Боги войны – 2

4

15

На третьи сутки мы вышли в Финский залив, где нас подхватил свежий попутный северо-восточный ветер. Под всеми парусами мы понеслись на запад, а потом в Балтийском море на юго-запад. Порой разгонялись более двенадцати узлов. Зуб дать не рискну, потому что песочные часы, изготовленные по моему заказу зимой, заполнял и настраивал сам. Ручной лаг с линем с узлами тоже сделал я, как сумел. Пусть будет десять узлов. Даже такая скорость была невероятной для членов экипажа. При попутном ветре под всеми большими прямыми парусами когг или хольк делал в лучшем случае узлов семь. Более того, если ночь была темная, становились на якорь или дрейфовали вдали от берега, а мы шли по компасу круглые сутки. Кстати, этот прибор уже не в диковинку, имеется на каждом судне, хотя пользуются ими редко, потому что предпочитают не удаляться от берега.

На шестые сутки мы подошли к устью реки Висла, на самом западном рукаве которой на более высоком левом берегу находился город-порт Данциг, будущий Гданьск, один из главнейших членов ганзейского союза. Сейчас он принадлежит Тевтонскому ордену. Нам видны были крепостные стены и башни города, а также высоченная прямоугольная башня собора девы Марии. Мы уложились в срок с запасом, заработали полуторный тариф, так что можно не спешить. Отправимся под выгрузку утром. Я приказал матросам поставить сеть на ночь. Глядишь, угри попадутся, закоптим их. Хорошо идут под вареную картоху. Жаль, Колумб еще не родился, а мне открывать Америку не положено.

Утро я начал с прыжка с планширя в мутноватую воду, довольно бодрящую. Нормальные люди в такой не купаются. Отплыл всего метров на двадцать от шхуны и сразу рванул в обратном направлении. Зато взбодрился. Когда поднялся на палубу по штормтрапу, матросы смотрели на меня так, словно обязаны будут повторить. Оставляя мокрые темные следы на сухой светлой палубе, пошлепал в каюту, где вытерся и быстро оделся, потому что увидел, что к нам спешит шлюпка.

На ней прибыл плотный краснолицый тип, похожий на хозяина пивной в не самом благополучном районе города. Видимо, сборщик налогов должен быть похож на бандита, но при этом не пугать порядочных людей, если такое возможно в принципе. Шляпа на нем была черная кожаная с обвисшими широкими полями, и закутан в толстый черный шерстяной плащ так, будто идет проливной дождь. На ногах высокие черные сапоги, упертые, чтобы не промокли, подошвами в рубец банки, на которой сидел гребец, по бокам от него. Тот был антиподом — худыми и бледным. Красные только большие, «растоптанные» кисти рук. Одет в местный вариант русской свиты, сшитый из дерюги, и штаны из того же материала. Босые ноги стояли в воде, плескавшейся на дне лодки.

Не вставая, таможенник поприветствовал на немецком языке и спросил:

— Кто такие и зачем приплыли сюда?

Поздоровавшись в ответ, я сообщил:

— Привезли из Новгорода товары купцу Иоганну Шварцу от купца Якоба Врезе.

— Что за товары? — задал второй вопрос таможенник.

— Бочки. А что в них, узнаешь у покупателя. Мы всего лишь перевозчики, — отрезал я. — Передай Иоганну Шварцу, чтобы организовал баркас, который отбуксирует нас к пристани.

— Яволь (Хорошо), — коротко ответил он, что-то буркнул гребцу, наверное, чтобы вез к берегу, и опять согнулся и наклонил голову, напоминая ворону под дождем.

Иоганн Шварц оказался белобрысым, стройным, с военной выправкой. Надраенная бронзовая кокарда в виде вставшего на задние копыта единорога на черной шапке с собольей опушкой отцентрована по линии крупного носа. Пурпуэн темно-серого цвета с длинными рукавами с черными обшлагами застегнут на все надраенные медные пуговицы. Фиолетовые штаны заправлены в черные высокие сапоги, начищенные до блеска непонятно чем, потому что та вакса, которую сейчас изготавливают из куриных яиц, сажи и уксуса или пива, при высыхании становилась белесой, сильно портила вид. Есть люди, которые рождаются фельдфебелями, а если повезет, то и служат в этом звании или, на худой конец, полковниками. Среди германцев такое случается часто. Иоганн Шварц был классическим подтверждением этой теории. Глядя, как он марширует по палубе шхуны, я сделал вывод, что он ходит строем, даже в одиночку.

После обмена приветствиями я вручил ему письмо от Якоба Врезе и потребовал:

— Запомни дату прибытия судна в порт — пятница, шестнадцатое августа. Мы прибыли вчера вечером, но можешь указать сегодняшнее утро. Тебе придется подтвердить дату, потому что оплата зависит от скорости доставки. Мы уложились в неделю, поэтому получим полуторный тариф.

— В смысле, как уложились в неделю⁈ — не понял он.

— Мы вышли из Новгорода шесть дней назад, — объяснил я.

Иоганн Шварц посмотрел на меня, как на рядового, от которого за версту несет перегаром и еле держится на ногах, но утверждает, что трезв и в самоволку не ходил.

— Прочитай послание. Там все указано, — посоветовал я.

Читая вслух, он морщил лоб и шмыгал носом, как провинившийся школьник, а в конце громко гмыкнул и выдал:

— Невероятно! Без нечистой силы не обошлось!

— Валькирии сидят в трюме, ждут указаний, — шутливо сообщил я.

Он оглянулся, посмотрел на ближний трюм, закрытый и обтянутый брезентом, потом повернулся, уставился на меня, улыбающегося, и вдруг заржал по-лошадиному, показав крупные ровные здоровые зубы. Они у фельдфебелей тоже построены ровно и надраены.

— А я поверил про валькирий! — весело признался он, отсмеявшись.

Он прибыл на двадцатичетырехвесельном катере, который взял нас на буксир и потащил в порт, потому что ветер был хоть и попутный, но очень слабый. По пути мои матросы отвязали и сняли брезент с крышек трюмов, и Иоганн Шварц проверил и убедился, что все свинцовые пломбы целы. Немцы раньше так не делали. Это я убедил Якоба Врезе опломбировать трюма, чтобы получатель не сомневался, что груз во время рейса не подсократили. Теперь к нам не будет претензий по поводу содержимого бочек. Что он положил туда, то мы и привезли. Иоганну Шварцу это понравилось.

— Надо будет и нам такое завести, — сделал он вывод.

Мы ошвартовались у пристани на правом берегу реки рядом с огромными каменными складами. Тут же началась выгрузка. Подъезжали длинные телеги. На каждую помещалось четыре пары бочек, которые за два подъема доставали из двух трюмов двумя грузовыми стрелами мои матросы. Их осматривал приемщик — дотошный худой немец с красным носом, из которого постоянно текли сопли, вытираемые рукавом застиранно-красного пурпуэна из грубой ткани. Не поймешь, то ли нос красный потому, что краска линяет, то ли грубая ткань натерла, то ли из-за болезни. Убедившись, что бочки не вскрывали, приемщик давал приказ извозчику ехать на склад.

К вечеру оба трюма были пустыми. Пришел Иоганн Шварц и отдал мне половину платы за перевозку местными серебряными монетами. Я видел их в Новгороде, где ими расплачиваются на вес. Это хальбшотер (на аверсе щит с гербом ордена, окруженный шестью дугами, и надпись «Великий магистр (имярек)», а на реверсе равносторонний крест в четырех дугах и надпись «Монета правителя Пруссии») весом три целых и одна десятая грамма; шиллинг (щит с гербом ордена на аверсе и крест на реверсе, надписи те же) — одна целая и шесть десятых; фирхен (рисунок тот же, но текст короче: пропущены имя и слово «монета») — семьдесят пять сотых; есть еще брактеаты или малые пфенниги с крестом, щитом или прямоугольником с тремя точками внутри на аверсе и с гладким реверсом, которые колебались между одиннадцатью сотыми грамма и двадцатью двумя сотыми, поэтому их принимали на вес.

