Русская Америка. Битва за битвой

Глава 4

Мы шли уже три часа, с тех пор как покинули вагоны состава, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Дорога, по которой днём ещё можно было ехать верхом, ночью превращалась в каменистую ленту, петляющую между скал, то взлетая вверх, то обрываясь вниз, в темноту ущелий. Луков, ехавший рядом, молчал, только изредка поворачивался, проверяя, не отстал ли кто. За нашими спинами тянулись казаки, индейцы, солдаты, наскоро поднятые по тревоге. Быстро удалось собрать две с половиной сотни человек, которые оказались в ружье меньше, чем за полчаса жизни. Остальные же остались в городе под руководством Рогова, который готовил стены.

Впереди, на склоне, уже занималась заря. Бледная, тревожная, она выхватывала из темноты силуэты сосен, острые гребни скал, и, далеко, на восточном хребте, зарево. Три костра горели всю ночь, и сейчас, на фоне светлеющего неба, их дым казался чёрными столбами, уходящими в небо. Сигнал. Предупреждение. Смерть.

— Прибавить шагу! — рявкнул я, стараясь, чтобы все две сводные роты услышали меня.

Люди зашевелились быстрее. Кто-то выругался, споткнувшись о камень, кто-то подхватил упавшего, и колонна, ломая строй, двинулась вверх. Луков поравнялся со мной, и я увидел его лицо — осунувшееся, серое, с глубокими тенями под глазами. За ночь он словно постарел на десять лет.

— Дойдём? — спросил я.

— Дойдём, — ответил он, и в голосе его не было сомнения.

Первый блокпост мы нашли разбитым.

Он стоял на скальном выступе, откуда открывался вид на всю долину, — каменная башня, сложенная нашими руками, с бойницами, смотровой площадкой, колодцем и запасом провизии на месяц. Теперь от неё остались только обгоревшие стены, дымящиеся в утреннем свете, и груда камней, завалившая вход. Вокруг, на земле, лежали тела.

Я спрыгнул с лошади, подошёл ближе. Десять человек. Десять наших солдат, которых я знал по именам, с которыми встречался на батареях, на учениях, в городе. Они лежали вниз лицами, руки связаны за спиной, головы прострелены. Выстрелы в затылок. Не в бою — после.

Луков, подошедший следом, выругался сквозь зубы. Казаки крестились, индейцы замерли, глядя на убитых, и в их глазах я видел не страх — ярость.

— Обыскать всё! — приказал я. — Найти, куда ушли.

Люди рассыпались по скалам. Через несколько минут из-за башни донёсся крик:

— Сюда! Здесь!

Я подбежал. За скалой, в небольшом углублении, лежал ещё один человек. Он был жив — я видел, как вздымается грудь, как кровь пузырится на губах. Форма разорвана, лицо избито, на груди — глубокая рана, залитая запёкшейся кровью. Я опустился на колени, взял его за плечи.

— Кто? — спросил я. — Кто здесь был?

Он открыл глаза, мутные, невидящие, и я узнал его — десятник Круглов, тот самый, что когда-то спорил с мормонами. Губы его шевельнулись, но вместо слов из горла вырвался только хрип. Я наклонился ближе, почти касаясь ухом его рта.

— Много… — прошептал он. — Много их… С гор… и с леса… Американцы… и индейцы… много…

— Где они сейчас?

— Ушли… к перевалу… — Он закашлялся, и кровь брызнула изо рта, заливая мою руку. — Там… второй пост… мы не успели…

Глаза его закатились, голова упала набок. Я опустил тело на землю, выпрямился. Второй пост. Третий. Они шли к перевалу, чтобы отрезать нас от города, перекрыть пути сообщения, уничтожить блокпосты один за другим.

— Луков! — крикнул я. — Строить людей! Идём к перевалу.

— А эти? — он кивнул на убитых.

— Заберём потом. Сейчас живым наша помощь нужна больше, гораздо больше.

Мы двинулись дальше, и теперь уже не скрываясь, не таясь. Времени не было. Если они успеют взять перевал, если закрепятся там, нам придётся выбивать их с высот, теряя людей, теряя время, теряя шанс. Я гнал отряд вверх, и люди, несмотря на усталость, на каменистые тропы, на холод, пробиравший до костей, шли быстро, почти бегом.

Второй блокпост мы нашли через час. Он ещё держался.

