Русская Америка. Битва за битвой

Глава 9

Рассвет пришёл не с востока, а с запада — оттуда, где за холмами догорали костры американского лагеря. Я стоял на восточной стене и смотрел, как первые лучи солнца окрашивают долину в багровые тона, и думал, что этот день будет самым долгим в моей жизни. Внизу, у подножия стен, копошились люди — женщины таскали мешки с песком, дети подавали патроны, старики точили штыки. Рогов, израненный, но не сломленный, проверял расчёты пушек на бастионах. Луков, которого Марков выпустил из лазарета только под честное слово, что он не полезет в драку, сидел у ворот с ружьём в руках и смотрел на восток.

Американцы не заставили себя ждать. Они вышли из лагеря, когда солнце поднялось на два пальца над гребнем. Сначала показались всадники, разведка, человек тридцать, не больше, все с подзорными трубами. Они шли медленно, оглядываясь по сторонам, и я видел, как они рассматривают стены, батареи, траншеи, которые мы успели вырыть за ночь. За ними шла пехота. Не колоннами, как в прошлый раз, а рассыпным строем, перебежками, от камня к камню, от куста к кусту. Они учились. Быстро учились, чтоб их за ногу.

— Пушки к бою! — крикнул я, и Рогов, стоявший на центральном бастионе, поднял руку.

Наши орудия, заряженные картечью, смотрели в долину. Двенадцать пушек на стенах, ещё шесть на батареях у ворот. У них было больше. Намного больше. Но у нас были стены, по самому последнему слову военной науки.

Первая волна накатила, когда солнце поднялось над холмами. Они шли быстро, перебежками, и я насчитал не меньше тысячи человек. Тысяча против шестисот человек армии и ещё двух сотен бойцов гарнизона. Глупость, да и только. По такому отношению пехоты, у них не было и шанса на прямой штурм, но что есть, то есть.

У них не было пушек — осадные орудия, которые они везли на быках, застряли где-то в предгорьях, и их офицеры, видимо, решили не ждать. Надеялись взять город с наскока, пока мы не опомнились после вчерашнего боя. Они просчитались.

— Первая линия — огонь! — скомандовал я, и пушки ударили.

Картечь выкосила первые ряды, смешала строй, разметала людей, как кегли. Я видел, как тела летят в воздух, как земля под ногами наступающих становится красной. Но они шли. Перешагивая через убитых, через раненых, они шли к стенам, и их было так много, что каждый залп казался каплей в море.

— Вторая линия — огонь! — снова залп, и снова десятки убитых.

Но они уже близко, уже в трёхстах шагах, в двухстах, в ста.

— Ружья к бою! — крикнул я, и солдаты, засевшие на стенах, вскинули ружья.

Залпы гремели один за другим. Наши стрелки били прицельно, выбирая офицеров, унтеров, знаменосцев. Я видел, как падают их командиры, как знамёна, взметнувшись в последний раз, валятся на землю. Но они шли. Их было слишком много.

В какой-то момент я заметил движение на левом фланге. Там, где стена была ниже, а ров мельче, американцы сосредоточили свои главные силы. Они тащили лестницы, перебрасывали их через ров, и первые всадники уже карабкались на стену.

— Токеах! — крикнул я, и индеец, стоявший на башне с длинноствольным штуцером, кивнул.

Он выстрелил раз, и офицер, руководивший штурмом на левом фланге, упал, сражённый пулей. Потом ещё раз — и знаменосец, поднимавший звёздно-полосатый флаг над рвом, рухнул на землю. Потом ещё, и ещё, и каждый его выстрел находил цель. Американцы, лишившись командиров, замешкались, и наши солдаты, воспользовавшись моментом, обрушили на них град пуль, камней, горячей смолы.

Но они лезли. Лестницы, снова лестницы, и первые фигуры уже показались на стене.

— К бою! — заорал я, выхватывая саблю.

Мы встретили их на гребне стены. Штыки против штыков, сабли против сабель, и в этой свалке, в этой мясорубке, не было места ни жалости, ни страху. Я рубился в первых рядах, и каждое движение давалось тяжелее предыдущего. Кровь заливала лицо, руки скользили на прикладе, но я бил, бил, бил, не давая себе остановиться. Рядом бился Луков, который, нарушив все приказы, встал в строй, и его старая солдатская закалка брала верх над ранами. Казаки, спешившись, рубились наравне с пехотой, и их шашки мелькали в воздухе, оставляя кровавые полосы.

