Боги войны – 2

1

БОГИ ВОЙНЫ — 2

Тридцать третий роман (сорок вторая книга)

цикла «Вечный капитан».

1.Херсон Таврический (Византийский).

2.Морской лорд.

3.Морской лорд. Барон Беркет.

4.Морской лорд. Граф Сантаренский.

5.Князь Путивльский.

6.Князь Путивльский. Вечный капитан.

7.Каталонская компания.

8.Бриганты.

9.Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.

10.Морской волк.

11.Морские гезы.

12.Морские гёзы. Капер.

13.Казачий адмирал.

14.Флибустьер.

15.Флибустьер. Корсар.

16.Под британским флагом.

17.Рейдер.

18.Шумерский лугаль.

19.Народы моря.

20.Скиф-Эллин.

21.Перегрин.

22.Гезат.

23.Вечный воин.

24. Букелларий.

25. Рус.

26. Кетцалькоатль.

27. Намбандзин.

28. Мацзу.

29. Национальность — одессит.

30. Крылатый воин.

31. Бумеранг вернулся.

32. Идеальный воин.

33. Национальность — одессит. Второе дыхание.

34. Любимец богини Иштар.

35. Ассирийский мушаркишу.

36. Ворота богини Иштар.

37. Карфагенский мореход.

38. Меня зовут Корокотта.

39. Убей крестоносца.

40. Убей крестоносца. Убей тамплиера.

41. Боги войны.

42. БОГИ ВОЙНЫ — 2.

© 2026

ВТОРОЙ ТОМ

1

У штормов есть положительное качество — рано или поздно они заканчиваются. На Каспийском море при ветрах южных румбов чаще случается первый вариант. Утром штормовой начал стихать, и волны, так и не набравшие высоту, уменьшаться. Небо все еще было затянуто серыми, насупленными тучами. Море было такого же цвета и как бы сливалось с ним на горизонте. Куда ни глянь, вода, переходящая в тучи, или наоборот. Из-за этого казалось, что мы внутри подвижного серого кокона.

Члены экипажа и пассажиры начали потихоньку выползать на верхнюю палубу, куршею. На их побледневших лицах появилась надежда, что на этот раз пронесло, выкарабкались из жуткого, по их мнению, переплета. Представляю, как бы они отнеслись к этому штормику, считай, детской забаве, если бы их потрепал океанский, когда волны такой высоты, что задираешь голову, чтобы увидеть ее вершину — и шея болит.

— Выбираем плавучий якорь! — приказал я.

Шел он тяжело. Кабестана на кадырге нет, вытягивали вручную. Мокрый толстый трос, пропитанный битумом, выскальзывал, сильно пачкая. Когда подтянули плавучий якорь к форштевню, судно начало поворачиваться правым бортом к ветру.

— Поднимаем парус! — скомандовал я опытным гребцам, ставшим временно матросами, а двум рулевым, тоже из них: — Лево на борт!

Ветер наполнил поднятый парус. Кадырга медленно, нехотя, повернулась носом на север, а потом резво набрала ход, как бы запрыгав на коротких волнах. Все сразу приободрились. Почти все. Лейла вылезать из трюма не собиралась и старшего сына не пускала.

Я созвал всех членов экипажа в кормовую часть судна и сделал важное для них объявление:

— Мы идем к устью Волги и дальше на Русь, в Новгород Великий. Когда доберемся туда, вы все будете отпущены на волю, сможете вернуться домой.

Я предполагал, что заорут от радости, но гребцы и артиллеристы молчали. То ли не могли поверить мне, то ли в свое счастье.

— Еще раз повторю: мне надо в Новгород. Прибудем туда, рассчитаюсь с пушкарями и всем дам еду на дорогу домой. Пристроитесь к какому-нибудь купеческому обозу и доберетесь. Если кто сбежит по пути, не отработав заплаченные за него деньги — бог ему судья, — продолжил я.

Видимо, данное условие заставило поверить мне, потому что один из рабов-гребцов чувственно, с надрывом, воскликнул, перекрестившись:

— Не подведем, князь! Вот тебе крест!

Остальные повторили его слова, крестясь.

— Пока ветер попутный, пойдем под парусом, а как стихнет, будем грести. Так что налегайте на весла. Чем быстрее поплывем, тем раньше окажитесь дома, — закончил я речь.

Вот тут-то они и заорали от радости.

Лейла опять выпала из общего настроения.

— Мы что, не вернемся домой⁈ — со слезами на глазах произнесла она.

— В Самарканд не вернемся. Провидец предсказал, что великий эмир Тимур скоро умрет на пути в Китай, а его наследники передерутся. Так что делать нам там нечего, — сказал я и пообещал: — У нас будет большой и уютный дом в другом месте.

— Где? — спросила Лейла.

— Пока не знаю. Где нам будут рады, там и поселимся, — ответил я.

На самом деле не знал, где осядем. Идти на службу к какому-нибудь князю не хотелось. Насмотрелся на самодурство азиатских правителей, а русские от них недалеко ушли. Уже есть Ганзейский союз, в который входят вольные города. В каком-нибудь из них будут рады богатому человеку. Главное — добраться до Новгорода и сколотить там до весны шхуну. Если корабелы будут слишком уж низкой квалификации, найму там гребцов и отправлюсь дальше на кадырге. Для Финского залива она сойдет. Доберусь до Риги, где должны быть более опытные мастера. Да и для Балтийского моря тоже, если не отходить далеко от берега. Так что можно будет продолжить плавание до какого-нибудь крупного порта с большой верфью.

