Русская Америка. Битва за битвой

Глава 15

Рассвет пришёл серый, промозглый, с низкими тучами, ползущими с океана. Я стоял у восточных ворот, пересчитывая людей, и чувствовал, как холод пробирает до костей. Четыре сотни. Все, кто мог держать оружие. Солдаты в потёртых шинелях, казаки с пиками наперевес, ополченцы в гражданском, с ружьями, собранными с убитых. Женщины, старики, подростки — все, кто встал в строй, когда стало ясно, что промедление смерти подобно.

Рогов, командовавший пехотой, подошёл, козырнул.

— Люди построены. Оружие проверено. Порох — по два заряда на ствол. Больше нет.

— Хватит, — ответил я. — Они не будут стрелять. Они будут бежать.

Он кивнул, но в глазах его я видел сомнение. Четыре сотни против трёх тысяч — даже больных, даже деморализованных — это риск. Но другого выхода не было.

Финн, сидевший на коне у ворот, подъехал ближе:

— Токеах передал, что будет ждать у южного оврага. Триста воинов. С ними мы ударим с фланга, когда американцы начнут отступать.

— А если они не отступят?

— Отступят, — усмехнулся он. — Ты видел их вчера. Они не воевать пришли — они умирать пришли. От своих же колик.

Я поднял руку. Люди замерли, глядя на меня.

— Сегодня мы кончаем эту войну, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо в утреннем тумане. — Американцы больны, они не могут сопротивляться. Мы ударим с двух сторон — с фронта и с фланга. Мы возьмём их лагерь, захватим пушки, знамёна, генералов. И заставим их уйти навсегда. Только не останавливаться. Только не жалеть. Вперёд!

Колонна двинулась. Четыреста человек, растянувшихся по дороге, шли молча, и только хруст гравия под ногами да редкие команды офицеров нарушали тишину. Туман клубился над полем, скрывая нас от вражеских дозоров. Я шёл в голове, и каждый шаг отдавался в груди глухим, тяжёлым стуком.

До американского лагеря оставалось полверсты, когда впереди показались первые дозорные. Человек пять, с карабинами на плечах, они сидели у костра, пытаясь согреться, и не видели нас, пока мы не подошли на сотню шагов.

— Огонь! — скомандовал я, и десяток стрелков, выскочив вперёд, дали залп.

Дозорные упали, даже не успев вскинуть оружие. Я поднял руку, и колонна, ускорив шаг, побежала к лагерю.

Американцы не ждали атаки. Их лагерь, растянувшийся по склону холма, был погружён в тяжёлую, больную дремоту. Палатки, наскоро поставленные, шатались от ветра. Костры дымили, но никто не сидел у них. Солдаты лежали прямо на земле, укрывшись шинелями, и стонали, хватаясь за животы. Офицеры, ещё державшиеся на ногах, метались между палатками, пытаясь навести порядок, но их было слишком мало.

— Вперёд! — заорал я, и четыреста человек, развернувшись в цепь, бросились на лагерь.

Первый залп наших стрелков выкосил тех, кто пытался организовать оборону. Я видел, как офицеры падают, сражённые пулями, как солдаты, выбегая из палаток, падают на землю, даже не пытаясь стрелять в ответ. Болезнь выжгла из них волю. Они хотели только одного — лежать, пить, умирать.

— Бросайте оружие! — кричали мои солдаты на ломаном английском. — Бросайте оружие — останетесь живы!

Американцы бросали. Ружья, патронташи, сабли — всё летело на землю. Они поднимали руки, глядя на нас мутными, больными глазами, и молили о пощаде. Мои люди вязали их, ставили на колени, отводили в сторону. Работа шла быстро, слаженно, как на учениях.

С фланга ударили воины Токеаха. Триста индейцев, раскрашенных боевой краской, с луками и ружьями, вылетели из оврага и врезались в ту часть лагеря, где американцы ещё пытались сопротивляться. Их стрелы и пули находили цели, и крики умирающих смешивались с воем, поднявшимся над полем.

Я пробивался к центру лагеря, где, по словам лазутчиков, находился штаб. Вокруг меня бежали солдаты, сбивая с ног тех, кто пытался убежать. Казаки, спешившись, рубились в рукопашную, но сопротивления почти не было. Американцы сдавались десятками, сотнями. Я видел, как целые роты бросают оружие и поднимают руки, как офицеры срывают с себя погоны и знаки отличия, чтобы их не узнали.