Пока шла выгрузка, я прогулялся по складам, принадлежавшим другим купцам, узнал розничные цены, поговорил с оптовиками. В Новгороде острая нужда в любых металлах, соли, доспехах и оружии, хороших шерстяных тканях, стеклянной посуде и, само собой, вине. Оказалось, что здесь много каменной соли. Привозят откуда-то с юга, наверное, с Карпатских гор. Правда, в ней много сильвина — хлорида калия.

С тех пор, как был студентом Новороссийского императорского университета, помню его горьковатый вкус. Раскрою профессиональную тайну: язык — главный рабочий инструмент геолога. Лижут не только галит (каменная соль) и сильвин, а многие минералы, потому что на мокром сколе рисунок виден лучше и некоторые прилипают к языку, выдавая себя. К тому же, этот инструмент всегда под рукой.

Стоит такая соль раза в три дешевле, потому что не знают ей цену, считают сильвин мусором. Продают ее ростокскими бочками. Это мера объема, принятая в Ганзейском союзе, равная ста пятидесяти четырем с хвостиком литрам. Именно в таких бочках сейчас продают соленую сельдь и заодно соль. На других территориях свои бочки, больше или меньше. Я закупил тридцать ростокских — немногим более четырех с половиной тонн, но без тары. Мне бочки ни к чему. В Новгороде хватает своих, более дешевых. Загрузили соль в трюма насыпью. Если намокнет в соленой воде, не беда. Заодно корпус укрепит. В этом плане соль наряду с нефтепродуктами один из лучших грузов для деревянных судов. После них корпус гниет медленнее и древоточцы от него нос воротят. Сверху во втором трюме поставили бочки с пшеничной мукой и красным венгерским вином прошлогоднего урожая, приличным и недешевым, которые завалили мешками с шерстяными тканями среднего ценового диапазона. На большее у меня не было с собой денег. Оставил дома на всякий случай неприкосновенный запас. При моем образе жизни могу задержаться в рейсе на несколько лет. В первом трюме на соль поставили груз для Якоба Врезе — бочки с сельдью и сверху тоже ткани, только дорогие, и немного деревянных ящиков со стеклянной посуды, переложенной соломой.

Подписывать договор с премией за быструю доставку Иоганн Шварц отказался:

— Мне не к спеху и моему компаньону тоже. Зима долгая, продаст все. К весне цена на ткани подрастет.

Зря он так сделал. В обратную сторону ветра будут противными, так что сэкономил бы из-за нашего опоздания. Люди часто, боясь переплатить, упускают выгоду.

16

В обратную сторону двое с половиной суток шли галсами против северо-восточного ветра. Ночью в открытое море, днем — к берегу. Балтийское море сейчас пустое. Когда-никогда увидишь когг или рыбачье суденышко. В конце двадцатого века, до развала СССР, возле Ирбенского пролива, который соединяет Рижский залив с морем, сейнеров и траулеров было столько, что на экране локатора казались тучей мошек, слетевшихся ночью к горящей лампе. Вдобавок грузовые суда пробегали мимо. Потом латыши стали членами Евросоюза — и мошки рассосались. Сейчас эти края тоже под немчурой. Делаю выводы…

За островом Сааремаа ветер сменился на северо-западный, попутный. Мы рванули в Финский залив со скоростью узлов десять. Через двое суток были уже в Котлинском озере. До темноты успели подняться немного по Неве и встали на якорь. Ночи стали не то, чтобы совсем черными, скорее, темно-серыми, но берега трудно разглядеть. Я выставил усиленные караулы из артиллеристов, приготовив пушки на обоих бортах. Меня предупредили в Новгороде, что в этих краях обитает несколько шаек из аборигенов и беглецов из разных княжеств и городов ордена. Промышляют, в том числе, и нападением на суда. Ночью Гарик несколько раз лаял. Явно не на крупного зверя. Может, на человека, может, на мелочь какую-то. Я спал чутко и каждый раз выходил на палубу с оружием наготове. В последний раз уже в утренних сумерках. Ложиться не имело смысла, дул легкий попутный ветер, к тому же справедливость требовала, чтобы и остальные чувствовали себя не лучше меня, поэтому приказал будить экипаж. Пока они расчухались, выбрали якорь и подняли паруса, рассвело.

До порогов ветер раздулся до крепкого, шхуна набрала скорость. Они здесь не такие опасные, как на реке Волхов, не говоря уже о днепровских. Это отдельные камни. скрытые под водой, протянувшиеся от левого берега примерно до середины реки в самом узком — метров двести — месте, да еще на крутом повороте. У правого проход чистый. Нева здесь ускоряется и сносит на камни. Надо хорошенько разогнаться, чтобы пройти этот участок, одолев быстрое течение, и мигом перенести паруса после поворота, чтобы не потерять скорость и не оказаться прижатым к левому берегу. У нас получилось проскочить пороги, но после поворота курс сменился на галфвинд, вдобавок с парусами повозились. В итоге на какое-то время потеряли ход, замерли на месте, а может, и немного снесло нас назад. Шхуна как бы поняла, что надо двигаться, иначе быть ей битой, и медленно начала набирать скорость. Архип Безрукий, стоявший рядом со мной на полуюте, тяжело выдохнул. С такими нервами нельзя работать лоцманом. Эта профессия требует склонность к пофигизму.

На подходе к устью Волхова Архип Безрукий спросил с надеждой:

— Разгружаться будем в Ладоге?

— Нет, — ответил я. — Соль будет трудно перегружать. Да и разворуют половину, если не больше.

— Это да, — с горечью согласился он, тоже набравший втихаря небольшой узел соли во время погрузки.

Почти сутки мы простояли на якоре на реке Волхов ниже порогов, дожидаясь свежий попутный ветер. Когда не надо, задувает от души, а тут тишь да гладь, да божья благодать. Зато наловили сига из семейства лососевых, который с весны и до конца сентября идет на нерест в озеро Ильмень и впадающие в него реки. Сейчас был пик этого процесса.

Местные запасаются этой рыбой на весь год. Викинги научили квасить ее. В земляной яме выстилают листьями — у каждого свой набор — дно и стенки, после чего кладут слой рыбы, слой клюквы и брусники, слой сена, повторяя несколько раз, пока не заполнят почти доверху. После чего засыпают листьями и землей. Через два месяца рыба готова к употреблению. Мясо мягкое, легко отделяется от костей и имеет очень специфичный аромат, а проще говоря, воняет тухлятиной. Едят сырой и печеной. Благодаря ягодам, в ней много витаминов, что зимой немаловажно. Местные говорят, что вкусная. Я так и не сподобился отведать, позывы рвоты мешали.

Дождавшись крепкого северо-восточного ветра, мы пошли вверх по реке Волхов. Архип Безрукий опять суетился так, будто проходит пороги в первый раз, а не в черт знает какой. В одном месте коснулись грунта. Мне показалось, что слышал, как скрипит дерево по камням, хотя это невозможно. Я приказал вытащить помпу. В кормовые части обоих трюмов проведены составные деревянные трубки для откачки воды. Такие здесь не в диковинку, но применять на судах пока не додумались. Из обоих трюмов не выжали ни капли. Может быть, соль впитала воду.

Километра через пять после порогов встали на якорь, потому что начало темнеть. Я назначил часовых, но и многие члены экипажа не спали допоздна, болтали на главной палубе. Соскучились по дому. Разговоры были о том, кто как распорядится заработанным. Многие продали в Данциге по несколько шкурок, беличьих, куньих, лисьих, и купили немецкие товары, которые загонят в Новгороде. На этой операции заработают больше, чем заплачу я. Для судовладельца это хорошо: не повышая зарплату, получаешь сильно мотивированный экипаж.

Снялись на рассвете. Всем, включая меня, не терпелось побыстрее оказаться дома. Пристань у Торговой стороны была свободна, ни одного суденышка, даже лодок нет. Навигация заканчивается. Все немецкие когги и хольки загрузились в Ладоге и отправились восвояси: кто в Ригу, кто в Данциг, кто в Любек. К зиме доберутся, если по пути ничего не случится.