Пока что мы держали курс строго на север. Где-то там дельта реки Волги с многочисленными рукавами. Промахнуться будет трудно и не заметить тоже, потому что вода в местах впадения рек в море всегда мутная, причем на несколько миль от берега. Выберем рукав, который пошире, и пойдем вверх по течению. По пути посмотрим, что сейчас творится в разграбленных семь лет назад Хаджитархане, будущей Астрахани, и Сарае. Говорят, там новый хан Шадибек раздает ярлыки русским князьям. Тяжко им быть свободными. За полтора с лишним века привыкли головы склонять перед чужаками, а со своими воевать.

2

Дельта Волги самая большая в Европе. Перед впадением в море река распадается на сотни рукавов, больших, средних и совсем маленьких, которые в придачу выписывают загогулины, пересекаясь и образуя многочисленные ерики и острова. Вдоль берегов стеной стоит тростник высотой за четыре метра и его младшие братья, которые наполовину ниже — камыш и по ошибке называемый также рогоз с темно-коричневыми качалочками. В детстве мы срывали их и поджигали. Тлеют очень долго, испуская дым с интересным ароматом. Дельта Волги — это рай для рыбаков и охотников. Праведные из них после смерти попадают именно сюда. Такого разнообразия и количества рыб, птиц и зверей больше нигде не встретишь. Правда, и комаров несчитано. Если голого человека связать и оставить здесь на ночь, до утра высосут из него всю кровь. Так в этих краях казнят за особо мерзкие преступления.

Я не знаю, по какому из рукавов мы вошли в Волгу. Всё было не так, как в мой предыдущий визит сюда вместе с викингами. Уровень Каспийского моря подвержен колебаниям, сильно зависит от погоды. Меняется и дельта, то расширяясь, то сжимаясь. Сперва увидели маленькие островки. Прошли между ними и восточнее обнаружили широкий рукав, в который и направились. Поднялись по нему километров на десять и свернули в ерик к высокому большому острову, заросшему вербами и ольхой. До темноты еще было часа три, но я решил дать людям небольшой отдых. Пусть походят по земле, очухаются после четырехдневных скитаний по морю.

Надо было видеть радость на их лицах. Такое впечатление, что домой уже вернулись. После захода в реку даже Лейла соизволила подняться на кормовую палубу. Вид желтовато-зеленых густых стен тростника, видать, внушал ей веру, что не утонет, если вдруг упадет за борт. Сойдя на остров, моя жена и вовсе прослезилась. Даже наши лошади обрадовались меньше, хотя в кадырге им приходилось стоять практически неподвижно и жевать сено, а не зеленую траву, до которой дорвались на берегу. Я распределил людей: одни занялись заготовкой сухого тростника и валежника для костров, на которых наконец-то приготовим горячую пищу, другие получили невод и занялись ловом рыбы в ерике, который был глубиной им по грудь, третьи выдергивали корни тростника, чтобы получить из них сладкий отвар, четвертые пошли со мной ставить крючки с наживкой на уток. Возле южной части острова была тихая заводь с большими зелеными округлыми листьями лотоса с бело-розовыми цветами. Именно на эти «блины» и клали наживку из кусочков сухой лепешки, чтобы рыба не склевала. По пути я подстрелил из лука пару крякв. Их было так много, взлетали целыми стаями, что терялся, какую выбрать. Салюки нашли обеих в зарослях тростника и вытащили на берег, хотя не учил их этому.

К сумеркам наварили и напекли рыбы и дичи в таком количестве, чтобы хватило и на завтрак и немного осталось. Все ели от пуза. Особенно старались бывшие рабы-гребцы, налегая на мясо, которое в последнее время им давали очень редко. Мои собаки обожрались до того, что воротили нос от костей. На ночь костры завалили зеленым рогозом, чтобы больше давали дыма, отгоняли комаров. Крылатых насекомых было столько, будто слетелись со всей дельты Волги. Кто-то так и остался спать у костров, возле дыма, чтобы меньше донимали. Я лег на корме кадырги, укрывшись одеялом с головой, несмотря на то, что было жарко. Ночью все равно раскрылся, и утром лицо и шея были малость припухшие от укусов.

Позавтракали тем, что осталось с ужина. До полудня я разрешил всем заниматься, кто чем хочет, но остров не покидать.

— Отдыхайте. Отправимся в путь в полдень. Доберемся до Хаджитархана и подождем, когда стемнеет и выйдет луна. Город надо проскочить ночью, чтобы на нас не напали. Да и лучше будет, если нас не опознают. Пусть Тимур ибн Тарагай думает, что мы утонули. Если не получится, будем отбиваться, — оповестил я экипаж.

До полудня разместили и закрепили на баке и корме по одной пушке. Если после первого выстрела картечью у кого-то еще останется желание нападать на нас, добавим из второй. В случае совсем уж плохого варианта выкатим еще две, которые будут стоять наготове в трюме одна у бака, а вторая у кормы. Перед отплытием пообедали, хотя сейчас принято есть всего два раза в день.

Кадыргу вытолкали кормой вперед из ерика в рукав. Там развернулись носом против течения и пошли вверх, распугивая стаи птиц: разномастных и разнокалиберных уток, серых гусей, белых лебедей, белых и черных журавлей, белых, серых и рыжих цапель, темно-оливковых бакланов, розовых пеликанов и фламинго… Руки прямо таки тянулись к луку, хотя понимал, что трофей упадет в тростник или поплывет в Каспийское море. Если бы тут и зимой было так же хорошо, в будущем поселился бы Астрахани. Однако я помнил, что в холодное время года в этих краях ветрюганы, мороз и тоска зеленая, несмотря на белый снег.