Штабная палатка стояла на возвышенности, окружённая телегами, поставленными в круг. У входа — двое часовых, ещё державшихся на ногах. Увидев нас, они вскинули ружья, но я выстрелил первым. Один упал, второй, бросив оружие, побежал.

Я ворвался в палатку. Внутри — пусто. Только карты на столе, только опрокинутый стул, только недопитая кружка кофе, ещё дымящаяся. Генерала Конуэла не было.

— Обыскать всё! — крикнул я. — Найти, где он!

Солдаты рассыпались по лагерю. Через десять минут ко мне подбежал запыхавшийся унтер.

— Павел Олегович! Пленные говорят, генерал уехал ночью. Взял два десятка всадников и ускакал на юг. Говорят, поехал в деревню, откуда, по его мнению, могло прийти отравленное зерно.

— Какую деревню?

— Ту, что русские построили у южного леса. Там, говорят, крестьяне могли подсыпать яд в муку, которую американцы купили перед походом.

Я закрыл глаза. Южный лес. Русская деревня. Там жили семьи, которые ушли из города, когда началась война, — те, кто не хотел сидеть за стенами, кто предпочёл спрятаться в глуши, надеясь переждать. И теперь генерал ехал туда, чтобы выместить злобу на беззащитных.

— Финн! — крикнул я. — Бери два десятка казаков, самых быстрых. Идём за ним.

— А лагерь? — спросил он, подбегая.

— Лагерь оставляем Рогову. Он доведёт дело.

Мы вылетели из лагеря, когда солнце уже поднялось над холмами. Двадцать всадников, на измученных, но ещё способных скакать лошадях, мчались на юг, по дороге, петлявшей между скалами. Я гнал коня, не жалея сил, и думал только об одном: успеть. Успеть, пока генерал не добрался до деревни. Успеть, пока он не начал убивать.

Дорога вилась через лес, потом вышла на равнину, где ветер гнал позёмку по замёрзшей земле. Следы от копыт были свежими — десятки лошадей прошли здесь несколько часов назад. Мы скакали, и каждый час, каждая минута приближала нас к цели — или к смерти.

Деревня показалась через два часа. Она стояла на берегу небольшой реки, окружённая редким лесом. Дома — рубленые, по-русски добротные, с резными наличниками, — жались друг к другу, как стадо, спасающееся от холода. У ворот — часовые. Американцы. Человек пять, с ружьями наперевес.

— Обходим, — сказал я, сворачивая в лес. — Ударим с двух сторон.

Мы рассыпались по опушке, спешились. Лошадей оставили под присмотром двоих казаков, остальные, крадучись, двинулись к деревне. Я шёл впереди, сжимая в руке пистолет, и считал шаги. Пятьдесят. Сорок. Тридцать.

Часовые у ворот стояли спиной к нам, греясь у костра. Я поднял руку, и Финн, шедший слева, кивнул. Мы бросились вперёд одновременно.

Короткая, молчаливая схватка. Ножи против ружей, тишина против криков. Пятеро часовых упали, даже не успев выстрелить. Я махнул рукой, и казаки, бесшумно, как тени, рассыпались по деревне.

Изнутри доносились крики. Не боевые — крики боли, страха, мольбы. Я побежал на них, не чуя ног, и когда выскочил на площадь, увидел.

Генерал Конуэл стоял посреди деревни, окружённый своими солдатами. Человек пятнадцать, с ружьями наготове. Перед ними — на коленях, со связанными за спиной руками, — сидели крестьяне. Старики, женщины, дети. Человек тридцать, не меньше. У ног генерала лежало тело повешенного — мужчина в крестьянской одежде, с лицом, почерневшим от удушья. Ещё один висел на перекладине ворот.

— Вешать их всех! — кричал генерал, размахивая саблей. — Вешать, пока не скажут, кто подсыпал яд!

Я выстрелил. Пуля просвистела над головой генерала, впившись в стену дома за его спиной. Солдаты обернулись, но было поздно. Казаки, выскочившие из-за домов, ударили с флангов. Короткие, хлёсткие залпы — и половина американцев упала, даже не успев вскинуть оружие.

— К бою! — заорал генерал, но его люди, застигнутые врасплох, заметались.