В какой-то момент я увидел, как американский офицер, высокий, рыжий, с перебитой рукой, пробивается к флангу, где наши солдаты начинают отступать. Он кричал что-то, размахивал саблей, и его люди, воспользовавшись замешательством, лезли на стену. Я рванул туда, сбивая с ног одного, второго, третьего, и когда мы встретились с ним лицом к лицу.

— Стой! — крикнул я, но он не остановился. Его сабля взметнулась в воздухе, и я едва успел подставить клинок.

Сталь зазвенела, искры брызнули в стороны, и мы схватились, как два зверя, не помня себя, не видя ничего вокруг. Он был силён, молод, его удары сыпались градом, и я чувствовал, как слабеют руки, как кровь, сочащаяся из раны на плече, заливает рукоять. Но я держался. Я должен был держаться.

В этот момент рядом разорвалась граната, которую кто-то из наших сбросил со стены. Осколки взметнулись в воздух, и офицера отбросило в сторону. Он упал, но быстро вскочил, и я увидел, как он, шатаясь, отступает к лестнице, увлекая за собой остатки своего отряда.

— Пли! — заорал Рогов, и пушки, заряженные картечью, ударили по отступающим.

Американцы побежали. Сначала редкими группами, потом всей массой, оставляя на поле убитых, раненых, знамёна, лестницы. Мы не преследовали. У нас не было сил.

Я стоял на стене, тяжело дыша, и смотрел, как наши люди добивают раненых, как перевязывают своих. Рогов, израненный, с перевязанной головой, подошёл ко мне.

— Потери? — спросил я.

— Сто тридцать семь человек. Убитыми и ранеными.

Я закрыл глаза. Сто тридцать семь из шестисот.

— Американцы?

— Не меньше тысячи. Может, больше.

Я кивнул и повернулся к городу. Внизу, на площади, уже собирались женщины, дети, старики. Они ждали, смотрели на нас, и в их глазах я видел не страх — надежду.

— Держимся, — сказал я.

Но бой не кончился. Американцы, отступив за ров, перестроились и снова пошли в атаку. Теперь они шли не толпой, а рассыпным строем, используя каждую складку местности, каждое укрытие. У них были новые офицеры, новые знамёна, и они лезли на стены с упорством обречённых.

Мы били из пушек, били из ружей, и каждый залп стоил им десятков жизней, но они лезли. Лестницы, снова лестницы, и вот уже первые фигуры показались на гребне, и снова штыки, снова сабли, снова кровь.

Я не помню, сколько длился этот бой. Час, два, три. Время потеряло смысл, остались только крики, выстрелы, звон стали. Токеах, стоявший на башне, стрелял без остановки, и каждый его выстрел находил цель. Я видел, как падают их офицеры, как знамёна, поднятые над рвом, валятся на землю, но они шли. Их было слишком много.

В какой-то момент я услышал, как наши пушки замолчали. Кончились ядра на позициях, а новые не успели поднести. Рогов, заметив это, бросился к арсеналу, но я остановил его.

— Гранаты! — крикнул я. — Картечницы!

Он понял. Через минуту на стенах появились ящики с гранатами, и солдаты, зажигая фитили, швыряли их вниз, в самую гущу наступающих. Взрывы гремели один за другим, и каждый уносил десятки жизней. А картечницы — самодельные многоствольные орудия, которые Обручев придумал ещё прошлой зимой, — плевались свинцом, выкашивая ряды американцев, не давая им поднять головы.

Но они лезли. Их было слишком много.

Я уже думал, что нам конец, что стены не выдержат, что мы все погибнем здесь, когда с порта донёсся гул. Низкий, протяжный, похожий на рёв раненого зверя. Пароходная сирена.

Я обернулся. В бухту, разрезая воду, входили два корабля. «Пионер», наш первый пароход, и только что достроенный «Прогресс». На их палубах, на импровизированных платформах, стояли пушки — шесть орудий на каждом, снятых с береговых батарей и установленных прямо на палубе. Они шли медленно, но уверенно, и я видел, как их командиры, братья Петровы, руководят расчётами.