Нас встречал Якоб Врезе. Уверен, что его еще вчера оповестили, что на реке встала на якорь диковинная ладья, построенная князем. На его лице был отпечатан немой вопрос: «Неужели так быстро обернулись или что-то случилось, и вернулись с полпути?». Когда мы ошвартовались и подали сходню на пристань, купец стремительно пробежал по ней и спрыгнул на главную палубу, не дожидаясь, когда два матроса подставят деревянную лестницу в три высокие ступени. После обмена приветствиями я молча вручил ему письмо от Иоганна Шварца.

Якоб Врезе читал увлеченно, как влюбленный юноша послание от девушки. Пару раз покачивал головой из стороны в сторону: надо же! Один раз коротко хохотнул, глянув на меня.

Дочитав, купец спросил, улыбаясь:

— Так где ты держишь валькирий?

— Перед входом в Волхов отпустил их. Сказали, что здесь чужая земля, их сила не действует, — серьезным тоном ответил я.

— Как бы мне с ними подружиться! — искренне воскликнул он.

— У тебя есть своя, одомашненная. Поверь мне, от нее меньше бед, чем от диких, — сказал я.

— Верю, верю! — сразу согласился Якоб Врезе и распечатал второе письмо, где был перечень товаров, которые мы привезли для него. Прочитав, произнес: — Молодец, Иоганн! Я неделю назад отправил на когге список, что надо в следующем году прислать сюда. Все совпало, будто прочитал мое послание.

Не думаю, что это было сложно. Каждый купец специализируется на определенной группе товаров, отправляет и получает одни и те же.

— Следующей ходкой привезем то, что ты заказал, если не обгоним когг. Мы его не встречали по пути. Может быть, ночью разминулись. Мы шли круглые сутки, а они на ночь на якорь становятся, — сказал я.

— Собираешься еще раз сходить в Данциг⁈ — удивился купец.

— Конечно. До ледостава еще месяца два, успеем, — ответил я.

— Повезешь мои товары? — спросил он.

— Если место останется, — уклончиво ответил я.

— Заплачу двойной тариф независимо от того, как быстро доставишь! — тут же предложил Якоб Врезе.

— Поговорим об этом после выгрузки, — предложил я.

Может, кто-нибудь больше предложит.

Купец угадал мои мысли и выдал:

— Сколько бы тебе ни предлагали, не соглашайся, я перебью.

Вот это деловой разговор.

17

Не знаю, как в моих семьях справляются с делами, когда меня нет. Такое впечатление, что проблемы просто складывают в кладовую, чтобы открыть в ней дверь и вывалить мне под ноги, когда вернусь. Пришлось решать одновременно несколько и параллельно заниматься грузовыми работами на судне. Вся пшеничная мука была перевезена в мой склад. Вино, за исключением одной бочки, початой мной, и ткани проданы оптом русским купцам, которые предложили лучшую цену, чем немецкие оптовики. Отвезут вглубь Руси и там продадут в розницу втридорога.

Соль с сильвином перевезли на телегах на мой склад. Несмотря на предупреждения, что это не чистая соль, воровали ее все, у кого была возможность. На складе я организовал ускоренный ручной отбор сильвина. Этот минерал был красноватого цвета из-за примеси оксида железа. Приказал выбирать крупные кристаллы и складывать в отдельную кучу. Позже отвез их в свои деревни, разделил между всеми крестьянами, потому что уходить никто не захотел. Объяснил, что минерал надо растолочь в пыль и равномерно рассыпать по полю. Благодаря этому, на следующий год соберут хороший урожай. Предположив, что большую часть съедят, хотя предупредил, что вреден для здоровья, я сказал, что приеду через день и прослежу, сколько и как ее рассыплют по полям. Пришлось наведываться еще раз, чтобы проконтролировать.

Как раз подошло время запахивать огурцы и сеять озимую рожь. Урожай собрали хороший. Пару телег огурцов отвезли моим. Там их засолили в бочках, так что зимой будем хрустеть. Остальные продали на рынке по дешевке. Какая-никакая, а денежка в карман упала, подняла веру в князя. Я объяснил, когда сделать третий сбор меда, сколько оставить пчелам, куда (в Юрьев монастырь) отвезти остальное и когда перенести ульи в омшаник, если я к тому времени не вернусь.

После окончания выгрузки вытянули шхуну на берег. Повреждений корпуса не нашли. После чего сразу спустили ее на воду и поставили под погрузку. В первый трюм отправляли бочки с мехами купца Якоба Врезе. Я, так и быть, согласился на тройной тариф. Во второй трюм грузили ставленый мед двенадцатилетней выдержки, который как мне сказал Иоганн Шварц, пользуется большим спросом у тевтонских рыцарей. Я купил его в Юрьевом монастыре, основанном еще Ярославом Мудрым рядом с городом. Точнее, договорились, что расплачусь медом, собранным этой осенью и в следующие годы. Весенний сбор, склонный к брожению, очень хорошо зашел местным медоваром, и по городу пошел слух, что у меня правильные пчелы, которые делают правильный мед. Монахи сами предложили бартер.

Задерживаться с отходом было нежелательно. Климат в этих краях труднопредсказуемый. Сильные морозы могут долбануть в любой момент и сковать реки льдом. Я заметил, что стало холоднее, чем в мою предыдущую эпоху. Поэтому, как только задул юго-западный, попутный ветер, я затолкал нерешенные дела обратно в кладовку до зимы, когда будет много свободного времени, и отправился в рейс. На этот раз взял все четыре пушки. Мои бывшие подчиненные вернулись в Новгород из поездок и, узнав, что я сбираюсь сделать еще один рейс и, что главнее, сколько наварили члены экипажа за предыдущий, заявились ко мне с пожеланием опять послужить под моим руководством. Я согласился. Кто знает, как быстро обернемся и не застрянем ли где-нибудь на обратном пути? Тогда, чем больше отряд, тем легче будет прорваться домой. Морские лафеты на маленьких колесиках были готовы еще к первому рейсу. Оставалось перевезти их на шхуну и добавить боеприпасов.

Волховские пороги проскочили без проблем. Последние дни шли дожди, уровень воды в озере и реке сильно поднялся. Невские пороги и вовсе показались детской шалостью. Когда идешь сверху, течение подгоняет, скорость хорошая. Пришлось даже опустить грот, чтобы с разгону не впилиться в левый берег на повороте. Если бы не дождь, нудный и серый, похожий на питерскую лимиту, было бы и вовсе хорошо. Пришлось мокнуть, пока не выйдем на безопасный участок. Там доверил управление судном своему помощнику Архипу Безрукому, у которого уже появились ухватки бывалого морского волка. Еще в советские времена я заметил, что больше всего похожи на капитанов дальнего плавания те, кто работает матросами в портофлоте.

На подходе к острову Гогланд задул штормовой западный ветер. Мы успели поджаться к высокой части восточного берега, встали там на якорь. От скуки я наловил трески на блесну. Матросы сгоняли на берег, набрали сушняка, развели костер и наварили в котлах столько рыбы, что ели ее целый день и на завтрак осталось. Потом я наловил еще, и еще…

На пятый день ветер начал стихать и заходить по часовой стрелке. Когда сменился на северный, мы снялись с якоря и, обогнув остров с юга, продолжили путь. Море было белесым из-за пены. В воде плавало много веток и желтых листьев. Высоко в небе, тихо курлыча, пролетел кривой клин журавлей. Вот и осень наступила. Как-то раньше я этого не замечал, не хотел расставаться с летом.

К устью реки Вислы, к самому западному ее рукаву, мы пришли около полудня. Нас заметили и опознали издали, судно приметное, поэтому сразу выдвинулся навстречу катер, которым командовал Иоганн Шварц. Он стоял на носовой банке с видом адмирала, только что разгромившего превосходящую вражескую эскадру.

— Вчера прибыл когг наших конкурентов, который вышел из Ладоги вслед за вами в прошлый раз. Ты даже не представляешь, фюрст, как удивился шкипер, когда увидел, что вы опять пришли! — произнес купец хвастливо, будто шхуна принадлежала ему.