Башня стояла на узком гребне, с обеих сторон обрываясь в пропасть. Вокруг неё, за камнями, за деревьями, засели стрелки, и воздух был наполнен свистом пуль, криками, звоном стали о камень. На стенах башни мелькали фигуры защитников — их было немного, человек двадцать, не больше, но они держались, отстреливаясь из ружей, сбрасывая вниз камни, не давая врагу подняться.

— С Богом! — заорал Луков, и мы бросились вперёд.

Я бежал, не чуя ног, и слышал за спиной топот казаков, свист стрел индейцев, крики ополченцев. Пули свистели над головой, выбивая искры из камней, срезая ветки сосен, но я бежал, и сердце колотилось где-то в горле, и мысли путались, и только одна оставалась ясной, острой, как лезвие: успеть. Успеть, пока они не взяли башню. Успеть, пока не перебили всех.

Мы врезались в их строй, когда солнце уже поднялось над гребнем. Я увидел лица — обветренные, жёсткие, с горящими глазами. Американцы. Много американцев. Они стреляли из-за камней, из-за деревьев, из-за тел убитых, и я не успевал считать, не успевал думать, только рубил, колол, стрелял, и кровь брызгала на лицо, и руки скользили на прикладе.

Рядом бился Луков — сабля мелькала в его руке, оставляя кровавые полосы, и он кричал что-то, но слов не было слышно за грохотом выстрелов, за звоном стали, за хрипами умирающих. Казаки рубились в конном строю, индейцы Токеаха били из луков, выбирая офицеров, ополченцы держали строй, отсекая врага от башни.

Через час всё было кончено. Я стоял посреди поля боя, тяжело дыша, и смотрел, как наши люди добивают раненых, как собирают трофейное оружие, как перевязывают своих. Луков, шатаясь, подошёл ко мне, и я увидел, что рукав его мундира пробит, а лицо залито кровью.

— Жив? — спросил я.

— Жив, — ответил он, вытирая лицо рукавом. — Царапина.

Я не поверил, но проверять не стал. Времени не было.

— Сколько их?

— Сто, может, сто пятьдесят. Не все — часть ушла к перевалу.

— К третьему посту?

— Да. Если они его возьмут…

Я посмотрел на восток. Там, за гребнем, поднимался дым — третий сигнальный костёр всё ещё горел, но огонь его слабел, и я понял: третий пост тоже в бою. И, возможно, уже пал.

— Идём, — сказал я.

Мы двинулись дальше, оставив за спиной дымящиеся развалины второго блокпоста, тела убитых, раненых, которых не могли взять с собой. Люди шли молча, и в этой тишине, нарушаемой только хрустом камней под ногами да тяжёлым дыханием, я слышал то, чего не слышал никогда: усталость. Не физическую — душевную. Мы потеряли два поста, потеряли людей, потеряли время. И я не знал, успеем ли к третьему.

Третий блокпост мы нашли через два часа. Он стоически оборонялся. Башня была сложена из огромных валунов, скреплённых глиной, и казалась несокрушимой. Но вокруг неё, на склонах, кипел бой. Американцы, а их было много, очень много, больше, чем у первых двух постов, лезли в атаку, зацепляясь за скалы, стреляя из-за камней, стараясь просто задавить плотностью огня. Защитники же, закрепившиеся в башне, отстреливались, обивались, но по частоте огня стало понятно, что они успели понести потери и, похоже, весьма при этом значительные.

Я развернул отряд и повёл их в обход. Слева от поста, за скалами, имелась узкая, каменистая обрывающаяся в пропасть тропа, о которой мы никогда не распространялись. Индейцы решили нас провести, и мы двинулись, цепляясь за выступы, скользя по мокрым камням, не смея при этом лишний раз даже вздохнуть.

Тропа вывела нас к верхней площадке, прямо над головами американцев. Они нас не ждали. Я взмахнул рукой, и прозвучал долгий залп из множества ружей. Все, кто только мог, выстрелили едва не одновременно, прямо в самую гущу, а ещё одна группа ударила в поддержку.

Бой был коротким и жестоким. Американцы, зажатые между башней и нашими штыками, пытались прорваться, но мы били наверняка, не давая опомниться, не давая перестроиться. Луков рубился в первых рядах, и я видел, как кровь сочится из его раненой руки, как он бледнеет, но не останавливается.