Я бежал прямо на него, выхватив саблю. Рядом — Финн, с двумя пистолетами в руках, стреляющий без остановки. Казаки, спешившись, рубились в рукопашную, и крики умирающих смешивались с плачем детей.

Генерал, увидев меня, рванулся в сторону, пытаясь укрыться за повозкой, но я настиг его у коновязи. Сабля взметнулась в воздухе, и он, не успев подставить клинок, упал на землю, оглушённый ударом плашмя.

— Взять! — крикнул я, и двое казаков, налетев, скрутили ему руки.

Бой кончился через пять минут. Американцы, оставшиеся в живых, бросили оружие и подняли руки. Их было семеро — остальные лежали на земле, в лужах крови, смешанной с грязью. Крестьяне, освобождённые от верёвок, плакали, обнимали детей, благодарили Бога.

Я подошёл к генералу. Он сидел на земле, связанный, с разбитой губой, и смотрел на меня с ненавистью.

— Вы проиграли, — сказал я по-английски. — Ваша армия взята в плен. Ваш лагерь горит. Ваши знамёна будут брошены в костёр.

Он молчал. Только сплюнул кровь и отвернулся.

— Уведите, — приказал я.

Мы вернулись в город к вечеру. Пленных вели за конями, связанных в длинную вереницу. Две тысячи человек. Почти вся американская армия, которая пришла уничтожить нас, теперь шла пешком, опустив головы, под конвоем наших солдат. Генерал Конуэл, притороченный к седлу, как мешок с мукой, не поднимал глаз.

У ворот нас встречали криками. Люди высыпали на улицы, махали руками, плакали, смеялись. Женщины бросали цветы под ноги коней, дети бежали рядом, хлопая в ладоши. Я ехал впереди, и голова кружилась от усталости и счастья.

Рогов, оставленный за старшего, встретил меня у Ратуши.

— Лагерь взят, — доложил он. — Пушки, обозы, знамёна — всё наше. Пленных — тысяча девятьсот сорок три человека. Потери наши — тридцать семь убитых, шестьдесят два раненых.

— А американцы?

— Больше тысячи убитых. Остальные разбежались.

Я кивнул. Сто человек из четырёхсот. Много. Но мы сделали это. Мы разбили их.

К вечеру, когда стемнело, я приказал разжечь костёр перед восточными воротами. Огромный костёр, в котором должны были сгореть знамёна американской армии. Люди собрались на площади — все, кто был в городе, все, кто выжил, все, кто верил в победу.

Я стоял у костра, держа в руках звёздно-полосатое знамя, снятое со штаба генерала. Толпа затихла, глядя на меня.

— Жители Русской Гавани! — крикнул я, и голос мой прозвучал глухо в морозном воздухе. — Сегодня мы кончили войну. Американцы, пришедшие уничтожить нас, разбиты. Их армия взята в плен. Их генерал в наших руках. Их знамёна будут гореть в этом костре, как горит наша вера, наша надежда, наша любовь к этой земле.

Я бросил знамя в огонь. Оно вспыхнуло, осветив площадь багровым светом. Толпа заревела, закричала, заплакала. Люди обнимались, целовались, танцевали вокруг костра. Казаки палили из ружей в воздух, индейцы били в бубны, солдаты пели песни, которые пели ещё их деды.

Я стоял у костра, глядя на огонь, и чувствовал, как напряжение, копившееся месяцами, отпускает. Не всё, но большая часть.

Елена подошла, взяла меня за руку.

— Это конец? — спросила она.

— Это конец, — ответил я. — Мы победили.

Она прижалась ко мне, и я обнял её, чувствуя, как дрожит её тело. Рядом стоял Александр, держась за материнскую юбку, и смотрел на огонь большими, удивлёнными глазами.

Праздник продолжался далеко за полночь. Люди плясали, пели, пили вино, найденное в американских обозах. Кто-то уже спал прямо на земле, укутавшись в шинели. Кто-то молился в соборе, благодаря Бога за спасение. Я ходил между ними, говорил с каждым, кого встречал, и чувствовал, как сердце наполняется теплом.

Луков, опираясь на костыль, подошёл ко мне.

— Хороший день, — сказал он.

— Хороший, — ответил я.

— А что с генералом? — спросил он. — Где он?

— В подвале Ратуши. Под усиленной охраной. Завтра допросим.

Луков кивнул и, прихрамывая, пошёл к костру, где уже наливала вино в кружки молодая казачка.