— Огонь! — крикнул я, пусть и понимал, что меня не услышат, но пароходы, развернувшись бортом к берегу, открыли огонь.

Ядра рвали землю, поднимая фонтаны грязи, и каждый залп находил цель. Американцы, пытавшиеся развернуть полевые пушки на левом фланге, заметались. Их орудия, ещё не готовые к стрельбе, были разбиты в щепки. Обозы, с которыми они везли боеприпасы, вспыхнули, как свечи. Люди, не успевшие укрыться, падали, сражённые осколками.

— Ещё! — заорал я, и «Пионер», подойдя ближе, дал новый залп.

Теперь ядра рвались в самой гуще наступающих, и американцы, не выдержав, побежали. На этот раз — окончательно. Они откатились к лесу, к предгорьям, бросая оружие, бросая раненых, бросая всё, что мешало бежать.

Я стоял на стене и смотрел, как они бегут, как наши пароходы, развернувшись, гонят их огнём, как дым застилает поле боя. Рядом стоял Рогов, тяжело дыша.

— Держимся, — сказал он.

— Держимся, — ответил я.

Внизу, на площади, уже зажглись костры. Люди выходили из домов, смотрели на нас, и в их глазах я видел то, что не видел никогда, — надежду. Настоящую, живую надежду. Но я знал, что это только начало. Американцы отступили, но они вернутся. У них есть ещё три тысячи человек, у них есть пушки, у них есть приказ стереть нас с лица земли. Мы выиграли день, может быть, два. Но этого было мало. Слишком мало.

— Павел Олегович! — крикнул кто-то снизу. — Пароходы! Они идут сюда!

Я посмотрел на бухту. «Пионер» и «Прогресс», дымя трубами, медленно входили в гавань. На их палубах, у орудий, стояли люди. Они махали руками, кричали что-то, и я вдруг понял, что это и есть то, чего мы ждали. Не подкрепление из Петербурга, не флот с Аляски, не помощь мексиканцев. А мы сами. Наши корабли, наши люди, наша воля.

Я спустился со стены и пошёл к порту. Ноги сами несли меня, и я чувствовал, как усталость, копившаяся днями, начинает отпускать. Не всё, но большая часть. Обручев, стоявший на пирсе, увидел меня и побелел.

— Павел Олегович! — крикнул он. — Мы успели! «Прогресс» достроили вчера, прямо перед штурмом. Я сам повёл его в бой.

— Молодец, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Молодец.

Он хотел что-то сказать, но я уже обнимал его, обнимал братьев Петровых, стоявших рядом, обнимал матросов, спускавшихся на берег. Мы выиграли этот бой. Мы выиграли время. День, может быть, два. Но это было время. Время, чтобы подготовиться к следующему штурму, чтобы отремонтировать стены, чтобы пересчитать запасы, чтобы дать людям передышку.

Американцы не придут завтра. У них нет пушек, нет обозов, нет сил для немедленной атаки. Они будут ждать. День, может быть, два. А потом они придут снова. И тогда мы встретим их. Потому что теперь у нас есть корабли, есть пушки, есть надежда.

Я стоял на пирсе и смотрел на «Пионер» и «Прогресс», чьи трубы ещё дымились после боя. Вода в бухте была красной от заката, и в этом свете мне виделись тысячи убитых, тысячи раненых, тысячи могил. Но я знал, что мы выстоим. Мы всегда выстаивали. Выстоим и теперь.

Рогов подошёл, встал рядом.

— Два дня, — сказал он. — Может, три.

— Хватит, — ответил я. — Надо подготовиться.

— Что прикажете?

— Чинить стены. Пересчитывать порох. И пусть люди спят. Завтра новый день.

Он кивнул и ушёл. Я остался стоять на пирсе, глядя на закат, и думал о том, что два дня — это не так уж мало. За два дня можно укрепить стены, перетащить пушки, дать людям отдохнуть. За два дня можно надеяться. А надежда — это всё, что у нас оставалось.