К Хаджитархану мы добрались, когда начало смеркаться. Увидели город за пару километров, когда выскочили в более широкий рукав с быстрым течением. Я приказал опустить весла в воду, чтобы кадырга быстрее остановилась. Течение снесло нас ниже того рукава, из которого выскочили. Вернулись в него и с разгона встряли носом в тростник, вдобавок привязавшись к собранным в пучки стеблям. Впрочем, течение в нашем мелком рукаве было слабым. Предполагаю, что нам здорово повезло, что пошли вверх по нему. На главном рукаве могли быть сторожевые посты, которые оповестили бы о нашем приближении. Тогда уж точно пришлось бы прорываться с боем, а пока есть шанс проскользнуть незаметно.

Выдвинулись мы перед полночью. Луна дней восемь назад обновилась. Ее света было достаточно, чтобы различить оба берега. Ночь была тихой. Плеск весел был слышен далеко. По крайней мере, в Хаджитархане на западном берегу у спуска к реке, по которому когда-то удирали осажденные горожане, нас поджидал на берегу отряд. Наверное, городская стража, как никто другой, заинтересованная содрать пошлины с любого судна, проходящего мимо. Я приказал всем спрятаться в трюме и не высовываться без приказа, а обоим рулевым присесть, спрятавшись под защиту левого борта кадырги. Сам, облаченный в доспехи и с черной маской на голове, остался на корме, чтобы направлять рулевых и контролировать ситуацию.

— Эй, плывите сюда! — несколько раз крикнул кто-то из стоявших на берегу и, чем ближе были мы, тем громче.

Я стоял неподвижно, молчал, делая вид, что ко мне это не относится. Точнее, изредка отдавал тихо приказы рулевым взять правее-левее. Не думаю, что меня слышали на берегу. Так что пусть орут. Мы идем ближе к восточному берегу и нас разделяют самое меньшее метров триста. Из лука если и добьют, то разве что поцарапают доспехи. Я не человек. Я ифрит, который плывет по своим делам на чем-то похожем на кадыргу. Мне стрелы не страшны. Стражники поорали еще немного, пока мы не миновали траверз того места, где они стояли, и замолкли.

Когда позади остались самые северные дома и то место, где моя сотня ворвалась в Хаджитархан, я разрешил рулевым встать. Не знаю, стреляли в нас или нет. Я играл роль истукана, не шевелился и смотрел вперед. Главное, что подплыть на лодке не отважились. Видимо, моя неподвижность и молчание, как и предполагал, навели стражников на грустные мысли. Какой нормальный человек поплывет ночью по реке против течения да еще так быстро⁈ Только нечистая сила. Так что будут ждать, когда мы поплывем обратно. Уверен, что все суда, проходившие вверх по реке ободрали и запомнили. Любое иное будет тем, что проскочило ночью, а если такое не появится, в чем, уверен, стражники не сомневаются, то это нечистая сила прошмыгнула, больше некому. Мне так нравится пользоваться дремучестью нынешних людей, причем не только кочевников-азиатов. Западноевропейские горожане недалеко ушли от них. Разве что придуманной нечисти дали другие названия.

Часа через три я увидел впадающий в Волгу левый неширокий приток и приказал повернуть в него. Это еще дельта, верхняя ее часть. Вдоль берегов рос высокий тростник. Мы вломились в него носом кадырги, который вылез на мелководье и застрял. Никаких якорей не надо.

— Отдохнем до рассвета и поплывем дальше, — приказал я. — Надо как можно быстрее и дальше уйти от Хаджитархана.

Никто не роптал. Все знали, чем может закончиться встреча с кочевниками.

3

Следующие четыре дня наше плавание проходило без приключений. Гребли в светлое время суток, а в темное отдыхали, пристав к высокому правому берегу или низкому левому, если вдоль него рос широкой полосой тростник и скрывал нас. Пушку с кормы убрали, чтобы не мешала мне, а на баке оставили на всякий случай. Она сгодилась на пятый день. Через пару часов после того, как снялись с места ночевки и оказались на длинном ровном участке Волги, я заметил кадыргу, плывущую навстречу. Она была чуть меньше нашей, двадцативосьмивесельная, и мачта короче. Шла ходко, что и не мудрено при следовании по течению. Скорее всего, купеческая, но на верхних палубах и куршее много воинов.

— Расчет, к пушке! Зарядить ее картечью! Остальным, кто не на веслах, приготовиться к бою! — скомандовал я и метнулся в шатер, установленный на корме, чтобы быстро облачиться в доспехи и взять оружие, по пути крикнув Лейле, которая пообвыклась и перестала панически бояться воды, но предпочитала прогуливаться по куршее с младшим сыном: — Мигом с детьми в трюм!

Жена уже прошла школу боевых походов, прореагировала мигом, как и остальные наши женщины и старшие дети. Мужчины, кто был не на веслах, наоборот начали в доспехах и с оружием подниматься наверх. Расчет суетился возле пушки, забивая в ствол картуз с порохом, пыжи и мешочек со свинцовыми шариками. Когда я вышел из шатра, наводчик стоял с поднятой рукой, сигнализируя, что готов к выстрелу.

Не знаю, собиралась ли эта кадырга напасть на нас. Скорее нет, чем да. Тут не так уж и много судов ходит. Наверняка все друг друга знают. Заметив незнакомую кадыргу и приготовления к бою на ней, и сами засуетились. На бак и куршею вышли лучники, а на корму — копейщики. Если первые были в кожаных шапках и стеганках, то у последних почти у всех металлические шлемы и кольчуги длиной до колена и с разрезом спереди и сзади, чтобы удобнее было ездить верхом. Щиты черные кожаные с желтой тамгой, причем трех разных видов.