Фюрстом немцы называют правителей, которые стоят ниже короля. Именно так Якоб Врезе перевел титул удельного князя в своем предыдущем послании.

— Еще он сказал, что ты сумел пройти Волховские пороги, — продолжил Иоганн Шварц.

— Было дело, — подтвердил я и, догадавшись, зачем он завел этот разговор, добавил: — На ваших неповоротливых коггах или хольках не получится. Мы тоже пару раз потерлись о камни. Корпус крепкий, выдержал.

— Да, Якоб писал, что твой когг построен иначе, — согласился купец со мной.

А то я не знаю! Для меня не существует тайны переписки.

— Не мог бы ты построить и нам такой же или продать этот и обучить экипаж? — закинул он.

— Может, попозже, когда денег заработаю, — ответил я. — Сейчас мне конкуренты не нужны.

— Мы подождем, — сказал купец и перешел к делу — приказал экипажу катера буксировать нас к пристани, а затем проверил пломбировку на первом трюме, где были грузы для него и поинтересовался: — А что во втором трюме?

Я перечислил.

— О-о, наши рыцари очень любят ваш хмельной напиток из меда! — радостно оповестил он, словно уже отхлебнул из бочки. — Готов купить оптом все привезенные тобой товары.

— Мне спешить некуда. Продам малыми партиями, — сообщил я, набивая цену.

Иоганн Шварц не понял меня или наоборот и сказал:

— Да, так выгоднее. Скажу купцам, кто торгует этими товарами, чтобы обратились к тебе.

Выгрузку первого трюма начали сразу. Вторым занялись, когда прибыли покупатели на привезенный мною товар. За ставленым медом приехал на коне со свитой в три воина, облаченных в хауберки из тонких, слабеньких колец, кастелян местного отделения Тевтонского ордена — длинный худой пожилой мужчина с вытянутым костистым лицом. Казалось, что шкуры на лицо не хватало, поэтому убрали с него мясо и с трудом натянули ее на кости. На нем черная одежда и белый плащ с черным крестом слева, а на сопровождавших его братьях-сариантах (услужающих братьях, обычно незнатного происхождения) серые плащи с таким же крестом и серые штаны и сюрко.

— Почему так дорого⁈ — возмутился он, когда я запросил за каждый бочонок четыреста хальбшотеров, что равнялось шести гривнам или килограмму двумстам граммам серебра. — Мы покупали в пять раз дешевле!

— Вы брали вареный, который делают за пару месяцев, а это монастырский ставленый. Ему двенадцать лет. У него вкус и крепость намного лучше, — объяснил я.

— Все равно дорого! — продолжил он бурчать.

— Не хочешь, не надо, — спокойно произнес я. — Купец Иоганн Шварц готов забрать весь. Потом продаст вам по пятьсот.

— Вы, купцы, готовы шкуру с человека шкуру снять! — продолжил бухтеть казначей.

— Насколько знаю, этим занимаются крестоносцы, а не купцы, — не удержался я. — Только вот я не купец. Мой отец был фюрстом. Литвины отобрали удел.

— Извини, господин, я не знал! — тут же переобулся в прыжке казначей и заулыбался льстиво. — Мы с ними тоже постоянно воюем.

Это я и без него знал. И еще то, что пассионарные литвины отметелят тевтонов, но на свою голову не добьют. Придется их потомкам расплачиваться за эту ошибку много веков.

— Ладно, я куплю весь мед по твоей цене. К нам приехал великий магистр ордена Конрад фон Юнгинген. Завтра будет рыцарский турнир, после которого устроим большой пир. Потребуется много хмельных напитков, — поведал он.

— Где будет проходить турнир? — поинтересовался я. — С удовольствием посмотрю, на что способны рыцари вашего ордена.

— На пустыре, что у Ярморочных ворот. Там сейчас трибуны ремонтируют, — ответил казначей. — Участвовать будут рыцари со всей нашей округи и соседних. От ордена всего девять человек, самых лучших, кто прибыл на службу со своими доспехами и конем. Если проиграют, то свое, — поведал казначей.

Получив от него деньги и дав команду экипажу выгрузить бочки с медом, я сходил сперва к продавцу соли с сильвином, купил еще тридцать бочек. Договорившись, что заберу, когда выгружу привезенное. Я знаю, как отделить галит (хлорид натрия) от сильвина (хлорида калия). На выходе будет чистая соль не хуже той, что привезли из Малой Азии, а горькая примесь пойдет на удобрения. На остальные деньги накупил хороших шерстяных тканей разных цветов и слитки бронзы. Пришла мне мысль сделать ветряную мельницу с бронзовыми жерновами. Надоело жевать хлеб с песочком.

Вокруг Новгорода много мельниц, как водяных, так и ветряных, но жернова у всех каменные. Горожанам даже в голову не приходит, что можно есть хлеб из чистой муки. Они такую никогда не пробовали, а чего не знаешь, того и не хочешь.

18

Порешав срочные дела, я отправился на местный рынок с тремя артиллеристами, не занятыми на грузовых работах. На нашей лодке переправились на левый берег реки. Гребец остался ждать нас. Иоганн Шварц предупредил меня, что оставлять лодку под присмотром какого-нибудь бездельника, слоняющегося по берегу реки, не рекомендуется. Городской палач трудится без отдыха, отсекая руки и головы, но ворье в Данциге не переводится. По глубочайшему убеждению купца, воруют только славяне. Немцам незачем это делать, потому что все при власти или деле.

Улицы в Данциге вымощены камнем и чище, чем в Париже или Лондоне, что в мои предыдущие эпохи, что в следующие века четыре. Дома из камня и кирпича, но попадаются и деревянные в два-три этажа. Вход с улицы. Окна узкие с деревянными ставнями и расположены высоко. У кого-то застеклены, правда, стекло мутное, у кого-то закрыты промасленной бумагой или белой тканью, у кого-то бычьим мочевым пузырем, у кого-то паюсом — пленкой от мешочка с рыбьей икрой, но в большинстве случаев использовали слюду, которую привозят из русских земель, в том числе и через Новгород, и называют мусковитом. Где добывают — секрет. Скорее всего, на территории будущей Карелии. Она там будет встречаться и в двадцатом веке, когда черти закинут меня в те края.

Рынок находился в центре города на улице Длинной, поэтому назывался так же. С одной стороны границей его служит двухэтажная ратуша из красновато-коричневого кирпича, которая раньше принадлежала Ганзейскому союзу. Как мне рассказал купец Иоганн Шварц, на первом этаже были склады, из которых продавали оптом товары, а на втором — жилые и служебные помещения сотрудников компании. Город выкупил здание, когда купцы построили большие склады на правом берегу реки и перебрались туда. Когда мы пришли, торг уже заканчивался. Я по-быстрому накупил свежего хлеба, фруктов, овощей, пяток живых кур, которых закинули в мешок. На шхуне им свернут головы и сварят в котлах. Отправил артиллеристов с товарами на судно, а сам прошелся по рынку, посмотрел, что пользуется повышенным спросом. Оказалось, что спиртное любого вида и качества. Может быть, потому, что рабочий день подходил к концу, а завтра выходной.

Для тех, кто хотел причаститься на месте, по периметру рынка располагались забегаловки на любой вкус и кошелек. Возле некоторых столики стояли и на улице. За ними сидели компании из рыцарей или сержантов, дули из глиняных или деревянных чаш местное пиво, мутное и быстро прокисающее. Точнее было бы называть его грюйтом (травяным пивом), потому что изготовлено без хмеля из разных трав: полыни, багульника, вереска. В него могли добавить ягоды можжевельника, самые разные специи, кто на что богат, и даже мед. На Руси уже делают с использованием хмеля. Получается тоже мутное, но ядреное, порой градусов за двадцать. Его принято «женить» с вареным медом. От этого и пошло выражение «Мед-пиво пили».