Внизу, в городе, зажглись огни. Люди выходили из домов, смотрели на порт, на корабли, на нас. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то просто смотрел в небо, где зажигались первые звёзды. Я поднял руку, и толпа затихла.

— Жители Русской Гавани! — крикнул я, и голос мой прозвучал глухо в наступившей тишине. — Сегодня мы выиграли бой. Мы выиграли день. Может быть, два. Но мы выиграли. А завтра мы выиграем ещё. И ещё. Потому что эта земля — наша. Потому что мы — одна семья. Потому что мы вместе!

Толпа взорвалась криками. Люди махали руками, плакали, смеялись, обнимались. Я стоял на пирсе и смотрел на это море огней, на этих людей, которые верили в меня, верили в себя, верили в этот город. И я знал, что мы выстоим. Мы всегда выстаивали. Выстоим и теперь.

Ночь опустилась на город тяжёлым, тёмным пологом. Я сидел в кабинете, перебирая донесения, и чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Два дня — примерно столько нам выигрывал этот манёвр. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Времени было достаточно. Чтобы надеяться. Чтобы верить. Чтобы биться. Чтобы жить.

Но отдыхать мне было нельзя, никак нельзя. Оно ведь как? Уснёшь в один момент и больше подниматься не захочешь. А мне вот было нельзя так себя вести. На мне держался итог всей этой авантюры, начатой полтора десятка лет назад.

С трудом вышел из кабинета и направился к индейским казармам. Большинство из родов предпочло развернуть свои жилища за территорией города и сейчас, надеюсь, успели эвакуироваться, последовав моему совету, и сейчас либо прятались, либо, как я сильно надеялся, вели хотя бы партизанское сопротивление.

В казармах меня встретил Токеах. Я не мог нарадоваться тому, что индейцами командовал именно он. Не знаю, откуда он находил столько сил, чтобы всегда быть готовым подняться при малейшей необходимости или вовсе проходить по трое суток лишь с короткими перерывами на сон. Сейчас он сидел около казарм под навесом, спокойно попивая китайский чай из резной деревянной кружки. При моём появлении он кивнул в сторону ещё горячего самовара, но я мотнул головой, просто сев напротив и подхватив сухарь с тарелки.

— Слушаю вас, — выдохнул индеец. — Задача новая есть?

— Есть, как ей не быть, — я тяжело выдохнул, утирая ладонями лицо. — Сам понимаешь, что положение у нас откровенно тяжёлое, если не сказать аховое. Не буду кота тянуть за причинное место — нужно собрать людей. Под стенами сейчас множество трупов, у каждого оружие, боезапас. Нам он лишним не будет.

— А чего линейных не пошлёшь?

— Потому что этому они не обучены. Уж строем ходить они прекрасно умеют, без всяких вопросов, но ползать по темноте — тут руки умойте. Потому мне нужно, чтобы ты со своими собрал трофеи.

— Понял, услышал вас, — индеец кивнул. — Через час будем выдвигаться. Парни сильно устали, так что нужно немного передохнуть.

— Не вопрос. Думаю, что они всё равно пару дней никуда двигаться не будут. Им от таких потерь отойти немного надо, перегруппироваться, подтянуть тяжёлые пушки. Сам понимаешь, что это очень не быстро будет.

— А дальше как выворачиваться будем? — индеец швыркнул чаем. — Американцы ведь не отстанут. Раз привели сюда столько людей, то просто так не отойдут.

Я кивнул, понимая, что уже давно думал над этим вопросом. Единственный из возможных вариантов, которые у меня появлялись, — это то, что американцы понесут серьёзное поражение под стенами города и просто не пойдут на второй раунд. Пока нет железных дорог, то водить подобные армии тяжело и дорого, а с мелкими отрядами они ничего сделать и не смогут. Второго спасения из Петербурга ожидать нам не стоило, оставалось только играть на время и сделать так, чтобы очередной штурм стоил слишком большой крови.

Можно было надеяться и на то, что они не приведут флотилию, которая окончательно заблокирует нам все возможные пути для пополнения припасов. Тогда нам останется понадеяться, что у самих американцев нет никакой возможности снабжать настолько большую группировку на протяжении долгого времени.

— Значит, мы их заставим уйти.