнул, закурил трубку, и мы стояли так долго, глядя на восток, где за горами, за лесами, за реками лежала чужая земля. И где-то там, в Вашингтоне, человек, который хотел уничтожить наш город, читал наши письма — одно смешное, другое страшное.

Я улыбнулся. Впервые за долгое время, не вымученно, не через силу, а по-настоящему. Война кончилась. Но битва за мир только начиналась.