Я приказал рулевым взять левее, чтобы идти навстречу противнику и, когда дистанция сократилась метров до четырехсот, скомандовал:

— Огонь!

Пушка громыхнула, подпрыгнув, и откатилась назад на длину двух толстых тросов, удерживавших ее. К этому моменту расстояние между судами сократилось метров до трехсот или даже меньше. Всех, кто стоял на палубах и куршее встречной кадырги, сбило с ног. Кто-то, убитый или раненый, упал за борт, кто-то — в трюм, кто-то остался лежать там, где в него попали свинцовые шарики. Копейщиков не спасли кольчуги и щиты, но раненых среди них было больше, чем убитых, а среди лучников, которые получили большую часть заряда, наоборот. От испуга, наверное, гребцы уронили весла, а рулевые направили судно к берегу. Так оно и пошло, теряя скорость, по дуге до мелководья.

— Не заряжать! — крикнул я артиллеристам, а рулевым приказал: — Идем к берегу, чтобы стать немного ниже ладьи.

Мы вылезли на мель с разгона и плотно. Убрали весла с правого борта, обращенного к обстрелянному судну, корму которое медленно поворачивало в нашу сторону, и начали устанавливать трап.

— На кадырге! Втянуть весла! — крикнул я на тюркском, а потом на русском языке.

Сперва реакции не было. Обстрелянное судно казалось безжизненным, если не считать шевеление раненых. Затем задвигалось одно весло, которое втягивали внутрь, второе, третье… Кадырга, которую удерживали на месте, в том числе, и весла, начала быстрее поворачиваться кормой к нам и медленно смещаться вниз по течению, в нашу сторону. Я хотел было сойти на берег по трапу, но понял, что скоро корма ее приткнется к нашему борту. Решил подождать. Тем более, что появилось неотложное дело. Я заметил что пара копейщиков, лежавших на корме, ранены легко, а притворяются, что тяжело. Может, решили сдаться, а может, умереть, как мужчины. Особой нужды в рабах у меня нет, а потери экипажа ни к чему, поэтому поразил обоих из лука, вогнав по стреле в шею, защищенную кожаным назатыльником. Оба дернулись всем телом и затихли. Даже если еще живы, в атаку вряд ли кинутся.

Корма обстрелянной кадырги медленно, тихо стукнувшись, прислонилась к нашему правому борту. Стало видно, что трюм забит до отказа молодыми мужчинами, женщинами и подростками обоего пола. На веслах тоже сидели крепкие светлокожие мужчины славянской внешности, прикованные цепями. Так понимаю, судно принадлежало работорговцу, который вез полон в Хаджитархан или в порты Каспия, а то и в Самарканд. Он, облаченный в белую льняную чалму поверх остроконечного шлема и просторный бурнус поверх новенькой кольчуги из мелких колец, лежал на левом боку на корме в луже собственной темно-красной крови и серо-розового мозга, вытекшего через дырку во лбу и левую глазницу, пораженные картечью. Редкий случай, когда хорошенько досталось тому, кто заслужил это больше всего.

Держа лук наготове, я приказал подчиненным:

— Перейдите на ладью, добейте раненых воинов, снимите доспехи, трупы выкиньте за борт. Пленников не трогать.

Услышав русскую речь, несостоявшиеся рабы и гребцы радостно загомонили, а кто-то и заплакал.

Мои подчиненные сноровисто выполнили приказ, перенеся трофеи на наше судно. К доспехам и оружию добавились вещмешки убитых врагов и сундук с имуществом работорговца, в котором лежали кожаные мешочки с серебряными монетами, как ордынскими, так и московскими, которые называются денга. Они были неправильной круглой формы. На аверсе всадник с саблей в руке и на реверсе имя «Тохтамыш» или «Султан». Весит денга около одного грамма. Попадались и рязанские и нижегородские перечеканки ордынских дирхемов: поверх арабской вязи набивали княжескую тамгу — баранью голову на первых и барса на вторых. Это монеты были раза в полтора тяжелее.

Я перешел на корму призового судна, расчищенную от трупов и с подсыхающими лужами темно-красной крови на палубе. Из трюма воняло, как из общественного сортира, коим, в том числе, он и являлся. Пленники и гребцы смотрели на меня кто радостью, кто с надеждой, кто с тревогой. Они не знают, кто я такой и что у меня на уме. Как бы не попасть из огня да в полымя.

— Кто вы такие и как здесь оказались? — спросил я.

Заговорили все сразу, не поймешь.

— Тихо! Пусть кто-нибудь один говорит! — крикнул я и, когда затихли, показал пальцем на ближнего парня, рассудительного с виду: — Давай ты.

— Рязанские мы. Наш князь поругался с ханом Шадибеком. Тот и пошел в набег, разорил много деревень и людей в полон набрал. Мы вот тоже попались. Я говорил, что надо в лесу спрятаться…

— Все ясно! В другой раз доскажешь! — насмешливо оборвал я и объявил: — Значит так. Отвезу вас в Новгород Низовский (будущий Нижний Новгород). Оттуда отправитесь своим ходом домой. До холодов доберетесь. Я назначу на эту ладью своего командира. Делайте, как он говорит, гребите усердно, не отставайте, иначе опять в полоне окажетесь.

Отсюда по прямой до Рязанщины ближе раза в три-четыре, чем от будущего Нижнего Новгорода, но путь будет пролегать по ордынским землям, что само по себе гарантирует много всяких приключений на пятую точку. Вдобавок могут встретиться с возвращающимся из набега ханом Шадибеком и зайти в неволю по второму кругу, а со мной больше не встретятся.