Я остался стоять, глядя на огонь, на людей, на город, который мы спасли. И думал о том, что война кончена. Что завтра мы начнём новую жизнь. Что будем строить, пахать, растить детей. Что больше никогда не услышим свиста пуль над головой.

В этот момент я увидел Финна. Он бежал ко мне, расталкивая толпу, и лицо его было белым, как мел.

— Павел! — крикнул он, задыхаясь. — Генерал! Он сбежал!

Я замер.

— Как? — спросил я, и голос мой был чужим.

— Часовые… — Финн запнулся, пытаясь отдышаться. — Часовые мертвы. Кто-то помог ему бежать. Перерезал горло обоим. Подкоп? Не знаю. Но его нет.

Я смотрел на него, и слова его падали в тишину, как камни в стоячую воду. Генерал сбежал. Тот, кто командовал армией, пришедшей уничтожить нас, ушёл. И за ним — две тысячи пленных, которые ждали решения своей участи. И неизвестность, что он сделает дальше.

— Ищите, — сказал я, и голос мой был глухим. — Обыщите каждый дом, каждый подвал, каждый сарай. Он не мог уйти далеко.

Люди, услышав крики, бросились выполнять приказы. Кто-то хватал факелы, кто-то седлал коней, кто-то бежал к воротам, чтобы перекрыть выезды. Праздник кончился. Началась новая охота.

Я стоял у догорающего костра, глядя на восток, где за холмами уже занималась заря, и чувствовал, как внутри нарастает холодная, тягучая тревога. Генерал сбежал. И теперь всё, что мы сделали, все жертвы, все победы, могли оказаться напрасными.

— Павел, — сказал Финн, подходя. — Мы найдём его.

— Найдём, — ответил я. — Но что, если он уйдёт к своим? Что, если приведёт новую армию?

— Не приведёт. У него нет людей, нет денег, нет припасов. Он бежал один, без оружия, без документов. Его не примут.

— Примут, — сказал я. — Он генерал. Он знает наши позиции, наши слабые места, наши планы. Если он вернётся в Вашингтон, они пошлют новую армию. И тогда мы не выстоим.

Финн замолчал. Я смотрел на восток, где небо светлело, разливаясь багровым заревом, и думал о том, что война не кончена. Что генерал, которого мы поймали, ушёл. И что теперь нам придётся начинать всё сначала.

Внизу, в городе, уже зажглись факелы. Люди обыскивали дома, подвалы, чердаки. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то молился. Я стоял у костра, глядя на огонь, и чувствовал, как усталость, только что отпустившая, снова наваливается на плечи.

Ночь стояла над городом, тяжёлая, встревоженная. Костёр перед воротами догорал, угли тлели багровым, и в этом свете тени людей, обыскивавших улицы, казались длинными, рваными, как крылья летучих мышей. Я ждал, стиснув зубы, и каждая минута без вестей отдавалась в груди глухим, тяжёлым стуком.

Финн прибежал через час. Он бежал, не чуя ног, и лицо его в свете факелов было белым, как мел.

— Нашли! — крикнул он, задыхаясь. — За южными воротами, у старой мельницы. Следы лошади. Одна. Свежие.

Я сорвался с места, не дожидаясь остальных. За мной — десяток казаков, которых Луков успел поднять по тревоге. Мы бежали к южным воротам, и ветер свистел в ушах, и сердце колотилось где-то в горле.

У мельницы, пригнувшись к земле, стоял Токеах. Индеец поднял голову, и в его глазах, даже в темноте, я увидел уверенность.

— Один всадник, — сказал он, указывая на отпечатки копыт в промёрзшей грязи. — Ушёл на восток, к предгорьям. Лошадь сильная, но наездник тяжёлый — след глубокий. Догнать можно, если выступить сейчас.

Я присел на корточки, рассматривая следы. Генерал бежал один. Без охраны, без припасов, без карты. Он надеялся, что мы не заметим, что будем праздновать, что дадим ему время уйти далеко. Он ошибался. Сомневаюсь, что этот генерал сможет сделать хоть что-то, чтобы ещё одна армия пришла на наши земли, скорее попадёт в петлю, но поймать его — дело чести.

— Это наш шанс, — сказал я, поднимаясь. — Не ждём, парни. Подать мне коня! Я лично эту гадину поймаю!