Я высматривал заведение поприличней, чтобы дернуть кружку грюйта, и нарвался на эту компанию из шести человек, сидевшую за тяжелым крепким дубовым столом на улице возле входа в шенке, как сейчас называют небольшие пивные. Это были не простолюдины, но и не знать, иначе бы гужбанили дома. Скорее всего, младшие сыновья, оправившиеся по миру искать военную удачу. Нанимаются на службу к любому, кто будет кормить-поить. Принял их за свиту какого-нибудь сеньора, прибывшего на турнир.

— Эй, ты знатный человек? — обратился ко мне один из них, выглядевший лет на восемнадцать, сидевший с краю обладатель лохматой густой русой шевелюры, которая торчала во все стороны из-под маленькой красной шапочки с фазаньим пером, коричневым с темными продольными полосками, воткнутым за черную ленту тульи.

— Знатнее вас всех вместе взятых. Мой отец был фюрстом и имел четыре сотни таких, как вы, — загнул я.

— Я вызываю тебя на поединок! — тут же радостно заявил он.

— Никто не хочет сражаться с тобой, голодранцем⁈ — подковырнул я.

На турнирах существует негласная классовая градация: богатые меряются силами с богатыми, бедные с бедными. Победителю достаются конь, доспехи и оружие побежденного. Какому богачу охота сражаться с голодранцем, с которого по большому счету нечего взять, а потерять можно целое состояние⁈ Исключение могут сделать для известного рыцаря или сведения счетов. Лохматый решил попробовать второй вариант, взяв меня на слабо́.

— Ты отказываешься потому, что испугался меня! — с презрением заявил он.

— Или потому, что приплыл сюда сегодня на когге, не зная, что здесь будет турнир, и не взял с собой ни коня, ни копья, — спокойно ответил я.

Поняв, что богатой добычи не будет, он пренебрежительно махнул рукой и произнес:

— А-а, тогда можешь валить дальше, нищий сын нищего фюрста!

Зря он это сказал.

— Если ты считаешь меня таким же нищим, как сам, тогда мы можем сразиться пешими. Это будет поединок чести, — предложил я.

— Вот еще! Буду я биться со всяким самозванцем! — презрительно бросил он.

— Значит, ты трус, не отвечающий за свои слова, и не достоин быть рыцарем, — продолжил я топтаться на его самолюбии.

Самое интересное, что его кореша отнеслись к моим словам очень серьезно. Рыцарь может быть невоспитанным неучем, неряхой, дураком, садистом и даже конченым мерзавцем, только не трусом. Эта опция для него заблокирована наглухо. Само собой, у каждого бывают моменты слабости, но об этом никто не должен знать, и уж точно никто не смеет безнаказанно обвинить при свидетелях.

— Я убью тебя, ублюдок (arsch)! — с баварским акцентом прорычал он, побагровев и вставая.

В моменты ярости мы переходим на язык того места, где выросли.

— Ты попробуешь сделать это завтра утром во время турнира. Оружие — меч или сабля и кинжал, — спокойно сказал я и представился: — Меня зовут… — с языка чуть не сорвалось «Корокотта» — … Александр фон Путивль.

— Фридрих фон Швангау, — представился он и заявил: — Я найду тебя утром на турнире, а если не придешь, в любом другом месте и порежу на куски!

Я кивнул и пошел дальше. Общение с самоуверенными идиотами заставляет опускаться до их уровня, а там быстро приживаешься.

19

Ристалище располагалось на пустыре возле города, где в другое время проводятся ярмарки. Это был прямоугольный участок длиной метров сто тридцать на семьдесят пять. Вдоль длинных сторон деревянная дощатая изгородь высотой метр двадцать, чтобы зрители не вломились на поле. На коротких заграждения из жердей с открытым проездом в центре. На ближней к городским воротам сразу перед изгородью три деревянных яруса мест для благородных зрителей. Позади них шесты со знаменами, гербами, вымпелами. В центре над местами для избранных, в том числе над выгороженными для четырех судей, натянут тент на случай дождя. У противоположной длинной стороны были стоячие места для простолюдинов. Разделительного барьера пока нет. Пустырь рядом с ристалищем занят шатрами и палатками, стоявшими почти впритык. Судя по их количеству, здесь собрался рыцарский цвет территорий, подвластных Тевтонскому ордену, и немалое количество соседей.

Я приплыл на лодке с двумя артиллеристами в роли пажей и оруженосцев раньше главных участников мероприятия. Они сейчас на утренней мессе. Обычно справа от центральной трибуны находится вход на ристалище для зачинщика, а слева — для защитника. Поскольку первым как бы считается Фридрих фон Швангау, а подошел со стороны реки ко второму входу. Ждать пришлось полчаса. За это время со всех сторон прибывали зрители. Одними из первых пожаловали жонглеры и шуты и расположились на ристалище возле центральной части трибуны. Без них не обходится ни одно массовое мероприятие. Разве что на казни не приглашают.

Где-то минут через двадцать из городских ворот выехала процессия колонной по три. Впереди оруженосцы с баннерами своих сеньоров, за ними рыцари. Добравшись до ристалища, разъехались к своим шатрам, чтобы подготовиться к турниру. За ними следовали зрители, кто верхом, кто — дамы — в повозках. Все нарядные. На знатных дамах эннены — высоченные головные уборы в виде конусов, иногда усеченных, или труб, с которых сзади свисает прозрачная вуаль почти до земли. Представляю, сколько с ними мороки. Платья из кусков материи разного цвета и длиной до земли, а сверху сюрко и/или плащ, отделанный мехом, в том числе соболями. У нынешних женщин сейчас мало поводов, возможностей появиться на людях и похвастаться своими шмотками. Уверен, что к этому турниру начали готовиться на следующий день после предыдущего.

У входа на противоположном конце ристалища остановилась группа из десятка всадников. Среди них был и мой соперник. Один из его спутников поскакал ко мне на довольно таки приличном саврасом жеребце. Видимо, захватил в бою. Вряд ли младшему сыну отдали бы такого ценного коня.

Поприветствовав меня, он сообщил иронично:

— Фриц был уверен, что ты струсишь и не придешь!

— Его сегодня ждет еще много неожиданных сюрпризов, — усмехнувшись, предположил я.

— Напомни свое имя. Оно не очень привычное, — попросил приятель моего врага.

— Александр фон Путивль, — повторил я германизированный вариант.

— Ты рыцарь? — спросил он.

— Был посвящен четыре года назад сербским рыцарем, попавшим ко мне в плен после сражения у Ангоры, где мы разгромили султана Баязида, — соврал я. — Хотя для поединка чести это не важно. Хватит и того, что я более знатен, чем мой противник.

— Ты воевал в армии Тамерлана⁈ — удивленно воскликнул мой собеседник.

— Командовал тысячей, — подтвердил я.

— Ого! — восхитился он. — Думаю, ты был прав, сказав, что Фрица сегодня ждут много сюрпризов!

Еще минут через двадцать, когда почти все места на трибунах были заняты, ко мне подошел распорядитель — пожилой грузный мужчина, прихрамывающий на обе ноги, из-за чего походка была, как у пьяного в стельку, облаченный в черный широкий плащ с пелериной, подбитый по края беличьим мехом, алый пурпуэн и штаны-чулки в обтяжку, что для его толстых кривых ног было бы приговором, если бы не черные сапоги с голенищами-раструбами длиной выше колена. Нос и левую щеку пересекал по косой старый, побелевший шрам, хотя я был уверен, что этот человек не участвовал ни в одном сражении. У повоевавшего взгляд другой на любого потенциального соперника, даже в мирное время. За ним шел молодой слуга в пурпуэне в синюю и желтую клетку, который с сонным лицом смотрел строго себе под ноги, поэтому, когда остановился, показалось, что сразу задремал, но на повернутую к нему правую руку господина отреагировал сразу, передав черную большую прямоугольную доску, на которой мелом были написаны имена пар, которым предстояло помериться силами.

— Ты Александр фон Путивль, рыцарь, сын фюрста, будешь сражаться в поединке чести пешим на мечах с Фридрихом фон Швангау, рыцарем, — то ли спросил, то ли сообщил распорядитель.

