Русская Америка. Битва за битвой

Глава 14

Ночь после того, как в город прилетела стрела с вестью о готовящемся штурме, я почти не спал. Сидел в кабинете, перебирая карты, вглядываясь в линии, обозначавшие американские позиции, и думал. Мысль, пришедшая ещё во время чтения записки Токеаха, теперь не давала покоя, сверлила мозг, как заноза.

Кто-то в американском лагере работал на нас.

Это было очевидно. Письмо из Вашингтона, перехваченное Токеахом, — одно. Но стрела с сообщением о том, что генерал под давлением и готовится к решающему штурму, — это уже не случайность. Кто-то внутри вражеского стана передавал нам информацию. Кто-то, кто знал о настроениях в штабе, о планах командования, о сроках. Кто-то, кто рисковал жизнью, чтобы помочь нам.

Но кто?

Я перебирал в уме возможных кандидатов. Пленные офицеры сидели в подвалах Ратуши под усиленной охраной — они не могли передать весть. Лазутчики Токеаха, засланные в лагерь, возвращались с общими сведениями, но не с такими подробностями. Значит, это был кто-то из своих. Кто-то, кому американцы доверяли. Кто-то, кто имел доступ к штабу, к документам, к разговорам генералов.

Финн, вернувшийся из ночного рейда под утро, застал меня за этим занятием — я сидел, уставившись в одну точку на карте, и не видел ничего.

— Ты так и не ложился? — спросил он, опускаясь на стул.

— Не могу.

— Думаешь о том, кто передал стрелу?

Я поднял голову. Финн, несмотря на усталость, на рану, которая всё ещё давала о себе знать, выглядел сосредоточенным, собранным.

— Да. Кто-то в их лагере помогает нам. Кто-то, кто знает, что происходит в штабе.

— Может, это тот самый офицер, которого мы взяли в плен и отпустили? — предположил Финн. — Тот, что с перебитой рукой. Он говорил, что не хотел этой войны.

— Возможно. Но он не вернулся в лагерь. Мы отпустили его только через три дня после того, как он дал показания. За это время его могли заподозрить.

— А может, это не один человек, — сказал Финн. — Может, целая группа. Недовольные войной, те, кто считает, что Вашингтон затеял авантюру.

Я кивнул. Такое уже бывало. В любой армии есть те, кто не согласен с приказами, кто видит бессмысленность кровопролития. Но чтобы рисковать жизнью, передавая сведения врагу? Для этого нужна была очень веская причина.

— Ладно, — сказал я, отрываясь от карты. — Сейчас не до гаданий. Токеах сообщил, что штурм будет завтра. У нас есть сутки, чтобы подготовиться.

— Мы готовы, — сказал Финн. — Стены укреплены, пушки заряжены, люди на местах. Если они пойдут в лоб, мы их встретим.

— Если пойдут, — поправил я. — Генерал не дурак. Он знает, что лобовая атака стоила ему тысячи солдат в прошлый раз. На этот раз он придумает что-то другое.

— Например?

— Например, ударит с нескольких сторон сразу. Или попытается поджечь город зажигательными снарядами. Или…

Я не договорил. В дверь постучали, и на пороге появился Луков. Старый штабс-капитан, опираясь на костыль, но уже без палки, выглядел лучше, чем неделю назад. Рана затягивалась, силы возвращались, и в его глазах снова горел тот огонь, который я видел в бою.

— Павел Олегович, — сказал он, прикрывая за собой дверь. — Только что пришёл гонец от Токеаха. Индеец передаёт: американцы выходят из лагеря. Вся армия. Идут к городу.

— Когда? — спросил я, поднимаясь.

— Сейчас. Через час будут у стен.

Я подошёл к окну. На востоке, за холмами, уже занималась заря. Бледная, тревожная, она разливалась по небу, окрашивая облака в багровые тона. Где-то там, в темноте, двигались тысячи людей. Тысячи солдат, которые шли убивать нас, разрушать наш город, уничтожать всё, что мы строили годами.

— Поднимай людей, — сказал я. — Всех на стены. Женщин и детей — в подвалы. Пушки к бою. И пусть Марков готовит перевязочные пункты.

Луков кивнул и вышел. Финн, не говоря ни слова, направился к двери, но я остановил его.