Я направил Петра Сидорова командовать призовым судом, дав ему в помощь трех артиллеристов. Он немного тормозной, зато рассудительный, справедливый и умеет организовать рабочий процесс. Прочитал ему инструктаж, как в какой ситуации поступать, какими сигналами будем обмениваться, что делать, если на нас нападут или вдруг отстанут… Отправил с ним жену, которая соображает быстрее и умеет наорать, поставить на место, но много воли нельзя ей давать, иначе развалит любое дело.

После чего снялись с мели и пошли вверх по Волге. Я приказал держать дистанцию не меньше пятидесяти саженей (около ста метров). Куда там! Тулились к нам, как ребенок к матери во время ночной прогулки. Зато приказы им можно было отдавать обычным голосом, не орать. Иногда я вызывал Петю на бак его судна и подробно объяснял, что собираюсь предпринять и что он должен будет сделать.

Обычно такое случалось перед остановкой на ночь. Выбирали место поглуше и рядом с деревьями или густыми зарослями тростника, чтобы было из чего развести костры и приготовить ужин и завтрак. На захваченной кадырге были большие запасы продовольствия: мука, пшено, рис, бобы, вяленая вобла. Скорее всего, принадлежала раньше работорговцу из Хаджитархана. Во время первой же стоянки экипажи обоих судов перезнакомились и даже нашли общих знакомых и дальних родственников. Мои ведь артиллеристы и гребцы тоже по большей части с Рязанщины. После второй ночевки часть дам оказалась на моем судне. Дело житейское. Пусть плодятся и размножаются. Дома их ведь никто не ждет. После налета остаются только пепелище и трупы. Так что в любом случае им придется начинать с нуля. Вдвоем это легче.

PS: Подписывайтесь и читайте продолжение здесь: #533196 Не забывайте ставить лайки и делиться впечатлениями в комментах.

4

Бакинский купец, который продал мне кадыргу, бывал в молодости и в Новгороде Низовском, и даже в Москве. Я разговорил его, попросил поделиться впечатлениями о тех плаваниях. Люди любят болтать. Купец поведал мне, какие города сейчас есть на Волге, причем не только русские в верховьях ее и ордынские в нижнем течении. Самые крупные, Булгар и Казань, были расположены на среднем участке на левом берегу реки. Я предположил, что мимо них будем прорываться с боем. При приближении к каждому приказывал приготовить пушки. Оказалось, что зря напрягались. Оба города лежали в руинах. Отбитые нами пленники рассказали, что пять лет назад Юрий Дмитриевич, князь звенигородский и галицкий, сын Дмитрия Донского, прошел со своим войском по ордынским землям и пожег четырнадцать городов. Для рязанцев это событие было более значимым, чем победа на Куликовом поле, случившаяся двадцать четыре года назад. Может, потому, что ближе по времени, а может, победа над ханом Мамаем была отражением набега, а поход князя Юрия Дмитриевича — продолжительным разорением вражьей земли с захватом и уничтожением городов, освобождением тысяч христиан из рабства, большая часть которых — уроженцы пограничного Рязанского княжества. В итоге мы без приключений добрались до Новгорода Низовского. Прилагательное к своему названию он получил из-за того, что ранее принадлежал Владимирскому княжеству, которое обзывали Низовской землей. Теперь входит в состав Московского княжества. Стоит город на высоком правом берегу у впадения Оки в Волгу. Стены и башни из бревенчатых клетей, заполненных землей, но уже начали строить каменный кремль. На берегу деревянные пристани, у которых стояли под грузовыми работами две двадцатичетырехвесельные, речные, плоскодонные, одномачтовые ладьи. Их сейчас называют ло́дьи с ударением на первый слог или ушкуи. Свободного места было только на одну кадыргу, так что мы стали в два борта, трофейная первой.

Еще не закончили швартоваться, а на пристани уже нарисовался в сопровождении пяти стражников, вооруженных бердышами, бородатый мужик в черном шерстяном колпаке, темно-красном кафтане длиной до середины голени и высоких черных сапогах с загнутыми вверх носаками в форме зубила, несмотря на то, что температура была не ниже двадцати пяти градусов тепла. С широкого коричневого кожаного ремня свисала справа сабля. То ли левша, то ли не пользуется оружием, так что неважно, с какой стороны прицепить. Мясистый курносый нос был красным и с белесыми клочками не до конца облезшей кожи. Видимо, солнце прижигало новую, не загрубевшую, поэтому что постоянно морщил нос.

— Кто хозяин? — обратился он к Петру, который руководил швартовкой призового судна.

— Я хозяин. Продавать здесь ничего не буду, кроме ладьи, захваченной у поганых. Если поможешь найти покупателя, отблагодарю, — ответил я.

— Хорошо, поспрошаю, — пообещал он без энтузиазма и ушел.

Я приказал забрать с трофейной кадырги остатки риса и вяленой воблы, а остальное разделить поровну между бывшими пленниками. Им до дома долго добираться. Дойдут, конечно, и на людской милости. Народ у нас жалостливый, помогает страдальцам. Да и сейчас сбор урожая, всего много, есть, чем поделиться. Два гребца с нее, уроженцы Тверского княжества, поменялись с двумя рязанцами с моей кадырги, и чертова дюжина девушек решила продолжить путь с моими артиллеристами, которые по местным меркам являются завидными женихами. На войне прибарахлились трофеями и от меня еще кое-что получат в Великом Новгороде, в том числе долю от захваченной кадырги. Мне они мешать не будут и не объедят, так что пусть плывут.