— Да, — то ли ответил, то ли подтвердил я и уточнил: — У меня будет сабля.

— Это неважно, — произнес он. — Ваш поединок будет первым сразу после выступления жонглеров и шутов.

Это известие подтолкнуло меня к мысли продолжить развлекать публику. Вспомню старые добрые гладиаторские времена — превращу поединок в зрелище, которое публика запомнит надолго. Заодно покажу немчуре, что на Руси есть воины, до уровня которых им непростительно далеко.

Мероприятие началось с театрализованного представления. Жонглеры с тряпичными мячами погоняли клоунов, которые, кривляясь, изображали, что хотят украсть пару игрушек. Их сменил мелкий тип лет четырнадцати, который шустро работал с пятью короткими, горящими факелами, заслужив похвалы зрителей. Несколько человек даже кинули ему монеты, и пацан задержался, отыскивая их под дурашливые подсказки зрителей.

Герольдом оказался тот самый сонный помощник распорядителя. Он вышел вместе с тремя трубачами на середину ристалища и, после того, как они исполнили что-то атакующее, объявил, что, так сказать, для разогрева публики сперва будет пеший бой чести. Сразятся два рыцаря, имена которых назвал без ошибок, не забыв упомянуть, что защитник — сын фюрста. В такие поединки судьи не вмешиваются, поэтому герольд, обязанный претворять в жизнь их приказы на ристалище, покинул его, выйдя навстречу моему сопернику.

К тому времени я уже облачился в доспехи. Прозрачное забрало пока что было поднято, хотя через него видно прекрасно. Взяв у своих помощников саблю и кинжал, я пошел неторопливо к центру ристалища.

— Рыцарь, ты щит забыл! — насмешливо крикнул кто-то из зрителей, сидевших на помосте.

Я на ходу повернул голову в ту сторону и громко и четко произнес:

— Щит придумал трус!

Не говорить же им, что мои доспехи надежнее многих нынешних щитов, все равно не поверят, а без него, большого и тяжелого, я буду мобильнее.

Не знаю, слышал ли мои слова Фридрих фон Швангау, но не расстался с прямоугольным кавалерийским щитом, закругленным снизу, не подозревая, что так мне будет легче сражаться с ним. На черном поле был изображен красный медведь, который с длинным и раздвоенным, как у змеи, языком, шагал на задних лапах влево, в прошлое. Для меня он мурмиллон, разве что щит меньше. Поймали германца где-то в баварских лесах и сделали гладиатором, обучив кое-как кое-чему.

Остановившись метрах в трех от идущего соперника, отсалютовал ему саблей. Видимо, такое здесь не принято, потому что Фридрих фон Швангау ответил, остановившись только через два шага. Может, не сразу разглядел, что я салютую. На нем кавалерийский шлем купольного типа бацинет с забралом хундсгугель (собачий капюшон), напоминающим песью морду, из-за чего и получил свое название. Глазницы узкие, чтобы наконечник копья не пролез, поэтому обзор ни к черту. Видишь только прямо перед собой. Что творится сбоку и ниже узнаешь, если повернешь голову или наклонишь. На коне это не так важно, как в пешем бою Левая половина шлема, куда чаще приходится удар вражеского копья, гладкая округлая, а в правой сделаны вентиляционные отверстия. Был у меня когда-то такой, но недолго. Удалив забрало, использовал его, как второй под топхельмом.

Дождавшись ответного салюта, я опустил прозрачное забрало, акцентировав на нем внимание соперника. Надеюсь, решит, что оно из слюды — материала довольно хрупкого, и попробует уколоть меня в лицо. Меч у него широкий у гарды, малость загнутой вперед, и плавно сужающийся к острию. Широкое распространение кольчуг потребовало модернизировать это оружие, чтобы им не только рубить, но и пробивать хауберк. Дол до середины лезвия, которое длиной сантиметров семьдесят пять. Рукоять длинная, сантиметров двадцать, чтобы можно было схватиться двумя руками и ширнуть от души. Навершие в виде колеса, в которое вставлен кусок янтаря. Здесь этого минералоида валом, стоит гроши.

Опуская меч после салюта, Фридрих фон Швангау закрылся щитом и рванул в атаку. Молодой, горячий, спешит побыстрее расправиться с противником. Как я и предполагал, он попытался уколоть меня в лицо. Я отпрыгнул влево, оказавшись за правой его рукой, и звонко шлепнул плашмя лезвием сабли по заднице, защищенной длинным, до колена, хауберком. С первого раза зрители не врубились. Только когда я проделал такое во второй раз, на трибуне послышались смешки, а после третьего еще и издевки в адрес моего соперника. Наверное, слышал он в своем шлеме, не предназначенном для пешего боя, так же плохо, как видел, а второго нет и одолжить не у кого. Его приятели такие же бедные. Уверен, что их родители на один шлем наскребли с трудом.

Фридрих фон Швангау уловил алгоритм моих действий и в следующий раз решил повернуться вправо, поймать меня. Только вот, в отличие от него, я видел соперника очень хорошо и всего, так сказать, от киля до клотика. Заметив, как переставляет ноги, отпрыгнул не вправо, а влево, опять шлепнув по заднице. На трибуне послышался смех и подбадривающие крики. Я в ответ помахал в воздухе саблей: громче, для вас стараюсь!

Так мы и кружили по ристалищу минут десять. Я уходил то вправо, то влево, издеваясь над соперником. Смех, свист и крики зрителей становились все громче и язвительней. Судя по тому, как нервно начал действовать Фридрих фон Швангау, что-то пробиралось и под шлем, а может, просто взбесился, что не может никак дотянуться до меня. Из-за этого уставал быстрее.

Когда он сильно замедлился и потерял страх, уверенный, что и следующие удары будут по защищенной заднице, я решил, что пора заканчивать поединок. Подняв согнутые в локте руки с направленными на врага саблей и кинжалом, напоминая самому себе банделиньеро с парой бандерилий разной длины, шагнул вперед, чего раньше не делал, работая от защиты. Немецкий рыцарь принял вызов и ринулся навстречу. На этот раз я отскочил влево, но не далеко, а налетев на край щита и вогнав с силой в узкую смотровую щель тонкое и длинное лезвие кинжала. Оно воткнулось во что-то твердое, соскользнуло вправо, в глазницу, наверное, и дальше пошло легче. Противник дернулся всем телом от боли и тихо застонал. Я вытянул немного кинжал и воткнул малость правее, после чего выдернул его и отскочил назад влево. Фридрих фон Швангау все еще стоял, опустив лишь меч. Здоровья, видать, много. Вырос где-нибудь в горах, где чистый воздух и свежие натуральные продукты.

На ристалище наступила тишина, неестественная для этого места. Те, кто увидел и понял, что произошло, ждали, что будет дальше, а те, кто не видел, пытались угадать, что случилось, почему соперники стоят неподвижно. Щит начал медленно опускаться. Из руки рыцаря выпал меч. Через несколько мгновений Фридрих фон Швангау, утянутый весом щита, рухнул ниц. «Собачий капюшон» был повернут от меня. Типа глаза бы мои тебя не видели.

Я поднял вверх обе руки с оружием и медленно повернулся вокруг своей оси, замерев лицом к трибуне на минуту или больше. На ней орали не хуже, чем в римском цирке, причем не только мужчины, но и женщины, что казалось неестественным на этом празднике смерти. Опустив оружие и подняв забрало, я отправился к выходу с ристалища. С обеих сторон мне кричали всякие приятные слова. Было за что: повеселил их отменно.

Два артиллериста, согласно предварительной договоренности, вышли мне навстречу, чтобы забрать доспехи и оружие убитого рыцаря. Я остановился, предупредил их, чтобы обратно шли в обход, позади зрителей простолюдинов и по пути не задерживались. У меня, в отличие от них, не было желания смотреть турнир. Навидался в разные времена в разных странах. Гарольд как раз объявлял, что начинается главная часть мероприятия — поединки всадников.