— Финн, постой.

Он обернулся.

— Ты веришь, что мы выстоим?

Ирландец посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом усмехнулся — невесело, но твёрдо.

— Мы выстаивали и не в таких передрягах, Павел Олегович. Выстоим и теперь.

Он вышел, а я остался один. Стоял у окна, глядя на восток, и считал минуты. До штурма оставалось меньше часа.

Американы шли не колонной, как в прошлый раз, а рассыпным строем, растянувшись на полверсты. Пехота — тысячи людей в синих мундирах, с ружьями наперевес, — двигалась перебежками, от укрытия к укрытию. За ними — кавалерия на флангах, человек пятьсот, с саблями наголо. В центре — пушки, двенадцать полевых орудий, которые они везли на конной тяге. И позади — обоз, растянувшийся до самого горизонта.

Я стоял на восточной стене, вцепившись в бруствер, и смотрел на эту армаду. Рядом — Луков, опирающийся на костыль, но держащийся прямо. Рогов, командовавший артиллерией, уже отдавал распоряжения на батареях. Токеах, вернувшийся из разведки, замер на башне с длинноствольным штуцером в руках.

— Сколько? — спросил Луков.

— Не меньше трёх тысяч, — ответил я. — Может, больше.

— У нас шестьсот.

— Я умею считать.

Он не обиделся. Только спросил:

— Что прикажете?

— Ждать. И бить.

Пушки молчали. Американцы подходили ближе, и я видел, как их офицеры, ехавшие впереди, размахивают саблями, как солдаты, перебегая, залегают за камнями, поднимаются снова. Они шли медленно, осторожно, помня прошлый штурм. Но они шли.

Когда головные отряды оказались в полуверсте от стен, я поднял руку. Рогов, следивший за мной, кивнул.

— Первая линия — огонь!

Залп грянул одновременно с нескольких батарей. Ядра взрыли землю перед наступающими, подняв фонтаны грязи. Несколько десятков солдат упали, но остальные, не останавливаясь, продолжали движение.

— Вторая линия — огонь!

Снова залп, и снова десятки убитых. Но они шли. Их было слишком много.

Я смотрел, как они приближаются, и чувствовал, как внутри нарастает холодная, тягучая тревога. Что-то было не так. Они не пытались обойти стены с флангов, не использовали лестницы, не таранили ворота. Они просто шли вперёд, как на параде, подставляясь под наши пули. Это было самоубийством. Или так называемая психологическая атака? Звучит как глупость какая.

— Что они задумали? — спросил Луков, стоявший рядом.

— Не знаю, — ответил я. — Но что-то здесь не так.

И в этот момент я заметил странное движение в их рядах.

Пехота, шедшая в первой линии, вдруг остановилась. Не залегла, не развернулась — просто замерла на месте, как вкопанная. За ней остановилась вторая линия, третья. Кавалерия на флангах тоже замерла. Над полем повисла странная, звенящая тишина.

— Что происходит? — спросил Рогов, подбежавший к нам.

— Не знаю, — ответил я. — Но они не атакуют.

Американцы стояли, и я видел, как в их рядах началась какая-то суета. Солдаты оглядывались, переговаривались, и вдруг — первый из них схватился за живот и согнулся пополам. За ним — второй, третий, десятый. Через минуту уже десятки людей корчились на земле, хватаясь за животы, катаясь по траве, издавая нечеловеческие крики.

— Боже мой, — прошептал Луков. — Что с ними?

Я не ответил. Я смотрел, как американская армия, ещё минуту назад казавшаяся несокрушимой, превращается в толпу обезумевших от боли людей. Солдаты бросали ружья, срывали с себя мундиры, бежали к реке, чтобы утолить жар, пожиравший их изнутри. Офицеры пытались остановить панику, но сами падали, сражённые той же болезнью. Кавалерия, лошади которой тоже, видимо, пострадали, разбегалась в разные стороны, топча своих же.

— Дизентерия, — вдруг понял я, — понос на нашей стороне.

Я смотрел на поле боя, где тысячи людей корчились в агонии, и не верил своим глазам. Мы готовились к смерти, к последнему бою, к тому, чтобы умереть с оружием в руках. А они лежали на земле, и их убивала не наша сталь, а болезнь, которую никто не ждал.