Время уже было к вечеру. Мои люди развели костры на берегу возле пристани, чтобы приготовить ужин. Я подумал, что покупатели на кадыргу, если и найдутся, то придут утром, а то и вовсе потащим ее дальше на буксире до следующего крупного города Городца или даже до Костромы. Нет, объявились трое. Судя по льстивой манере вести речи и одежде скромной, явно не по достатку, купцы не в первом поколении. Эта профессия как бы пропитывает человека угодливостью, гибкостью и самоуничижением. Хотя и среди них попадаются гонористые типы на зависть польским шляхтичам, но, видимо, в порядке исключения и образца, как не надо себя вести, если зарабатываешь на жизнь торгашеством. Они долго осматривали кадыргу. Облазили всю, постучали кулаками по доскам обшивки, в одном месте поковырялись ножом. При этом меня не покидало чувство, что они никогда не имели дела с килевым судном, только с плоскодонками. Не ошибся.

— Она сможет по морю Хвалынскому (Каспийскому) идти под парусом? — спросил старший из них, обладатель длинной, до пояса, и наполовину седой бороды.

— Еще и как! — подтвердил я. — Она такая же, как моя, а мы пришли из Баку, что в ханстве Ширван.

— Далеко этот город от устья Волги? — поинтересовался он.

— Если по прямой, как мы шли, то неделя уйдет, а вдоль берега все две набегут, — ответил я и раззадорил: — Зато товаров диковинных — шелков, парчи златотканой, жемчугов, посуды стеклянной — там много и стоят в разы дешевле, чем здесь.

Это было именно то, что они хотели услышать. Торговались недолго. Я запросил цену, которую заплатил за свою кадыргу. Они сбавили до сорока серебряных сом (восемь с четвертью килограмм). Это были бруски, напоминающие по форме длинное узкое корытце и весившие двести шесть грамм — на самую малость тяжелее новгородской гривны, из-за чего русские называли их татарскими гривнами. После чего распрощались, и перешвартовались выше на освободившееся место.

Поутру мы отправились дальше вверх по Волге. Как мне рассказали купцы-покупатели, сейчас есть два пути в Новгород Великий: старый, по которому я добирался вместе с варягами, через Торжок и Волоколамск, и новый через Онежское и Белое озера, реки Шексну и Ковжу, который в будущем назовут Волго-Балтийским. Второй длиннее и тяжелее, подолгу надо тянуть суда волоком. В будущем там пророют каналы и построят шлюзы. Я проходил по нему разок. В сравнение с Беломоро-Балтийским — прогулка для малоопытных судоводителей. Сейчас вторым путем пользуются, когда новгородцы воюют с московским или тверским князем и первый перекрыт.

Мы пошли коротким и знакомым мне. Большие прибрежные города проскакивали на полном ходу. У меня не было желания платить местным мздоимцам непонятно за что. Делали остановки у маленьких городков или больших сел, покупали свежие продукты, в том числе коровье молоко и квас. Это сейчас два основных напитка для бедняков. У богатых добавляется медовуха. Я тоже прикупил просмоленный дубовый бочонок литров на сто в монастыре, расположенном на берегу Волги между Костромой и Ярославлем. Мы проходили мимо и увидели на берегу монахов, которые ловили рыбу неводом. День был постный, а сейчас строго соблюдают церковные правила. Те двое, что таскали невод, были голыми, а еще два одеты в темно-серые застиранные шерстяные шапки-скуфьи и рясы. Они как раз выбирали улов из мотни, перекладывая в две большие корзины, сплетенные из ивовых прутьев.

Я приказал взять ближе к берегу и крикнул:

— Эй, чернецы! У вас есть зрелый ставленый мёд на продажу?

Медовуху сейчас делают ставленую и вареную. В первом случае мед бродит без добавки воды, только сок ягоды и/или фруктов, а потом переливают в просмоленный бочонок и ставят в прохладном погребе или закапывают в землю на несколько лет, не менее восьми. Зрелым считается пятнадцатилетний, а очень хороший должен быть не моложе сорока лет. От такого не бывает похмелья, сколько бы ни выпил. Во втором случае мед разводят водой, добавляют хмель и уваривают наполовину, после чего дают перебродить и отстояться. На всё про всё уходит несколько недель. Напиток получается крепче, но не такой вкусный. Да и для здоровья хуже.

Они оторвались от своего занятия, посмотрели на меня недоуменно, словно задал неприличный вопрос.

— У игумена надо спросить. Может, для хорошего христианина и найдется, — ответил один из таскавших бредень, худой и длинный, с густой седой растительностью на груди, который ничуть не смущался своей наготы.

— Поворачивайте к берегу, — приказал я рулевым.

Кадырга с разгона вылезла носом на мелководье метров на сто выше рыбаков. Грунт был мягким, глинистым. Остановились плавно.

— Оборудуйте трап, — приказал я матросам. — Женщинам на берег не сходить. И на палубе не мелькайте, не прельщайте божьих людей.

С собой взял двух с человек с канатом и жердью, чтобы сделали бочечный узел, продели жердь в верхнюю его часть и донесли емкость до берега.

Монахи закончили выбирать рыбу, оделись. Невод разложили на траве наверху. Взяв по двое обе корзины, наполненные доверху рыбой, пошли в сторону монастыря, огражденного стенами высотой метра четыре из деревянных клетей, заполненных землей, и с угловыми деревянными башнями с двускатными крышами.

— Из каких будешь? — спросил меня длинный монах, когда они остановились, опустив корзины на землю, чтобы отдохнуть. — На купца ты не похож.

— Изгой из княжеского рода. Литвины удел захватили у моего отца, — ответил я.

Раньше изгоями называли князей, не успевших посидеть на киевском столе. Сейчас это любой человек, по разным причинам выпавший из своего сословия, включая потерявшего земельный надел крестьянина или разорившегося купца.

— Ты тоже не похож на чернеца, — сказал я, чтобы сменить тему разговора.