К полудню всё кончилось. Мы взяли пленных — человек двадцать, измождённых, перепуганных, готовых говорить. Остальные были убиты или разбежались по горам. Третий пост устоял.

Я стоял на стене башни, глядя на поле боя, и считал потери. Двадцать три человека убитыми, сорок семь ранеными. Почти треть отряда. У американцев было хуже — больше двухсот трупов, но они могли себе это позволить. У них были резервы, подкрепления, люди, которые шли из-за хребта, из долин, из поселений, построенных на нашей земле. У нас были только мы.

Луков поднялся ко мне, держась за стену, и я увидел, что рана его не царапина — пуля пробила плечо, раздробив кость, и кровь, которой пропитался рукав, уже начала темнеть.

— Спускайся вниз, — сказал я. — Марков перевяжет.

— Потом, — ответил он, и в голосе его было что-то, отчего сердце моё ёкнуло.

— Сейчас.

— Потом, — повторил он, и глаза его, устремлённые на восток, сузились.

Я проследил за его взглядом и увидел. Внизу, в долине, за рекой, двигалась колонна. Много людей. Много вооружённых людей. Они шли медленно, но уверенно, и над ними, на шесте, развевался флаг — звёздно-полосатый.

— Не успели, — сказал Луков, и голос его был глухим.

Я смотрел на колонну, и в голове крутились цифры. Пятьсот, может, шестьсот человек. С пушками, с обозом, с запасом пороха и пуль. Они шли к перевалу, чтобы закрепиться там, чтобы отрезать нас от города, чтобы начать осаду. И у нас не было сил их остановить.

— Что будем делать? — спросил Луков.

Я не ответил. Я смотрел на колонну, на флаг, на людей, которые шли по нашей земле, и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Они не оставили нам выбора.

— Будем драться, — сказал я.

Мы спустились вниз, к людям. Они сидели вокруг башни, перевязывали раны, чистили ружья, ели сухой паёк. Увидев меня, они поднялись, и в их глазах я читал вопрос. Что дальше? Отступать? Или стоять?

— Американцы идут к перевалу, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо в наступившей тишине. — Пятьсот, может, шестьсот человек. С пушками. Если они возьмут перевал, мы не сможем их выбить. Я не собираюсь ждать, пока они подойдут полными силами. Потому мы ударим первыми. Прямо сейчас. Пока они не вышли на перевал, пока не развернули пушки, пока не окопались. Мы ударим с двух сторон — с фронта и с флангов. Токеах поведёт своих людей в обход, зайдёт с тыла. Мы — в лоб. Если успеем, если не дадим им опомниться — разобьём.

— А если не успеем? — спросил кто-то из ополченцев.

Я посмотрел на него. Молодой парень, с перевязанной головой, с испуганными глазами.

— Тогда мы умрём, — ответил я. — Но умрём так, чтобы они запомнили. Чтобы каждый, кто придёт после них, знал: эта земля не отдаётся просто так.

Тишина повисла над площадкой. Я ждал. Секунды тянулись, и я чувствовал, как тяжелеет воздух, как сгущается напряжение.

Первым шагнул Луков. Он вынул саблю, блеснувшую в лучах полуденного солнца, и поднял её над головой.

— С нами Бог! — крикнул он, и голос его, несмотря на рану, на усталость, на кровь, пропитавшую мундир, прозвучал так, что я услышал его, наверное, даже в городе.

Казаки подхватили крик, индейцы завыли, ополченцы забили прикладами о землю, и этот гул, этот рёв, поднявшийся над скалами, казалось, разбудил сами горы.

— Вперёд! — заорал я, и мы бросились вниз, к реке, к колонне, к врагу.

Бой закипел у переправы.

Американцы, застигнутые врасплох, пытались развернуться, но мы ударили раньше, чем они успели построиться. Казаки врезались в их строй с фронта, ополченцы — с флангов, индейцы Токеаха, обойдя позиции, засели на скалах и открыли огонь сверху.

Я рубился в первых рядах, и каждое движение давалось тяжелее предыдущего. Руки дрожали, в глазах темнело, но я бил, бил, бил, не давая себе остановиться, не давая себе думать. Рядом бился Луков — левой рукой, правую он прижимал к груди, и лицо его было белым, как полотно, но он не отступал.