— Не стрелять, — приказал я. — Ни одного выстрела. Пусть уходят.

— Но если они оправятся? — спросил Рогов.

— Не оправятся. Дизентерия не проходит за день. Им нужны недели, чтобы встать на ноги.

Американцы отступали. Не организованно, не строем — они бежали, бросая оружие, бросая раненых, бросая всё, что мешало бежать. Пушки, которые они с таким трудом протащили через горы, остались на поле. Обоз, с которым они везли припасы, горел, подожжённый кем-то из своих. Кавалерия, потеряв управление, мчалась к предгорьям, увлекая за собой обезумевших лошадей.

Мы стояли на стенах и смотрели, как враг, ещё час назад готовый уничтожить нас, обращается в бегство. Луков, бледный, с перевязанной грудью, сжимал костыль так, что пальцы побелели. Рогов, израненный, с перевязанной головой, крестился. Токеах, стоявший на башне, опустил штуцер и смотрел на поле боя с выражением, которого я не видел никогда, — удивление.

— Это не болезнь, — сказал Финн, и голос его дрогнул. — Это диверсия. Кто-то отравил их еду.

Я повернулся к нему.

— Откуда ты знаешь?

— Смотри, — он указал на поле. — Те, кто пил из одного котла, болеют все. А те, кто был в арьергарде, ещё держатся. Значит, яд был в пище, которую они ели перед атакой.

В голове вдруг всплыли слова Финна, сказанные несколько дней назад: «Мормоны перешли к американцам». Перешли. Но что, если это была не измена, а хитрость? Что, если они притворились предателями, чтобы втереться в доверие, чтобы получить доступ к американским складам, к их пище, к их котлам?

— Финн, — сказал я, не оборачиваясь. — Где сейчас мормоны?

— В своей деревне. Американцы… они впустили их в лагерь. Бригам Янг привёл своих людей к присяге, и генерал доверил им охрану складов.

— И котлов?

— И котлов.

Я закрыл глаза. Всё сходилось. Мормоны не предали нас. Они сделали вид, что перешли на сторону врага, чтобы отравить их еду. Они рисковали жизнями, своими семьями, своими детьми, чтобы спасти наш город. И у них получилось.

— Спускаемся, — сказал я. — Нужно послать людей в мормонскую деревню. Если американцы узнают, кто отравил их, они сожгут её дотла.

— Я пойду, — сказал Финн. — Я знаю дорогу.

— Бери лошадей и десяток казаков. И поторопись.

Финн кинулся к лестнице, а я остался стоять на стене, глядя на поле боя, где американцы, оставив убитых и раненых, отступали к предгорьям. Дым от горящих обозов поднимался к небу, смешиваясь с утренним туманом, и в этом дыму мне виделись лица — лица мормонов, которые пошли на смертельный риск, чтобы спасти нас.

— Бригам Янг, — прошептал я. — Спасибо тебе.

Финн быстро вернулся. Он влетел в Ратушу, тяжело дыша, лицо его было красным от быстрой езды, но глаза горели.

— Живы, — сказал он, падая на стул. — Все живы. Американцы не успели до них добраться. Мы вывезли их в лес, в безопасное место.

— Бригам? — спросил я.

— Жив. Он сказал передать, что не предавал нас. Что он и его люди помнят, как мы дали им землю, когда никто не давал. Что они не могли остаться в стороне.

— А как они отравили еду?

Финн усмехнулся.

— Бригам сказал, что один из его людей, старый знахарь, знает травы, вызывающие сильный понос. Они собрали их в горах, высушили, истолкли в порошок и подсыпали в котлы, когда американцы готовили завтрак перед атакой. Доза была рассчитана так, чтобы болезнь началась через час-два, когда они уже выйдут на позиции. Чтобы мы видели, как они падают.

Я смотрел на Финна и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое, почти забытое. Надежда.

— А сами они? — спросил я. — Они не отравились?

— Нет. Они не ели из тех котлов. Сказали американцам, что постятся перед боем. Те поверили.

— Генерал?

— Сбежал. Его люди вывезли его в горы, когда началась паника. Говорят, он тоже заболел, но не сильно — видимо, ел меньше других.