— Дружинником был. Много нагрешил, людской крови пролил. За что и был наказан богом: вся моя семья умерла во время мора. Отпросился я у князя, ушел в обитель грехи замаливать, свои и чужие, — поведал он и скомандовал товарищам, берясь за потемневшую рукоять корзины: — Пошли дальше.

У широких одностворчатых ворот стояли пять монахов, вооруженных копьями и висевшими на кожаных перевязях саблями. Круглые щиты стояли прислоненными к стене в тоннеле, из которого тянуло древесной гнилью. Сейчас все на военном положении, включая монастыри. Могут кочевники прискакать, может дружина соседнего князя набег совершить, не говоря уже об обычных бандах, которым нет извода.

— Мир вашей обители! — перекрестившись, поприветствовал я.

— Гой еси! — вразнобой ответили они.

Выражение это обозначает что-то типа «Живешь — живи и дальше!».

— Левко, доложи игумену, что княжич хочет зрелого меда ставленого купить. — поставив корзину с рыбой на землю, приказал длинный монах своему молодому напарнику, наверное, иноку.

Тот сразу побежал выполнять приказ. Я уже знаю, кто будет следующим игуменом монастыря.

Мы зашли в закрытый двор, в трех секциях которого, пристроенных к трем стенам было по одной входной двери, а в четвертой, по обе стороны от ворот, еще двое. В середине стояла небольшая деревянная церковь с одним куполом, крытым дранкой с закругленной нижней частью, под которым висел маленький колокол. Балясины высокого крыльца и входная дверь были украшенными художественной резьбой, довольно красивой. Рядом валялись свежие конские «каштаны», причем один был раздавлен. По примете это к деньгам. Значит, не просто так я здесь остановился.

Из двери левой секции вышел, опираясь на длинный, метра два, деревянный посох, старик в новой черной шерстяной рясе, подпоясанной обычной конопляной веревкой. Седая борода была до солнечного сплетения и раздвоена в самом низу. Подслеповатые глаза слезились. Шел медленно, остановившись в паре метрах от меня.

— Христос между нас! — поприветствовал я.

— Воистину! — перекрестившись, согласился он довольно звонким, молодым голосом.

— Благослови, отче игумен, — попросил я, приложив правую руку к сердцу и поклонившись.

— Во имя отца, и сына, и святого духа! — осенив меня троекратным знамением, произнес он.

Руку для поцелуя не предложил. У православных это пока не принято.

— Зачем тебе нужен ставленый мед? — спросил игумен.

— Хочу отпраздновать благополучное возвращение из многолетних скитаний на чужбине. Волею божьей выжил один с лодьи, перевернувшейся во время бури, и оказался на службе у хана Тимура, который победил ханов Тохтамыша и Баязида, помог христианам. Вместе с ним и я девять лет уничтожал поганых. Два с лишним месяца назад бог услышал мои молитвы, и я сбежал оттуда на другой лодье вместе с рабами-христианами. Сейчас путь держим в Новгород Великий, — поведал я почти правду.

— Ух, ты! — воскликнул длинный монах. — Наслышаны мы об этом Тимуре. Даже воевать с ним собирались, да он убрался восвояси.

— Присоединился к нему, когда Тимур пошел из Ельца на юг и захватил Феодосию, — на всякий случай проинформировал я.

— Интересно было бы послушать о твоих скитаниях, — подкинул бывший дружинник идею игумену.

Тот не повелся. Видимо, мои россказни могли смутить умы молодых монахов.

— Мне сообщили, что его большая лодья ждет с людьми. Наверное, им не терпится домой попасть. Пусть плывут. Мы подарим тебе бочонок меда ставленого двадцатидвухлетнего за ратные подвиги и спасение единоверцев, — решил игумен и приказал длинному монаху: — Выкопай самый дальний бочонок.

— Благодарствую, отче! — сказал я и предложил: — Мы по пути захватили лодью нехристей с полоном, который набрал хан Шадыбек в Рязанском княжестве. Людей отпустили в Новгороде Низовском, а лодью продали местным купцам. Разреши подарить монастырю часть денег, полученных за нее, — и достал из кожаного кошеля, висевшего на поясе, три татарские серебряные гривны.

Сколько стоит ставленый мед я не знал. Исходил из того, что бочонок вареного продали нам в Новгороде Низовском за треть гривны. За ставленый получалось почти на порядок дороже. Видимо, не сильно ошибся, потому что игумен отнесся к моим словам с одобрением.

— Вам предстоит еще долгий путь. Самим пригодятся эти деньги, — для приличия попытался он отказаться.

— Мы запасов еды много захватили, на дорогу хватит. Так что прими дар от чистого сердца, — настоял я, отдавая серебряные гривны. — Пусть братия помолится за нас, грешных.

— Ты давно исповедался, сын мой? — спросил игумен.

— Ой, давно, отче! В конце весны в Грузии. Там тоже православные живут, Константинополю подчиняются, — соврал я.

— Пойдем в церковь, облегчу твою душу, пока бочонок откопают, — предложил он.

Пришлось согласиться. Бочонок ставленого меда стоит исповеди.

5

Миновав Тверь, мы свернули в реку Тверцу, поднялись по ней до Торжка. Это небольшой городок, пограничная крепость Новгородской земли. Кто не пройдет мимо, тот и попробует захватить. У многих получалось. Видимо, место проклятое. Стоит на правом берегу Тверцы. По форме похож на кривой полукруг, прилегающий диаметром к реке. Защищен рвом с проточной водой и крепостными стенами из деревянных клетей, заполненных утрамбованной землей с камнями. Двенадцать каменных башен, четыре из которых на берегу Тверцы. Прошли мимо них в вечерние сумерки и остановились на ночь выше города, чтобы поутру отправились дальше.