Мы теснили их к реке, к камням, к обрыву, и они пятились, огрызаясь, теряя людей, теряя надежду. Я видел, как падают их офицеры, как бегут солдаты, как бросают пушки, и думал: ещё немного, ещё чуть-чуть, и мы победим.

В этот момент я услышал выстрел. Он был коротким, резким, и я не придал ему значения — вокруг стреляли все. Но потом я увидел, как Луков, шедший впереди, вдруг остановился, как рука его, прижатая к груди, упала, и он, медленно, словно нехотя, осел на землю.

— Луков! — заорал я, бросаясь к нему.

Он лежал на спине, глядя в небо мутными глазами, и из раны, из той самой раны, что он называл царапиной, хлестала кровь. Не из плеча — из груди. Пуля вошла под сердце, пробив рёбра, и я понял: это конец.

— Держись! — крикнул я, прижимая руку к ране, пытаясь остановить кровь. — Держись, Андрей Андреич!

Он посмотрел на меня, и в глазах его, мутных, затянутых смертной пеленой, мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Командуй… — прошептал он. — Сам… командуй…

Рука его упала, глаза закрылись, и я, не веря, не понимая, всё ещё прижимал рану, всё ещё ждал, что он откроет глаза, что скажет что-то, что прикажет, как всегда, и всё будет как прежде. Но он молчал.

— Уходим! — заорал кто-то рядом. — Павел Олегович, уходим!

Я поднял голову. Бой ещё шёл, но американцы, оправившись от первого удара, перестраивались, подтягивали резервы, и наши, теснимые, начинали отступать. Надо было уходить. Надо было спасать людей. Я взял Лукова на руки и пошёл к своим. Пули свистели над головой, выбивая искры из камней, но мне приходилось идти.

К вечеру мы отошли к третьему посту. Раненых перевязали, убитых похоронили. Я сидел у стены, глядя на запад, туда, где за гребнем лежал город, и думал о Лукове. О том, как он пришёл ко мне в первый день, как стоял на стене, глядя на уходящие английские корабли, как учил меня воевать, как верил в меня, когда я сам не верил. И о том, что теперь его нет.

Токеах подошёл, сел рядом.

— Они ушли, — сказал он. — За реку, к перевалу. Не сегодня — завтра вернутся.

— Знаю.

— Что будем делать?

Я посмотрел на восток. Там, в темноте, за гребнем, стояли американцы. Много американцев. С пушками, с обозом, с людьми, которые шли за нашей землёй, за нашим золотом, за нашим городом.

— Будем воевать, — сказал я.

На рассвете мы пошли в контратаку.

Я вёл людей сам — без Лукова, без его совета, без его поддержки. Я шёл впереди, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего, но я шёл, потому что не мог остановиться. Не мог позволить себе слабость. Не мог предать тех, кто верил в меня.

Американцы ждали нас у перевала. Они успели окопаться, развернуть пушки, и когда мы вышли на открытое место, встретили залпом. Я слышал, как падают люди за спиной, как кричат раненые, как кто-то зовёт на помощь, но не оборачивался. Только бежал вперёд, и сердце колотилось где-то в горле, и руки, сжимавшие саблю, дрожали.

Мы врезались в их строй, когда солнце поднялось над гребнем. Я увидел лица — бледные, испуганные, и понял: они не ждали нас. Они думали, что мы отступим, что мы сдадимся, что мы бросим всё и уйдём. Они не знали нас.

Бой был жестоким. Мы рубились на узком гребне, где негде было развернуться, негде спрятаться, и каждый шаг давался ценой крови. Казаки гибли, индейцы падали, ополченцы отступали, но я шёл вперёд, и за мной шли те, кто ещё мог держать оружие.

В какой-то момент я прорвался к их командиру. Он стоял за пушкой, высокий, широкоплечий, в гражданском сюртуке, и лицо его было спокойным, почти равнодушным. Увидев меня, он выхватил револьвер и выстрелил.

Пуля просвистела над ухом. Я шагнул вперёд, поднимая саблю, но он, не дожидаясь удара, развернулся и побежал. Я бросился за ним, но в этот момент рядом разорвался снаряд, и меня отбросило в сторону. Когда я поднялся, его уже не было. Только дым, только кровь, только тела убитых.

— Отходят! — заорал кто-то рядом. — Американцы отходят!