Я подошёл к карте, развернул её на столе. Американцы отступили, но они не ушли. Они затаились в предгорьях, зализывая раны, пережидая болезнь. У нас было время. Неделя, может, две. Но мы должны были использовать его.

— Рогов, — сказал я. — Собери всех, кто может держать оружие. Завтра на рассвете мы идём в атаку.

— Куда? — спросил он.

— В их лагерь. Они больны, они не могут сопротивляться. Мы возьмём пленных, захватим оружие, уничтожим припасы. И заставим их уйти навсегда.

Луков, сидевший в углу, поднял голову.

— Ты уверен? — спросил он.

— Уверен. Это наш шанс. Единственный.

Вечером, когда стемнело, я поднялся на стену. Внизу, в городе, зажглись огни. Люди выходили из домов, смотрели на восток, где над холмами ещё висел дым от горящих американских обозов, и молились. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто стоял молча, глядя в небо.

Елена подошла, встала рядом. Она взяла меня за руку, и я почувствовал, как её пальцы дрожат.

— Это конец? — спросила она.

— Не знаю, — ответил я. — Но это шанс.

— Ты идёшь завтра?

— Иду.

Она помолчала, потом прижалась ко мне.

— Вернись.

— Вернусь.

Мы стояли так долго, глядя на восток, где в темноте затаился враг, и я думал о том, что мормоны, которых мы считали предателями, оказались нашими спасителями. Они рискнули всем, чтобы помочь нам. И теперь наша очередь рискнуть.

Внизу, на площади, уже собирались люди. Солдаты, казаки, индейцы — все, кто мог держать оружие, готовились к завтрашнему походу. Они точили штыки, проверяли ружья, заряжали патроны. Женщины таскали мешки с сухарями, дети помогали укладывать носилки для раненых. Город жил, дышал, готовился к последней битве.

Я спустился со стены и пошёл к казармам, где уже строился отряд. Луков, опираясь на костыль, но без палки, стоял впереди и командовал. Рогов проверял оружие. Токеах раздавал стрелы своим воинам. Финн, с перевязанной рукой, но с горящими глазами, сидел на бочке и точил нож.

— Строиться! — крикнул я, и люди замерли.

Я прошёл вдоль шеренги, глядя в лица. Русские, индейцы, китайцы, мексиканцы — все, кто верил в этот город, кто строил его, кто защищал. Триста человек. Триста против трёх тысяч больных, обессиленных, деморализованных врагов. Это был шанс.

— Завтра мы идём в последний бой, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо в ночной тишине. — Мы не знаем, сколько их, не знаем, где они, не знаем, смогут ли они сопротивляться. Но мы знаем одно: эта земля наша. И мы её не отдадим.

Я замолчал, давая словам улечься.

— Мормоны, которых мы считали предателями, рисковали жизнями, чтобы помочь нам. Они отравили еду американцев, и теперь враг болен, слаб, деморализован. Если мы ударим сейчас, если мы не дадим им опомниться, они уйдут. Навсегда.

Толпа молчала. Я видел, как в глазах людей загорается огонь — тот самый, который горел в наших глазах, когда мы начинали этот путь много лет назад.

— Братцы, вы меня извините. — я выдохнул, обводя глазами людей. — Многие из вас прибыли сюда на мой зов, я обещал вам едва ли не манны небесной, большие земли, каждому по отдельному дому, участку, скот, инструменты, возможность жить, как вы хотите, но не прошло и дня, когда каждому из вас пришлось бояться за свою жизнь, опасаться, что война придёт на порог, но так случилось, что нам приходится сражаться. Друзья, братцы! Я не буду обещать вам, что это последняя война, но готов сказать вам, что война эта решит многое! Я поведу вас лично в эту атаку, я буду среди вас.

Люди разразились радостными криками, а я уже представлял, как мне придётся вступить в новое, надеюсь последнее, сражение. За полтора десятка лет пришлось загубить столько жизней для того, чтобы закрепиться на этом берегу, чтобы все вокруг поняли, что выгнать нас отсюда попросту не получится. А американцы среди желающих оказались едва не самыми упёртыми и опасными. Они были последними из тех, кто решил бросить нам вызов в открытую. Мексиканцы, англичане — все они пошли стороной. Нам же осталось отвесить последнюю, но самую мощную оплеуху врагу.