Река Тверца становилась все уже и мельче. Время от времени кадырга садилась на мель. Тогда пассажиры перебирались на берег и шли пешком. Я высадил обеих лошадей и собак, и вместе с Афоней Сидоровым передвигался по суше. Так мы добрались до волока который назывался Вышним. Возле него небольшая деревня с таким же названием, население которой занято на обслуживании судов, следующих по маршруту Новгород-Волга. От реки Тверцы, сильно обмелевшей, шла канава в глинистой почве, которую поливали водой для лучшего скольжения, к речке Цна, впадавшей в озеро Мстино, из которой вытекает река Мста и бежит до озера Ильмень. Ничего не изменилось с тех пор, как я бывал здесь вместе с норманнами. Мои попутчики удивлялись, откуда я все знаю? Отвечал, что прочел в записках мусульманских купцов, побывавших здесь. Мне верили.

Мы заночевали рядом с канавой. Отдохнем, выспимся. Впереди самый короткий и тяжелый отрезок пути. Я купил у хитроватых аборигенов свежее молоко и хлеб для экипажа и пассажиров. Поутру они пригнали шесть пар волов и принесли два длинных и толстых каната. Три пары тащили кадыргу по одной стороне канавы, три по другой. Не думаю, что требовалось так много, хватило бы и половины. Решили заработать на лохе, случайно залетевшем в их края. За каждые три пары я отстегнул по татарской серебряной гривне. Легко пришли, легко ушли. Зато двигались кадырга легко и быстро, если такое слово применимо к скорости неторопливого хода волов. Пока добрались до Цны, с днища слезла большая часть битума. Не страшно. У меня есть небольшой запас. Да и заменить можно на сосновый вар, который в большом количестве получают в специальных ямах с помощью пиролиза — нагрева щепок без доступа воздуха. Мне тут же предложили его по пятерной цене, а когда отказался, сбавили вдвое и уперлись. Видимо, были уверены, что никуда не денусь, куплю, пока не увидели, как мои люди разогревают на костре битум, неведомый здесь. Надо было видеть, как сильно огорчились, что не удалось развести и во второй раз. Люди больше расстраиваются не из-за того, что их обманули, а когда им не удалось объегорить кого-нибудь.

В месте волока река Цна такая же мелкая и узкая, как Тверца на другом конце его. Так что до озера Мстино пассажиры шли по берегу, а порой и помогали перетаскивать судно по мелководью. Возле южной части озера берега заболоченные с высокими и густыми зарослями пожелтевшего тростника с зелеными вкраплениями рогоза. Много диких уток и гусей. Я настрелял из лука и тех, и других. Приготовили их, когда встали на ночевку на северном берегу, более высоком и лесистом, где из него вытекала река Мста.

Первая часть ее была пусть и узкой, всего метров пятьдесят, и мелкой, не больше пары метров в самом глубоком месте, но можно было идти на веслах. Дальше был участок с порогами, который длиной километров тридцать. Мы обошли его по рекам Уверь и Удина и маленьким озерцам, название которых я не знал. Там был еще один волок под названием Нижний.

Аборигены здесь были менее хитрозадыми, поэтому хватило всего четыре пары волов, чтобы дотащить кадыргу до Мсты. Впрочем, здесь уклон к реке и постоянно текла вода по канаве, смачивая глинистый грунт, основательно примятый. В обратную сторону, наверное, использовали больше волов. Мы переночевали возле деревни, накупив у жителей молока, фруктов и овощей. Цены здесь были ниже, чем в Вышнем Волочке. Прямо, как в будущем: чем дальше от Москвы, тем всё дешевле.

Дальше было не плавание, а отдых. Река текла по долине, расширившись метров до ста, а в некоторых местах и более. Мы шли на веслах, подгоняемые течением, со скоростью километров двенадцать за час. К концу второго дня, преодолев заболоченную дельту, вышли к озеру Ильмень неподалеку от того места, где из него вытекает река Волхов. Добрались до сухого места, встали на ночь, вытащив нос кадырги на берег. Одни занялись заготовкой дров для костров, другие наловили рыбы неводом. День сегодня скоромный, но все равно поедим рыбы, потому что свежая и много.

Пока готовили ужин, я собрал всех рядом с кострами и объявил:

— Завтра утром будем в Новгороде Великом. Там я выдам воинам часть добычи, которую мы захватили в походах и за захваченную лодью. Не знаю, какие цены на дома в городе, но должно хватить на хорошее жилье и еще остаться на обзаведение. Остальные получат продукты на дорогу домой. Хотя советую поселиться здесь. Сюда татары не припрутся и в полон не захватят. Но решать вам. Дальше вы будете сами по себе, я сам по себе. Собираюсь перезимовать в Новгороде., построить большую лодью и весной отправиться дальше, за море, посмотреть, как там люди живут, чем занимаются. Если кто-то решится, сможет присоединиться ко мне. Так что думайте до утра, куда вам податься и чем заняться.

Зря я это сказал. Они в прямом смысле слова сидели у костров чуть ли не до рассвета, обговаривая, что делать. Не мыслят себя вне общины. Куда все, туда и они. Тон задавали артиллеристы. У них кое-что накопилось в походах и от меня получат, так что смогут поселиться, где захотят. Большинство решило остаться в Новгороде. Глядишь, возьму их на новое судно — и станут еще богаче. Только небольшая группа гребцов откололась, решив вернуться на родину, где у них, как думают, остались жены и дети. Не стал говорить им, что не стоит возвращаться туда, где был счастлив. В одно счастье два раза не войдешь.