20

Я успел переодеться, но, дожидаясь артиллеристов с трофеями, немного запоздал с отходом к берегу реки, где находилась наша лодка. Ко мне подошел юный смазливый паж с румяным лицом, еще не познавшим бритву, облаченный в бордовую шляпу, поля которой сзади и с боков были загнуты вверх, а спереди торчали козырьком, фиолетовый плащ, подбитый рыжей лисой, красно-сине-зеленые пурпуэн и обтягивающие штаны-чулки. Обут в черно-красные пулены, длиннющие тонкие носы которых были загнуты назад и удерживались в таком положении черными шнурами, завязанными вокруг коротких голенищ. Голову даю на отсечение, что над его нарядом потрудилась дама, путающая яркое с красивым и то, и другое с вкусным. Таких большинство во все времена, но сейчас нет журналов мод, которые будут мешать им развернуться на всю ширину эстетического дальтонизма.

— Сеньор рыцарь, тебя приглашает на трибуну великий магистр Тевтонского ордена Конрад фон Юнгинген, — с важным видом оповестил юнец.

— Зачем? — поинтересовался я, чем сильно смутил его.

Видимо, все остальные, услышав подобное приглашение, тут же бросали все свои дела и мчались на поклон.

— Он хочет поговорить с тобой… Ему понравилось, как ты сражался, — запинаясь, выдал пару поводов паж.

— Когда хотят поговорить, приходят сами, а не присылают слугу, — сказал я. обидев его до глубины души, потому что благородный человек не может быть слугой.

— Я паж его сестры, — чуть не заплакав, сообщил он.

— Ладно, схожу поболтаю с ним, — согласился я, — но придется подождать, когда придут мои люди и скажу им, что дальше делать.

— Великий магистр не любит ждать, — с нажимом проинформировал смазливый сопляк.

— Сынок, ты забыл, что я не подданный брата твоей сеньоры и по рождению намного выше него, — напомнил я.

Мои слова и вовсе вогнали пажа в непонятное. Он-то уверен, что в этих краях нет никого выше и главнее великого магистра, а тут какой-то иноземец заявляет, что это не так. Пришлось ему ждать, когда прибудут мои люди с трофеями, которым я приказал отвезти их на шхуну, а потом одному на лодке вернуться и дождаться меня.

Великий магистр со свитой занимал центральную часть трибуны справа от выгородки для судей и дальше от городских ворот. Как ни странно, дам среди них не было, только рыцари-тевтонцы. Прекрасный пол занимал места слева от судей и справа от воинов-монахов. Меня провели к первому ряду, где, как меня проинформировал по пути паж, сидели великий магистр Конрад фон Юнгинген с младшим братом и первым заместителем Ульрихом, великий маршал Фридрих фон Валленрод, великий комтур Конрад фон Лихтенштейн и казначей Томас фон Мерем. Почему последний без прилагательного «великий», не знаю. Мой провожатый, отнесшийся к этому вопросу на полном серьезе, тоже не смог объяснить.

Конрад фон Юнгинген был высок и худ. Половину вытянутого, узкого лица, что в длину, что в ширину, занимал нос. Глаза круглые, совиные. Усы прямые, а борода клинышком и небольшая. Все члены ордена обязаны носить бороду. Пока не вырастет, не примут даже полубратом, которые задействованы только на хозяйственных работах и службах. Одеты все однообразно: белый плащ с черным крестом на левом плече и черные головные уборы — шляпы, похожие на бацинеты, пурпуэны, штаны-чулки и сапоги. Разное только качество ткани и кожи.

— Подвиньтесь, освободите место нашему герою! — приказал великий магистр тем, кто сидел слева от него.

Братья-рыцари тут же сместились на одно место, а крайний поднялся на ряд выше.

— Фюрстом чего был твой отец? — первым делом поинтересовался Конрад фон Юнгинген.

— Удельного княжества Путивльского, — ответил я. — Погиб в сражении с литвинами и потерял удел. Мать убежала вместе со мной в Венецию, где я и вырос.

— То-то ты такой искусный фехтовальщик! — похвалил он.

— Да, у меня были хорошие учителя, — не стал я скромничать, не уточнив, что самую серьезную подготовку дал мне электронный тренажер во второй половине двадцать первого века, иначе пришлось бы объяснять не только, что такое тренажер, но и что такое двадцать первый век.

— До меня дошли слухи, что ты воевал в армии Тамерлана, — закинул великий магистр.

— Так получилось. Оказался у него после кораблекрушения. Я решил, что лучше быть воином, чем рабом, и дорос у него до командира тысячи, — поведал я.

— Ты принял их веру? — спросил он настороженно.

— Нет, это было необязательно. Я так и остался христианином Восточной церкви. Если ты хороший воин, Тамерлану было плевать на твою национальность и вероисповедание. Разве что совещался и пировал только со своими родственниками и единоверцами, — рассказал я.

В это время с разных концов на ристалище выехали первые два конных участника. Один был в плаще Тевтонского ордена.

— Давай посмотрим поединок, — предложил Конрад фон Юнгинген. — О своих приключениях расскажешь на пиру после окончания состязаний. Ты приглашен.

У немцев сейчас существует групповой бой бугурт и два основных вида состязаний одиночных конных копейщиков: гештех с тупыми копьями для новичков и оруженосцев и шарфреннен с острыми для опытных воинов. Существовали и самые разные вариации, о которых объявляли заранее. На данном турнире все было традиционно. Надо выбить соперника из седла. Если сломали копья, но усидели или вылетели оба, боевая ничья.

Первые пары были с тупыми копьями. Они выезжали на ристалище почти без пауз. Герольд едва успевал объявлять следующих. Два всадника скакали навстречу друг другу, стараясь не столкнуться и выбить соперника из седла. У некоторых получалось, но большая часть всего лишь ломала копья зазря. Герольд остановил соревнования только раз, когда упавший рыцарь не смог встать сам и был унесен слугами. На пиру он так и не появится. Видимо, зашибся здорово.

Затем наступил вторая часть — шарфреннен. Теперь все было медленно и торжественно. Первыми сразились бедные на плохеньких лошадях и не в лучших доспехах. Среди них увидел двух приятелей своего противника. Один из них выиграл бой, смертельно ранив соперника в живот немного выше паха. Обычно целят или в голову, или в живот. В первом случае легче попасть, но труднее выбить из седла, потому что копье часто соскальзывало с закругленного шлема. Во втором мог угодить в луку седла или щит, но если уж попадал в соперника, тот гарантированно слетал с коня и в лучшем случае оставался живым, а счастливчик отделывался синяками и легкими переломами.

Знатные и богатые сражались последними. У них были великолепные, крупные, обученные лошади-дестриэ и доспехи, которые уже приближались к так называемому «белому», когда все тело защищено листовой сталью. Особенно интересно было наблюдать, как шлепается на землю, громко звякнув, это мясо в железе. Мало кто вставал сам, поэтому между поединками были продолжительные паузы, во время которых зрители обсуждали достоинства и недостатки каждого рыцаря. Высказался и я пару раз.

Видимо, мои суждения были точными, потому что великий магистр поинтересовался:

— Часто принимал участие в ристалищах?

— Не очень. Не было времени и возможностей ездить по турнирам, — ответил я.

— Судя по тому, как разделался со своим противником, ты находил и то, и другое, — сделал вывод мой собеседник.

Пеших поединков у меня, действительно, было много. Особенно в бытность гладиатором. За одну жизнь столько не наберешь.

Финальным сражением турнира стал бугурт. С каждой стороны на ристалище выехало по два десятка всадников. С криками и свистом они поскакали навстречу друг другу. В отличие от одиночных поединков, в групповом бою, чем больше шума, тем лучше. Упавшие выбывали, а остальные брали запасные копья, разбивались на пары и сшибались снова, пока не остались двое из одного лагеря, которых и объявили победителями. Они не имели отношения к Тевтонскому ордену, что сильно расстроило великого магистра Конрада фон Юнгингена.

— Погибло восемь рыцарей, включая убитого тобой, что тоже хороший результат, — утешил он сам себя.

Чем больше жертв, тем лучше запомнят мероприятие. То, что так ослабляется военный потенциал, никого не интересовало. Рыцарей, особенно младших сыновей, слишком много, не успевают убивать друг друга.

— Поехали в ратушу на пир, — пригласил он меня.

В Данциге у тевтонов нет замка. Их резиденция километрах в шестидесяти от города и называется Мальборк. Пиры проводятся днем, иначе свечей не напасешься. К тому же, это мероприятие не про жратву, а для решения самых разных вопросов, когда нужна неофициальность.

— У меня нет с собой коня. Приплыл сюда на когге, не зная, что будет турнир. На берегу лодка ждет, — сказал я. — Если не возражаешь, я сплаваю на судно, переоденусь и прибуду в ратушу.

— Поступай, как считаешь нужным. Место рядом со мной будет ждать тебя, — сказал он.

21

На такой случай у меня был с собой, как я называл, пасхальный костюм. Сшили его в Новгороде с учетом местных традиций, которые не сильно отличались от немецких, разве что штаны-чулки и пулены не носили. Считалось, что одежда в обтяжку вызывающа, а носить обувь, в которой трудно передвигаться, просто глупо. Со вторым я был согласен, поэтому полуботинки у меня были с закругленными носами, но сшиты из лучшей, мягкой, козлиной кожи. Нижняя рубаха из синего шелка выглядывала везде, где только позволяла верхняя одежда, сшитая из дорогих шерстяных тканей. Шапка и плащ были с собольей опушкой. На кожаном ремне с золотыми бляшками висел кинжал с рукояткой из грязновато-белой слоновой кости в ножнах из черного дерева с золотыми деталями. Того, что было на мне, хватило бы на покупку хорошего дома в центре Данцига, и это понимал каждый, кто попадался мне навстречу и уступал дорогу. Следом шли три вооруженных артиллериста и слуга Афанасий с моим столовым набором из позолоченного серебра с растительными узорами и цитатами из Корана на арабице, купленные по дешевке у воинов, ограбивших шатер Баязида: кубок, тарелка, ложка, четырехзубая вилка и нож, у которого только рукоятка была из благородных металлов, а лезвие — тонкая полоска дамасской стали. Сейчас на пиры можно приходить со своей посудой, если она дороже, чем хозяйская, но при этом соответствует твоему статусу. Безземельный рыцарь, заявившийся с серебряным кубком, станет посмешищем.

Возле ратуши толпились слуги тех, кто был приглашен на пир. Несмотря на то, что я прибыл на своих двоих, молча расступились, пропуская меня. У богатых свои причуды. Иногда ленятся ездить на лошади, ходят пешком. Я приказал артиллеристам ждать меня снаружи, а сам с Афоней зашел внутрь. Стоявшие у входа десять вооруженных братьев-сариантов тоже пропустили меня без вопросов. В прихожей поджидали двое слуг, один из которых слил мне воду на руки из глиняного кувшина а второй подал полотенце, порядком мокрое. Обычно на входе гостя, в зависимости от статуса, встречает хозяин дома (замка), или его жена, или сын, или, если ты холост или вдовец, незамужняя дочь, или кто-нибудь из старших слуг, если ты слишком ничтожен. Поскольку мероприятие уже началось, меня не встретили, что лучше, чем последний вариант.

Пировали в длинном прямоугольном зале с колоннами с высокими арочными окнами со слюдой в рамах, разделенных на небольшие квадраты, трапеции, треугольники. Стол был буквой «П» во всю длину его и сидели только за внешней стороной. В дальнем конце на возвышении расположилось руководство Тевтонского ордена и, судя по роскошной одежде, местная знать. Все в головных уборах и верхней одежде, несмотря на то, что в помещении было тепло. Возле братьев-рыцарей сидели только мужчины. Дальше могли занимать места женщины, но не по две рядом, потому что все еще ставят одну тарелку для двоих, чтобы дама могла поухаживать за кавалером или наоборот. В проходе между длинными перекладинами стола перемещались слуги, которые разносили гостям блюда на больших деревянных подносах, которые несли по двое, а третий давал гостю то, что попросит, или наливали напитки из кувшинов разной емкости. При этом тех, кто на возвышении, обслуживали другие, и подносы были меньше и из бронзы, и еда лучше, но никого это не смущало. Каждый сверчок знал свой шесток.

Справа от великого магистра сидел его младший брат, а место слева пустовало, поэтому, не дожидаясь указаний распорядителя, я направился к возвышению. Конрад фон Юнгинген увидел меня и помахал рукой. Остальные пировавшие, ненавязчиво, но внимательно, наблюдавшие за ним, уставились на меня, пытаясь угадать, кто этот богач — новый фаворит их правителя? Видимо, кто-то узнал во мне победителя пешего поединка, и эта информация, передаваемая шепотом, пробежалась по сидевшим за длинными перекладинами стола. Я занял место рядом с великим магистром. Мой слуга Афанасий отодвинул к дальнему краю стола серебряную посуду, стоявшую передо мной, чтобы ее унесли слуги, поставил принесенную со шхуны и удалился с возвышения, чтобы ждать моих указаний рядом со слугами других сеньоров. Мои соседи, а слева от меня сидел великий комтур Конрад фон Лихтенштейн, угрюмый тип с обвисшими, бульдожьими щеками и набыченным взглядом исподлобья, оценили по достоинству мой столовый набор.

Оказавшись между двумя Конрадами, я загадал желание, чтобы они сдохли от зависти, и, чтобы это случилось побыстрее, похвастался:

— Раньше принадлежали султану тюрок-османов Баязиду. Захватил в его шатре после победы возле Ангоры.

— Я так и подумал, увидев их каракули, — сказал великий магистр. — Как догадываюсь, добычу вы там взяли богатую.

— После похода каждый воин вел несколько лошадей, нагруженных трофеями, а командиры — целые табуны, — подлил я масла в огонь их жадности. — Моя жена дня три рассматривала и примеряла драгоценности, привезенные оттуда. Жаль, пришлось многое оставить в Самарканде, когда убегали.

— А что случилось? — поинтересовался Конрад фон Юнгинген.

— Подвернулась возможность угнать галеру, добраться на ней до Руси — и я не удержался, — туманно ответил я. — Тамерлан как раз сбирался в поход на Китай — огромное государство на восточном краю земли, а мне захотелось в родные края. К счастью, он умер по пути туда.

В этот момент слуги предложили нам отведать суп из боярышника. Я раньше никогда такой не ел. Оказалось, что ничего неожиданного. От боярышника были только перетертые в порошок, сушеные цветы. Остальное — пюре из пшеничной муки с добавлением коровьего молока и разных специй. После второй ложки я приказал разносчику еды принести мою тарелку чистой.

Мой сосед слева подождал, когда я удовлетворю кулинарное любопытство, и воспользовался наступившей паузой:

— Я много всякого слышал о Тамерлане. Расскажи, каким он был?

И тут меня понесло. Я рассказал о великом эмире, о походах, в которых участвовал, о тактике во время сражений, об отрубленных головах, без которых нельзя было выйти из захваченного города, и высоких кучах из них. Последнее особенно заинтересовало моих слушателей.

— Изверг! — вынес приговор великий магистр.

— Может, он был прав, — не согласился с ним великий командор. — После такой расправы другие города будут сдаваться без боя, не погибнут воины во время штурма.

— Насчет мужчин я поддерживаю, — отработал малость назад Конрад фон Юнгинген, — но зачем убивать женщин и детей⁈

— Да, это уже лишнее, — согласился с ним Конрад фон Лихтенштейн. — А насчет разделения армии на три линии по несколько отрядов в каждом — это интересно. Надо будет при случае попробовать.

— С кем собрались воевать? — в свою очередь поинтересовался я.

Великий командор хотел было по простоте военной сказать правду, но его опередил великий магистр:

— С литвинами. У нас непростые отношения с фюрстом Витовтом. Если до зимы не договоримся, то будем воевать с ним.

А если договорятся, то вместе попрут на Русь. Надо будет предупредить нового новгородского степенного посадника Есифа Захарьевича, чтобы приготовился к встрече гостей.